Потеряшка

      Говорят, чтобы проникнуться Америкой полностью, надо побывать и на Восточном, и на Западном побережье, помочить ноги в обоих океанах и чувствовать единение с большими мегаполисами, полными людей, чувств, эмоций и еды, конечно же. Но в итоге Хван Йеджи осталась один на один с собой в голой квартире в трущобах Нью-Йорка, где ночную тишину часто прорезала сирена полиции, а ей самой приходилось собирать сумку и взлетать по пожарной лестнице на крышу. Поручни скрипели и грозились вырваться из кирпича, но она упорно ползла вверх и ждала, когда очередной рейд закончится, когда она снова станет свободным человеком. Посмеивалась про себя: незаконное проживание в чужой квартиры может дорого обойтись, может, даже жизнью, а она беспокоится, что сорвётся вниз. И так живёт в стране нелегально. И так каждый день трясётся, будто последний раз живёт. А вернуться в родную страну не может.       Отец привёз её сюда. Привёз, расположил, улыбнулся пару раз и оставил, потому что у него срочный контракт — он же военный, он же относится к своей службе с такой любовью, как не относился к жене, что умерла. А потом при исполнении обязанностей погиб и сам. Никто не знал про Йеджи, которой, между прочим, уже семнадцать: она превосходно говорит по-английски, быстро бегает и соображает, не в далёкой азиатской стране, а прямо тут, под боком. Она видела по телевизору сюжет о смерти отца, и как только горечь от того, что Хван осталась в чужой стране одна, прошла, она приняла судьбоносное для себя решение: прятаться.       Йеджи называла себя Тенью: жила в трущобах Нью-Йорка, где можно было просто затеряться, перебиралась случайной работой, если попадалось, и лишний раз старалась не отсвечивать. Ей даже нравилось, потому что всегда хотела попробовать, по глупости подростковой, бродяжничать, а теперь влилась и знает, как надо убегать от полиции. Её жизнь помещалась в небольшой рюкзак, где были документы её и отца, тёплый свитер и небольшая кассета с аудио. Это были не песни, нет. Это были голоса родных: мама, сквозь помехи напевающая ей колыбельную; отец, зачитывающий по бумажке тост на одном из юбилеев; любимая бабушка, диктующая рецепт самых вкусных кимчи в городе. Порой Йеджи брала напрокат, если позволяли деньги, за бесценок плеер, в который можно было вставлять кассеты — они были все грязными, потрёпанными временем и людьми, но только из-за этого она не хотела отказываться от звуков родных умерших голосов. Ей больше ничего в этой жизни не надо было: только немного тепла и чего-то родного, что помогло бы держаться на плаву.       Осень две тысячи десятого года входила в силу. Дни становились короче, холоднее, и ночевать на улице становилось опасно. Один из бродяг как-то сказал ей, что надо искать квартиру, желательно, давно не используемую, но тёплую, и даже показал, как аккуратно взламывать замки. Рассказал, как искать квартиры, в которых давно не живут — в дверях всегда полно листовок, и оставил перед исчезновением свой старый набор отмычек. Йеджи научилась им пользоваться на примере старого кафе «Cow's gross», в котором работала и где не стояла сигнализация, и могла ночами не сидеть на улице, а быть хотя бы в помещении. Она не рассчитывала на помощь от страны, которая лишила её отца, — просто старалась не унывать и жить здесь, пока позволено. Пока её никто не нашёл, можно делать вид, что всё в порядке, прячась то в Гарлеме, но на Конни-Айленде, то в парках. На беспризорного подростка было плевать.       