Трамвай «Желание»

"Утешьтесь следующей банальностью: есть победы, ведущие в тупик, и поражения, открывающие новые пути." — Горькая луна «Я иду завтра к Коневой?» — вопрос этот, состоящий ровно из четырёх слов, по обыкновению глодал меня каждую пятницу с пяти до восьми вечера. Ровно в восемь, как водится, я находил в себе — победным, героическим порывом — силы позвонить. Телефон без труда разрывал пространство длиной в две улицы, и мне доводилось слышать её весёлый, молодой голос, который сообщал, что завтра у нас всё в силе. Заниматься у Ирины Ивановны Коневой в нашем небольшом посёлке считалось признаком большого ума. Я, будучи, по общему мнению, одарённым, получал эту привилегию — да ещё и бесплатно. Всё началось просто, почти буднично. Её подруга, которая приходилась mi cara¹ бабушке моей подругой, попросила меня помочь немолодой Ирине Ивановне с компьютером. Последняя, впрочем, посулила за вспомоществование весьма приличную сумму денег, и я, как и большинство особ моего возраста, взялся за это дело без всякого ропота. Позволь, мой взыскательный читатель, выразить тебе тот тихий восторг, который я испытал при первой встрече с этой величавой госпожой. В свои глубоко преклонные лета Ирина Ивановна водила новенькую Chery, занималась йогой и ухаживала за кошкой Мими и псом йоркширской породы по имени Оскар. Она — богиня среди поэтесс. Более того, Конева идеально знала испанский язык, проработав в юности два года в гаванском филиале КГБ переводчиком, и занималась репетиторством по английскому. Пища для ума, в которой мои сверстные персоны в те времена решительно не нуждались, падала на меня, как из рога изобилия. Благодаря ей я взялся грызть гранит испанского языка с усердием заводной игрушки. Всякая наша встреча начиналась неизменно с чашки чаю — с мятой и зверобоем. Ирина Ивановна услужливо колдовала над плитой, и на глубокой тарелке появлялись маленькие, румяные, как солнечные кратеры, оладьи. На деревянной кухонной полке, где она держала банки с соленьями, коробки чаю и букеты сушёных трав, прежде всего — словно сторожевой образ — стояла на подставке в рамке фотокарточка 10×15, чёрно-белая и слегка выцветшая. Молодой человек, одетый явно не по-советски (то бишь в джинсах и высоких ботинках, да ещё в пальто из «Берёзки»), улыбался во все тридцать два зуба, держа на вытянутых руках увесистую рыбу неопределённой породы. Тёмные курчавые волосы выбивались из-под берета, и лицо его светилось неким простодушным, детским блаженством. Эта фотокарточка заела в моей голове. Прожгла сетчатку, как солнечный зайчик. Наконец, за чаем, я совершил оплошность — зная увлечения моего учителя философией, выпалил с претензией на ум: «А что для Вас Вечность?» Конева посмотрела на меня. Моргнула. Затем подняла голову и взглянула на полку — на ту самую фотографию — и снова на меня. «Вечность началась для меня июньским утром. В Дрездене. В трамвае линии 11, который, пересекая Постплатц, курсировал до Альтштадта». Ирина Ивановна уселась удобнее и глотнула чаю. «Вернувшись с Кубы, мы с коллегами получили путёвки в Дрезден на две недели. То были я — да ещё три моих подружки, заслужившие такую милость за "отличную работу в дружественной стране Куба". Девчонки в первый же наш полноценный день отправились смотреть старый город (тут я, мой друг, прервусь, дабы сделать крошечную ремарку: Альтштадтом в немецких городах и называют исторический центр). Мне же жутко хотелось спать — дорога была долгая — и мы договорились встретиться в одиннадцать утра у Цвингера. Я нахлобучила шляпку из "Берёзки", натянула чёрную юбку с воланами и, выйдя из гостиницы, уселась в трамвай. На галёрке, постукивая пальцами по колену, теснился молодой человек — в коротких брюках, нелепом поло и теннисных туфлях на босу ногу. Ирина Ивановна прокашлялась, подвинула