Семь минут до полуночи

Глава 1. Скамейка у фонтана Скамейка у фонтана пустовала ровно двадцать три часа в сутки. С утра до вечера здесь бродили мамаши с колясками, студенты с пивом и бабки с семечками. К вечеру подтягивались парочки, которым нужно было место, где никто не светит фонарями в лицо. Но в одиннадцать вечера парк пустел. Фонтан выключали, скамейки становились мокрыми от брызг, и оставались только фонари да ветер. Рома пришёл без пяти одиннадцать. Он всегда приходил без пяти. Доставал пачку «Винстона», закуривал и смотрел на стрелки часов ровно до полуночи. Если бы кто-то спросил, зачем он это делает, Рома бы не ответил. Наверное, потому что в остальное время его жизнь была расписана по минутам: работа, сон, работа, редкие встречи с друзьями, которые становились всё реже. А здесь, на этой скамейке, время останавливалось. Ровно в 23:47 она вынырнула из темноты аллеи. Рома никогда не слышал её шагов. Она просто появлялась — каждый раз неожиданно, будто материализовалась из воздуха. Короткое пальто нараспашку, волосы собраны в небрежный пучок, в руке — стакан с кофе из круглосуточной кофейни у метро. — Опять раньше меня, — она плюхнулась на скамейку, поджав ноги и сунув холодные ладони под мышки. — Замёрз как собака. На, держи. Она протянула ему второй стакан. Рома взял молча. Кофе был обжигающим, сладким и немного отдавал картоном — обычная бурда из автомата. Но почему-то именно этот кофе он считал лучшим в своей жизни. — Я не раньше. Я вовремя, — ответил он, делая глоток. — Это ты опаздываешь. — На сколько сегодня? — Четыре минуты. — Фигня. Бывало и на семь. Она улыбнулась — уголками губ, устало, но тепло. Рома уже знал эту улыбку. За три недели, что они встречались здесь, он выучил все её улыбки. Усталая — значит, был хреновый день. Виноватая — значит, она снова поругалась с матерью. Счастливая — такая бывала редко, раза три всего, и каждый раз у Ромы внутри что-то ёкало. — Что сегодня? — спросила она, забирая у него пачку сигарет. — Да ничего. Работа. Начальник взбесился, сдавать отчёт раньше срока. Послал его. — Красиво послал? — Куда подальше. — Молодец, — она щёлкнула зажигалкой, прикуривая. — А я сегодня уволилась. Рома повернулся к ней. В свете фонаря было видно, что глаза у неё красные — то ли от недосыпа, то ли от слёз. — В смысле? — В прямом. Послала начальницу так же красиво, как ты своего. Только она в ответ сказала, что я дура и без её рекомендаций никто меня на работу не возьмёт. Так что теперь я безработная дура с красным дипломом и долгом за учёбу. Она говорила легко, даже весело, но Рома слышал, как дрожит голос. — Найдёшь другую, — сказал он. — Ты умная. — Откуда ты знаешь? Ты даже имени моего не знаешь. — Имени не знаю. А умную видно. Она засмеялась — коротко, будто кашлянула. Потушила сигарету о подошву кроссовка и щелчком отправила бычок в урну. Попала, конечно. Она всегда попадала. — А ты странный, Рома, — сказала она, глядя на тёмную воду застывшего фонтана. — Сидишь тут каждый вечер. Ждёшь неизвестно кого. Я ведь могла и не прийти в первый раз. — Но пришла. — Мало ли. Могла заболеть. Могла уехать. Могла просто решить, что это глупо — встречаться с незнакомцем в парке в полночь. — Но не решила. Она замолчала. Молчал и Рома. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая или полиция, в этом районе всегда кто-то куда-то ехал. Фонарь над скамейкой замигал, будто собирался перегореть, но потом разгорелся снова. — Семь минут осталось, — сказала она, косясь на часы. — Знаю. — Расскажи что-нибудь. — Я каждый вечер рассказываю. — И ничего не рассказываешь. Работа, начальник, отчёты. Ты хоть раз сказал, что любишь? Ну, кроме работы. Рома усмехнулся. Хороший вопрос. Любил ли он что-то? Кофе по утрам. Спать до обеда в выходные. Свой старый диван, в котором продавлены подушки. И её. Вот эти семь минут с ней. — Люблю море, — соврал он. — Давно не был, но люблю. — Врёшь, — она ткнула его локтем в бок. — Я же вижу. Но ладно, не хочешь — не говори. Тогда я расскажу. Она рассказывала. Про то, как в детстве боялась темноты и спала с включённым светом до шестого класса. Про то, как первый раз поцеловалась в четырнадцать и чуть не умерла от стыда. Про то, что мечтает открыть свою кофейню, маленькую, с венскими стульями и настоящим итальянским эспрессо, а не этой бурдой из автомата. Рома слушал. Он всегда слушал, почти не перебивая. Потому что эти рассказы были единственным, что делало его серые будни цветными. Когда часы показали ровно двенадцать, она встала. — Всё, мне пора. — Завтра придёшь? — А ты придёшь? — Приду. — Тогда и я приду, — она улыбнулась той самой, редкой, счастливой улыбкой. — Пока, странный Рома. — Пока, безымянная. Она ушла так же бесшумно, как появлялась — просто растворилась в темноте аллеи. Рома посидел ещё минуту, допил остывший кофе и тоже поднялся. Завтра будет новый день. А через двадцать три часа — снова семь минут счастья. --- Она не пришла на следующий день. Рома прождал до половины первого. Сидел, курил одну за другой, смотрел на часы каждые две минуты. Кофе во втором стакане давно остыл. На третий день он пошёл в кофейню у метро. Девушка за стойкой посмотрела на него странно и сказала, что такая сюда заходит, но уже дня четыре не появлялась. На пятый день Рома понял, что не знает о ней ничего. Вообще. Только то, что у неё красный диплом, строгая мать и мечта о кофейне с венскими стульями. На седьмой день он пришёл на скамейку и просидел до трёх ночи. Фонтан молчал. Фонари мигали. Аллея оставалась пустой. Она не пришла.