Йеджи давно заприметила одну маленькую квартирку под крышей. Кто в ней жил — она видела лишь мельком, да и то потому, что та девушка работала вахтой: месяц работы — месяц дома. Уезжала неизвестно куда с рюкзаком яркая, счастливая, юная, а приезжала уставшей, с отросшими волосами и без должной улыбки. Вчера эта девушка как раз вновь уехала на месяц — Хван будто чувствовала, знала подсознательно её график, и потому, выждав некоторое время, воспользовалась отмычками, проникая в квартиру и запираясь изнутри. Ровно через двадцать семь дней она уйдёт, потому что ей проблемы не нужны. Она будет питаться на работе, только спать на полу возле кровати красивой девушки, чувствуя наконец-то желанное тепло.       Отмычка открыла двери в мгновение ока, и Йеджи осторожно закрылась на замок, сразу же разуваясь. В прихожей был тёплый пол, что удивительно, и очень чисто — видимо, девушка заботилась об уборке намного больше, чем другие жители Гарлема. В её квартиру было приятно заходить, она пахла так, словно на каждом углу стояли ароматические свечи, но от обилия запаха не кружилась голова. Йеджи осторожно разулась, оставив обувь на коврике у двери, и сбросила пыльную куртку. Вдохнув полной грудью свежего воздуха, она присела около ванной на тёплый пол и прикрыла глаза. Ей будет достаточно и этого маленького уголка, где можно выспаться, несмотря на любые капризы погоды.       Первое время, когда Хван работала в кафе, она не уходила с работы, брала дополнительные ночные смены, отрубалась в подсобке и… Директор просила уходить её домой, но даже в раздевалке она находила часик, чтобы поспать. А потом бродила по стылым улицам Нью-Йорка до начала утренней смены, возвращалась, спала урывками и получала считанные центы, но их хватало, чтобы купить себе хоть что-то поесть. В то время Йеджи себя успокаивала, что это её сознательный выбор — бродяжничать, принимать удары судьбы в одиночку. Она не могла позвонить в Корею, написать, да и в принципе для большого Нью-Йорка стала «китаянкой, работающей в кофейне», «узкоглазой официанткой» и почему-то «нахлебницей», хотя она ни разу денег не просила — сама зарабатывала. С расизмом она сталкивалась часто, её даже это перестало задевать, ну да, есть особенности, есть тонкости, но как же ей было всё равно. Когда нечего есть, тема расизма не особо задевает. Больше волнует вопрос, где раздобыть денег, чтобы хватало и на еду, и на жильё, но, к сожалению, в комплект к каждому мигранту не входит свой домик с садом.       Йеджи проспала пять часов, но чувствовала себя свежей и выспавшейся. Тепло окутывало тело, она сама чувствовала себя прекрасно, будто бы приняла ванну и заново родилась одновременно. Она оглянулась на стену — не оставила ли следов, и широко улыбнулась. Футболка чистая, можно в ней ещё неделю походить и только потом искать прачечную вместе с сушилкой. Йеджи встала на ноги и всё же несмело прошла вглубь квартиры, сверкающей чистотой.       Гостиная была обставлена так, будто вся лавка антиквариата, которая имеется на первом этаже, переехала сюда: люстра разветвлялась по потолку, на полках, деревянных и лакированных, стояли статуэтки и небольшие вазы с орнаментами. Тяжёлые занавески имели зажимы, сделанные под золото, а на белый диван и стеклянный кофейный столик было даже дышать страшно. Йеджи потому не дышала, не шевелилась, а потом и вовсе поняла, что не пойдёт никуда дальше прихожей. Там, у двери, ей и место.       Хван жила таким образом пару дней: уматывалась на работе, покупала еду за несколько центов, пила из крана в ванной и поддерживала порядок в квартире. Она не хотела, чтобы таинственная девушка знала о её нахождении здесь, о её вторжении. Либо же, поняв, что дверь взломана, увидела лишь чистоту и никого более, потому что совесть и воспитание не позволили бы взять нечто ценное.       Дни тянулись, словно резина, и в один из дней, когда Йеджи лежала у двери, она услышала шаги. Раньше такие тоже были, только с периодичностью раз в месяц. Она с ужасом поняла, что хозяйка квартиры пришла. Вахта не закончилась. Что-то произошло.       — Что бездомная делает в моём доме? — ахнула девушка с лёгким акцентом, и Йеджи тут же подскочила, подбирая кроссовки, и забилась в угол. Она была зверьком и не могла даже целиком не могла воспринять картину, что перед ней разворачивалась — лишь урывками. Вот красные щёки, вот перебинтованная правая рука, вот горящие от злости глаза. — Ты кто такая?! Мне копов вызвать?!       — Н-не надо, — Йеджи потеряла дар речи, но быстро его приобрела, — я… я клянусь, я просто переночевала здесь, потому что мне некуда идти…       — У тебя есть родители, — девушка распахнула дверь — показался коридор, в котором никого не было, потянулся холод, — вот к ним и иди! Тоже мне, юные беспризорники, вас столько в этом грязном городе, что я терпела, терпела, терпела и поняла, что готова вас всех вышвырнуть!       Хозяйка квартиры, юная кореянка, разговаривала так импульсивно, с такой отдачей, что у Йеджи задрожали ноги и губы. Ей было больно, но она понимала, что слезами горю не поможешь и ими же никого не разжалобишь. Люди нынче чёрствые, как куски застарелого хлеба, который даже утке в Центральном парке не предложат. Йеджи взяла себя в руки, подняла голову, пока хозяйка краснела от гнева, а потом тихо спросила:       — Если у вас травма и вы правша, вам сейчас не очень сладко. Я… могу ли я предложить вам свою помощь по хозяйству? Я могу работать просто за то, чтобы спать тут, под дверью! Необязательно на кровати… На еду найду, я работаю, просто работаю не на настолько оплачиваемой работе. Я… Я клянусь, я толковая, я помогу, подскочу по первому же зову!       И посмотрела на девушку напротив.       Лицо владелицы квартиры вытянулось. Да что уж там — она обомлела и не нашлась, что сказать. Даже руку опустила.       — Тебе настолько не всё равно на других людей, или ты притворяешься? — с подозрением спросила девушка. — Уж поверь, я чувствую ложь за километр, но ты, кажется…       — Не вру! — воскликнула девушка. — Не вру, не вру и ещё раз не вру! Я просто нуждаюсь в доме. Нуждаюсь в ком-то.       Йеджи сама уже не знала, что говорила, просто качала головой и роняла слёзы, глядя на девушку перед собой. Все её чувства, эмоции были настоящими, неприкрытыми, они читались незнакомкой открыто. И сердце у неё всё-таки не из камня было, а настоящее, людское, из плоти и крови, и билось так болезненно за Йеджи, что со вздохом пришлось сказать:       — Я могу тебя пустить только на пару дней. Понимаешь, мне самой не нравится, что я буду удерживать у себя девочку, которая не является совершеннолетней. Ты ведь явно ещё ребёнок. И где твои родители?       — Мамы нет, папы тоже. Я осталась одна в чужой стране, — и отвела глаза, не желая, чтобы новая знакомая незнакомка увидела слёзы. Но она увидела. — Меня зовут Хван Йеджи. И я чувствую себя слишком потерянной в этом огромном мире.       — Лиа Чхве.       На Йеджи легла хозяйственная часть: ей разрешили разуться и даже дали пушистые тапочки, объяснили, что где находится, и даже поделились одеждой. С новой порцией слёз на глазах Йеджи смотрела на Лию и пыталась не выдать все свои чувства с головой, хотя, казалось, уже во всём раскололась и даже прокололась. Она смотрела на Лию как на богиню, что призвана была растапливать сердца и спасать её из самых тёмных дыр вселенной. И Чхве о многом догадывалась — конечно же, в первую очередь о том, что Йеджи и до этого за ней наблюдала. Незримый свидетель её быта, она присутствовала везде в жизни девушки, которая тяжело работала. Теперь же она будет рядом — и может, это не особо хорошо, но Лиа чувствовала странную гордость за себя и любовь к Хван, что попросила помощи именно у неё.       