ко мне тарелку с пряниками и затянула: «Так вот, я взглянула. И тут грянул гром контролёра. Вот я всю жизнь благодарю Народное транспортное управление города Дрездена за это содействие. Контролёр сперва подошла к нему. Тот кивнул, слегка тряхнув курчавыми волосами, вывернул карманы, перебирал монетки, бумажки. Мой прекрасный сосед уверял тихим немецким, что обронил билет на пол. Служащая тем временем уже готовилась выписывать штрафную квитанцию. Он потупился, пунцовый от стыда, и мне стало ясно — лжёт. Мы оба склонились к полу, дабы выискать бумажный прямоугольник. Пока никому не было видно, я вложила ему в руку свой билет. — Данке, фройляйн², — наградил он. Юноша выдавил женщине «энштульдигин зи³» и выдохнул. Я же — исступлённая, безумная — схватила контролёршу под руку и громко, по-английски, объявила на всю колесницу: — Я выхожу с Вами! Молодой человек посмотрел на меня карими глазами — как в песне: "две карие вишни..." — с вопросом. Трамвай остановился — и я выпрыгнула. Я махнула моему славному мошеннику рукой. Он обернулся, глядя на меня через заднее стекло — и колесница укатила. Кондукторша же читала мне минут двадцать лекции на ломаном английском о том, что я, как турист из СССР, должна была показать пример социалистической цивилизованности местным, а не заниматься покрывательством». «Вы-таки героиня, — ответил я, чуя, что надо бы ответить: воздух сделался густ, и его можно было черпать ложкой». «Мне всё опротивело. Запах дрезденских булочных, ещё вчера казавшийся райским, теперь вызывал голубую тоску. Я стояла, наверное, минут пять, глядя перед собой. Он был где-то там — мой волшебник в теннисных туфлях — но где... Я доковыляла до места встречи с опозданием на четверть часа. Подружки галдели. Пришлось поведать. Одна долго смеялась: — Это судьба, Ира! Я пыталась нагуляться до забытья. Не выходило. Я зареклась, что увижу его ещё раз. Увижу — даже если на поиски уйдёт весь отдых». «Вы увидели?» «Я пошла в кафе. Сидела с угрюмым видом и думала: надо же мне, сотруднице КГБ, влюбиться в отпуске в немца! Это вздор. Я читала много книг и старалась действовать так, как описано там — но не могла вспомнить, чтобы хоть в одной было написано: "Если вы встретили в трамвае..." Тут меня одёрнула Эля: — Смотри, Ирка, там твой немчик! Мне подумалось, что она шутит. Я посмотрела, куда она указывает. За столиком левее сидели трое: два белобрысых — и один смутно знакомый. С белобрысым я встретилась взглядом. Он крикнул: — Брижит Бардо! Это, вероятно, и привлекло внимание. — Иди давай! — подтолкнула меня Катя. Как малохольная, я приблизилась к столику. — Вы мне билетик должны, молодой человек! — стрельнула я по-русски, уверенная, что он habla только alemán⁴. — Я не билетик должен, барышня, а жизнь, — ответил на том же языке. Я была готова провалиться сквозь землю. — Это как это — жизнь? — Я думал, Вы мне приснились. И спасли меня от полицейского участка. Или Вы — ангел. — Я точно так подумала про Вас, молодой человек, — протянула руку. — Ирина. — Юра. Конев. Он пожал руку. — У вас ещё и имя русское! Как же тесен мир! — У меня родители после войны уехали в ГДР из Харькова. Мама — еврейка, папа — украинец. Он позвал официанта. Вероятно, заказал две бутылки фанты — потому что нам их и принесли. Я оглянулась назад: подруги помахали мне ручками, уплетая ужин. Полночь застала нас на Прагерштрассе. Я вовсе забыла, что такое сон. Юра, наконец, рассказал, что он пианист и недавно кончил консерваторию. Немногим старше меня: мне было двадцать два, ему — двадцать четыре. Я была совсем дура. — Приезжай ко мне. В Союз. У меня тогда была государственная квартира в Сталинграде. Я назвала ему адрес гостиницы — как умалишённая — и убежала в её сторону. Восемь утра. Я смотрю в окно — окна на улицу выходили. Он стоит. Букет пионов. