Мелюзга.

Лололошка сдал эйдосы Голосу, перешёл уже на 47 уровень, и через некоторое время глаз закрылся. Когда клетчатый это подметил, то сразу понял: пора. Ему давно было тяжело на душе. Друзья отдаляются, вечные проблемы, ссоры, обиды. Обиды на себя, на друзей, на Голоса, на формиков. Лололошка подошёл к вышке и сел рядом. Лёгким движением руки он взял свой «странный меч», который раздобыл... когда? Он уже давно потерял счёт времени. Казалось, время тянется бесконечно, но в то же время пролетает неимоверно быстро. Лололошка закатал рукав на левой руке и посмотрел на неё. Виднелись несколько порезов. Один был сделан из-за исчезновения Ану, другой — из-за ссоры с Айтором, следующий — из-за Голоса, ещё несколько — от тревожности и тошноты от самого себя. Вообще, их было много, но… честно, Лололошка сам не помнил, откуда взялись некоторые. «Я так ненавижу своё существование. Мне кажется, что рядом никого нет из друзей, но как только кто-то показывает мне, что я им небезразличен, мне становится противно от себя. Как я вообще могу думать, что моим друзьям плевать на меня? Они же так много для меня делают, а я по большей части этого не замечаю. Чего я хочу добиться, каждый раз чувствуя себя ненужным? Чтобы за мной бегали каждую секунду и задаривали подарками, уделяли мне всё своё время? Какой же я идиот. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!! НЕНАВИЖУ СЕБЯ! КОГДА ЖЕ Я НАКОНЕЦ ИСЧЕЗНУ? КОНЕЧНО, ВСЕМ БУДЕТ ПЛЕВАТЬ НА ТАКОГО ДВИНУТОГО, КАК Я», — проносилось в голове. Под эти мысли Лололошка начал наносить себе порезы на руке. Сначала один, потом второй, четвёртый, шестой… И наконец восьмой. Рана вышла настолько глубокой, что Лололошка наконец-то смог отвлечься от депрессивных мыслей и вернуться в реальность. В кармане у него где-то завалялся бинт. Достав его, Лололошка быстро перемотал руку, чтобы не заляпать всё вокруг кровью. Глядя на уже пропитавшийся красным бинт, он снова погрузился в размышления. «Меня пугает то, что мне иногда нравится смотреть на каждый свой порез и на каждую капельку крови, которые я сам себе сделал. Я, кажется, окончательно сошёл с ума. Не думаю, что здравый человек станет хотя бы задумываться о таком, не то что делать или даже любить это. Нет, я делаю это не для внимания, я понимаю… Просто…» Лололошка бы продолжил размышлять, но тут его вернул в реальность знакомый голос и чья-то рука, трясущая за плечо. — Твою мать, мелюзга, очнись уже! — кричал Чак, тряся Лололошку. — Ты чего выключился-то? — А? Что?! — дёрнулся Лололошка, быстро отбросил меч в сторону и одёрнул рукав. — Ё-моё, Лололошка, ты чего творишь?! — Чак уставился на него, не веря своим глазам. — Ч-что творю? Чак, ты о чём?.. — Лололошка отвёл взгляд в сторону. Ему не хотелось, чтобы кто-то переживал за него, и уж тем более — знал его секрет. — А вот не надо мне тут! Не придуривайся, я же всё видел! — Чак ткнул пальцем в сторону меча. — Ты ещё меня с пятого раза услышал! Это ж не просто так! Лололошка вжал голову в плечи, спрятав забинтованную руку под мышку другой руки. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Мысли лихорадочно заметались: «Придумай что-нибудь. Скажи, что порезался случайно. Скажи, что это челлендж. Скажи что угодно, только замолчи!» — Ничего это не значит, Чак. Подумаешь, мечом баловался, не рассчитал немного, — голос Лололошки звучал глухо и неубедительно даже для него самого. — «Не рассчитал»? — Чак прищурился. Его лицо, обычно сосредоточенное, сейчас было необычно серьёзным. — Мелюзга, я, конечно, не семи пядей во лбу, но не дурак. Я видел, как ты на это смотрел. И видел твою рожу, когда ты в транс впал. Это не «баловался». Это что-то другое. Давно? Лололошка промолчал, уставившись в землю. Ему хотелось провалиться сквозь неё, стать одним из этих кубиков травы, исчезнуть. Только бы не этот разговор. Только бы не эти глаза, которые смотрят на него не с осуждением, а с каким-то пугающим пониманием. — Лололошка, — Чак вздохнул и почесал затылок, видимо, подбирая слова. — Слушай, я не умею красиво говорить, как Айтор какой-нибудь. Но я вижу, что тебе хреново. Ты последнее время сам не свой. То молчишь, то срываешься. Мы все это видим. — Кто это «все»? — Лололошка вскинул голову, и в его глазах блеснула злость, призванная скрыть стыд. — Вы там сидите, веселитесь. А мне какое дело? Я в порядке. — Ага, в порядке, — кивнул Чак на его спрятанную руку. — Прямо образцово-показательный порядок. Только вот, знаешь, когда человек в порядке, он не сидит в одиночестве у вышки и не режет себя, чтобы заглушить что-то у себя в голове. Слова Чака попали прямо в цель, лишив Лололошку последнего воздуха. Злость схлынула так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь опустошение и тупую боль в свежих порезах, которая теперь пульсировала в такт сердцебиению. — А что мне делать, Чак? — спросил он вдруг тихо, почти шёпотом, глядя куда-то сквозь Чака. — Когда внутри всё так кричит, что аж тошнит? Когда кажется, что ты лишний на этом празднике жизни, и все только и ждут, когда ты наконец перестанешь мозолить глаза? Когда... — голос его дрогнул, — когда ненавидишь себя так сильно, что единственный способ сделать тише этот крик — это сделать больно снаружи? Повисла тяжёлая тишина. Чак молчал, переваривая услышанное. Лололошка уже пожалел о сказанном. Зачем он это вывалил? Теперь Чак точно убедится, что он псих, и уйдёт. И будет прав. — Ладно, прости, чак, забей... Но Чак не ушёл. Он шумно выдохнул, по-своему, по-чаковски, и вдруг хлопнул Лололошку ладонью по плечу — несильно, но ощутимо. — Слушай сюда, мелюзга, — сказал он твёрдо. — То, что у тебя в голове — это болезнь. Как грипп или сломанная нога. Только её не видно. И лечить её надо не мечом. От меча, знаешь ли, бывает только хуже. Рана-то заживёт, а в башке так и останется. Ты это... Ты не один, понял? Мы все, конечно, дебилы ещё те, и у каждого своих тараканов вагон. Но если ты будешь продолжать делать подобное... — Чак запнулся, подбирая слова, — это будет не «плевать». Это будет такая дыра, которую ничем не заткнуть. И мне, и Айтору, и тому же там Рудольфу или еще хрен пойми кому, ты нужен. Не для поддержки, не для эйдосов, а просто так. Ты — наш Лололошка. Тупой, но наш. В глазах Лололошки предательски защипало. Он часто заморгал, надеясь, что Чак не заметит. Но Чак, кажется, сделал вид, что не заметил, промолчал, гад. Он просто сидел рядом, в этот момент. — Давай так, — продолжил Чак после паузы. — Эту хрень мы заканчиваем. Прямо сейчас. Меч свой странный спрячь подальше или выкинь к хренам. И... может, Старине расскажешь? Он у нас умный, много че знает, про психологов этих тоже, наверное. А? Как думаешь, мелюзга? Лололошка молчал, переваривая его слова. В голове всё ещё было мутно и больно, но где-то в этой мути зажёгся крошечный, робкий огонёк. Огонёк, который говорил: «А вдруг и правда? Вдруг есть другой способ?» Он поднял глаза на Чака. В них всё ещё стояли слёзы, но взгляд уже не был пустым. — Чак... — начал он, но договорить не смог. Горло перехватило спазмом. — Да ладно, — Чак неловко обнял его одной рукой, похлопал по спине. — Потом скажешь. Главное, что ты понял. Конец, плачем все.