И ни у кого больше.       Йеджи мешала работу официанткой и мойщицей с делами по дому и очень уставала, по правда говоря. При этом дать заднюю или отказаться она уже не могла — жизнь научила, что надо хвататься за любую возможность, которую только подкинет судьба, и не воротить нос. Смысл тогда был вламываться в квартиру, а после обнаружения проситься помощницей?       А ещё у Лии были смешные брелоки на телефоне-раскладушке, они все звенели и блестели в лучах солнца. Йеджи поверить не могла: у девушки, что часто уезжала, был телефон!.. Ей бы такой иметь, позвонить в Корею, да просить одолжить средство связи стыдно, к тому же звонить не то чтобы в другую страну — на другой материк, через океан! — слишком дорого. Может, и не три её зарплаты, но Лиа спасибо не скажет, сморщится и попросит уйти. А компаньонку она найдёт себе сама, да и то если понадобится — рука приходила уже в норму и тревожила намного меньше, она даже стала больше проводить времени с самой Йеджи, что нарезала овощи на кухне или же чистила ванну.       — Ты меня не ненавидишь за то, что я тебя прошу всё это делать? — задумчиво спросила Чхве. Йеджи замерла, не в силах выдать никакой реакции. — Я про то, что тебе просто нужна была крыша над головой, а теперь ты выполняешь всю работу по дому за меня. За хозяйку этого дома.       — Я бы ещё и деньги тебе платила, честно, — на выдохе сказала Йеджи, — потому что, такое ощущение, никто бы и не стал со мной церемониться — сразу бы сдали полиции, только узнав о факте взлома. А ты добрая. Очень добрая.       — И когда-нибудь это добро меня погубит.       Конечно же, Лиа смеялась, а Йеджи становилось стыдно. Её уже не тянуло, как поначалу, в родную страну, хотелось дотянуть до совершеннолетия и потом заняться документами, соврав, что она только что приехала и её обокрали. До совершеннолетия недалеко, очень даже близко, но терпеть уже невозможно.       — А ты уверена, что тебя не ищут? — спросила Лиа и здоровой рукой налила себе и Йеджи чай.       — Некому меня искать.       Йеджи присела на скрипучую табуретку. Вытянула ноги в домашних штанах с котиками и посмотрела в окно, где уже начиналась суровая городская зима. Серость охватила небо подобно шали, в которую куталась бабушка на последнем году жизни, стал выпадать снег — пушистый, но в то же время колкий, он морозил щёки и не позволял находиться на улице чуть дольше пяти минут. Йеджи, привыкшая к холоду и лишениям, могла стоять на морозе чуть дольше обычных смертных — привыкла, что уж тут сказать.       — Расскажи мне о себе, — проговорила Лиа. Они жили вдвоём уже две недели, но Чхве так ничего и не знала о Йеджи, кроме того, что она несовершеннолетняя бродяжка, у которой явно нет родителей. Только насколько всё плохо, Лиа не знала. — Мы должны уже родными стать, а до сих пор ими не являемся. Расскажи мне, как ты оказалась в Нью-Йорке одна. Расскажи, ничего не тая.       — Я даже не знаю, с чего начать, — Йеджи провела пальцами по кружке и отвела взгляд. — Потому что всё такое… Трагичное в этой жизни. И нет в ней никакого счастья совсем.       — Ты очень пессимистично настроена.       — Моя мать умерла давно, а отец привёз сюда, подписал контракт и вскоре погиб. Привёз он меня тайно, потому что не хотел оставлять одну в Сеуле. В итоге оставил одну в Нью-Йорке. Что то плохо, что это отвратительно. И ты говоришь, что я, девушка, которая слонялась по работам, где брали без документов, спала на улице и умеет вскрывать замки лёгким взмахом руки, настроена пессимистично? Нет, Лиа, если бы я была слабее, поверь, я бы просто свела счёты с жизнью.       Лиа молчала некоторое время, помешивая уже давно растворившийся сахар. Йеджи была ещё подростком — с пухлыми щеками, с нежным взглядом куклы, которую ещё не разбили. Хотя её уже помотало: в глубине зрачков таилась тьма, а весь опыт похрустывал на зубах комками соли. Йеджи пригубила чай и оперлась подбородком о ладонь. Как же ей хотелось к отцу, но как же было сложно его вернуть.       — Ты сильная, — сказала Лиа, — и я уверена, мы со всем справимся.       Йеджи пропала на работе на три дня, вернулась потом погасшая, поникшая, но с деньгами и безграничной усталостью, что не позволила даже головы поднять.       — Меня вновь попросили уйти. Сказали, что придёт инспекция, а мне нежелательно появляться в это время. Они все каждый раз говорят про инспекции, думая, что я не догадываюсь о том, что это может быть уловка. Но я ухожу каждый раз, потому что уже устала бороться. Надо снова искать работу. Я не хочу быть нахлебницей.       Сердце у Лии сжалось, губы чуть поджались: она не могла ничем помочь Йеджи, и даже когда та умывалась, просто стояла в дверях. По радио передавали новые песни Flo Rida, что-то зажигательное и весёлое, дальше последовало интервью, и только спустя десять минут Чхве поняла, почему девушка, так и не сломленная судьбой, стояла, не шевелясь, согнувшись над раковиной. Она плакала — беззвучно, без надрыва, не желая, чтобы момент слабости увидели. И только после этого осознания Лиа обняла её и прижалась, пытаясь хоть чуть-чуть подарить тепло.       — Я думаю, тебе нужен телефон, я куплю его тебе, а также повешу пару брелоков, которые сама делала, хочешь? — шептала девушка, поглаживая Хван по плечам. Только услышав про брелоки, Йеджи стала затихать. — Не плачь, прошу тебя. Даже если нет денег — они появятся, это дело наживное. Нет работы — я помогу тебе со всем, что надо. Главное доверься мне, хорошо? Я не причиню тебе зла.       Действительно не причинит. Просто чуть-чуть ранит.       — Я… попытаюсь.       Йеджи совсем уж несмело доверилась Лие. Как ласковый котёнок, аккуратно, осторожно, она подходила к ней, как к маме-кошке, вставала рядом, когда Лиа курила, дышала сырым нью-йоркским воздухом и смотрела вдаль, на затуманенные улицы. Пускай это были трущобы, но всё равно в окно смотреть приятно, даже очень, несмотря на серость и уныние. Лиа заканчивала курить и тушила сигарету в пепельнице, облокачиваясь на перила и тоже смотря вдаль, и в такие моменты Йеджи понимала: им надо разговаривать. Во что бы то ни стало им надо узнавать друг друга посредством живого диалога, слова должны течь по венам и быть и обезболивающим, и седативным, и противовоспалительным. Воспаление, правда, уже было — разрасталось в теле, в сердце Йеджи, захватывало её ничем не замутнённое, кроме забот о себе и скорби по семье, сознание и заставляло надрывать все самые больные рваные раны, которые только имелись на теле и в душе.       Лиа же, кажется, совсем не замечала трепетного волнения сладкой влюблённости, лишь разговаривала подолгу с Йеджи перед сном или помогала мыть голову. Младшая тогда стеснялась, закрывалась, подгребала к себе пену и не хотела, чтобы Лиа видела её тело. Смущалась, как ребёнок, отворачивалась, но не могла отказаться от лёгкого массажа головы, от ласковых ощущений, которые она получала лишь от мамы в глубоком детстве.       — Хочешь послушать голоса моих родителей?       Это произошло… спонтанно. Лиа уехала, чтобы подписать какие-то документы, задержалась на целый день, успела только поужинать, как Йеджи подсела рядом, ластясь к ней. Она готова была поделиться самым ценным, что у неё есть. Конечно, Чхве могла отказаться, могла сослаться на всё что угодно, но не смогла. Просто в глазах Йеджи увидела, что ей это надо прямо сейчас, что больше шансов она не даст, больше не будет откровений и открытого сердца. Она только кивнула, потому что вслух ничего сказать не посмела, дабы не разрушить атмосферу, и Йеджи аккуратно вставила наушник в её ухо.       Как появился у неё плеер, воспринимающий кассеты? Купила поддержанный на сэкономленные, у тому же совсем немного помогла Лиа, указав на продавца.       — Я у него технику покупала. Можешь брать спокойно — он не соврёт и гарантия у него есть.       Старый поддержанный плеер стал своеобразным подарком от Лии и напоминанием, что теперь семья будет всегда рядом.       В наушнике раздалось шипение, а потом послышался диалог двух людей. Первым вступал женский голос:       — Давай договоримся: Чусок проводим все вместе, нашими семьями. Жаль, что мы принимающая сторона…       — Ничего страшного, мы справимся. Я буду помогать тебе с готовкой.       — А за Йеджи кто приглянет?       — А она будет с нами.       Нежные родные голоса, ещё такие юные, обволакивали Йеджи. В её памяти мама осталась такой же: юной, с высоким голосом и искренним волнением за дочь. После того как они с отцом переехали в Штаты, отец лишь отчасти вернулся к поведению, которое было у него в юности. За некоторое время до смерти все люди меняются и порой не в худшую сторону. Папа стал более заботливым, внимательным, а потом ушёл.       Резко, без предупреждения, без пожелания и завещания, даже без документов, подтверждающих, что Йеджи находится в Америке. Она как тайный ребёнок — никто о нём не знает, а она есть, существует. Останки отца давно переправили в Корею, его похоронили, но не родственники — их и не осталось вовсе, кроме забытой всеми Йеджи. Её и не искали. Но ничего — скоро восемнадцать. Скоро совершеннолетие. Может, и не по законам страны, в которой родилась, но по законам страны и штата, в котором она сейчас находится.       Лиа выздоровела почему-то быстро, но не спешила выгонять свою уже очень хорошо знакомую незнакомку. Не хотела — привыкла, перестала обращать внимания на неудобства и на то, что Йеджи часто ночью плачет, когда возвращается с работы. Ей тяжело работать целый день — оно и понятно, мышцы ноют, не хотят отдыхать, сковываются, и сама девушка страдает.       — Я устала.       Но сказала всё это настолько, чтобы Лиа не услышала. Она и не услышала — стояла спиной к Йеджи и считала дни до момента, когда подруга станет совершеннолетней.       Зиму пережили вместе, бок о бок, будто и не было холода, что терзал душу. Весна пришла с протекающей крышей и новыми проблемами, свалившимися на голову Лии. Её уволили с работы — сказали, что не нуждаются в человеке, который работает в половину силы. Лиа разорвала письмо, проговорив:       — Ну и всё равно. Работать на Аляске — проклинать саму себя и ненавидеть всё вокруг.       Ей нравилось работать: привыкшая к ручному труду, она искала в труде успокоение и не только деньги, но и общение. Плевать! У неё были ещё источники заработка, она играла на бирже и зарабатывала таким образом на крышу над головой. Теперь придётся самую малость ужаться, потому что ежедневно ходить в кафе или заказывать доставку не выйдет. Йеджи она говорить ничего не стала, да к маю она уже всё сама поняла.       — Ну, если есть выбор, где работать, то надо пользоваться, — лишь серо сказала Хван.       Она приобрела такую же привычку, как у Лии: курить длинными вечерами на балконе, когда работа окончена, а завтрашний день кажется далёким. Она смотрела на мир большими, но уставшими глазами, внимала каждому слову Чхве и ждала, когда же ей исполнится восемнадцать.       Исполнилось. Достаточно быстро — в конце мая, когда била полночь, Йеджи улыбнулась и сказала:       — Мне уже восемнадцать. Теперь я официально своя собственная проблема.       Так и получилось, что, только Йеджи исполнилось восемнадцать, она ушла. Ушла, оставив на щеке Лии тёплый поцелуй и тысячу долларов как благодарность. Ни номера телефона, ни чего бы то ни было ещё. А Лиа так и не узнала, что же побудило девушку уйти. И только разрастающаяся в груди горечь потери, как после расставания с первой любовью, преследовала её всё лето.       А осенью они встретились. Случайно. В толпе.       Йеджи обрезала волосы под свежее каре, обрела паспорт и уверенность в себе. Каким образом — она сама не понимала, просто воля случая и капризная удача. Лиа же не изменилась вовсе — как и во внешности, так и в своём напоре. Потому и перехватила бывшую соседку и подругу за запястье, не обращая внимания на то, что кругом сновали люди.       — Прости, — выдавила из себя Йеджи, — я не хотела, чтобы всё закончилось именно так, но я чувствовала, что отягощаю тебя. Чувствовала себя лишней в твоём маленьком идеальном мире.       Они шли вдоль улицы, вынырнув из толпы. Лиа пила кофе из стаканчика, где-то по радио передавали One Republic, а Йеджи, краснея, закусывала губы. Но Лиа внутри её простила давно — понимала, что девушка ни в чём не виновата.       — Дай руку, — Йеджи несмело протянула ладонь, а Лиа вынула из сумки чёрный маркер и быстро написала на коже несколько цифр. — Это мой номер телефона, я сомневаюсь, что у тебя есть мобильник, но позвони мне. И не пропадай.       — Почему же ты со мной возишься? — шепнула Йеджи. — Я думала, тех денег хватит, чтобы я была тебе не должна…       — Не в деньгах смысл, — сказала Лиа, — а в человечности. Ты… Ты мне нравишься, Йеджи. Нравишься тем, сколько у тебя сил было до того момента, как ты от меня ушла. И я уверена, что ты стала только смелее и сильнее.       — Лиа, я…       — Джису.       Вот так и получилось, что Чхве открылась. Даже не первой встречной, а девушке, с которой они делили быт несколько месяцев. Её имя было секретом для всех, она старалась забыть себя настоящую, уехав из Кореи в Штаты, но Йеджи всколыхнула все воспоминания. Школа, университет, неудачная попытка отношений с противоположным полом, переезд и подтверждение своей квалификации здесь, в Нью-Йорке. И теперь она смотрела прямо в глаза Йеджи.       — Ты открылась мне, — выдохнула она, — и я откроюсь тебе. Я убежала, потому что… боюсь. Или боялась. Я боялась своих чувств к тебе, потому что не знала, как ты на них отреагируешь. Я влюбилась в тебя, Лиа… нет, Джису, влюбилась как девчонка и не знала, что мне делать. Потому решила убежать.       — Зря убегала, потому что мы всё равно нашлись. Потеряшки, — улыбнулась Джису и взяла руку Йеджи. — Не убегай от меня больше, хорошо?       — Никогда не убегу.       Лиа поцеловала несмело Йеджи в щёку, а та повернулась. Губы встретились, слегка, обожгли, и Хван вздрогнула, но не отстранилась. Ей было сладко, и она обняла Лию, прижала к себе, зарылась носом в её тёмные волосы, а потом поцеловала сама.       — Может, нам стоит съехаться вновь? — улыбнулась Чхве. — Только теперь ты будешь спать рядом.       — Буду, — шепнула Йеджи, — перееду. Буду стараться не убегать от тебя.       Важное ведь слово такое — доверие. Йеджи дважды доверилась Джису: когда дала послушать голоса родителей и сейчас. И она знала, что больно не будет, ведь всё больное осталось в прошлом.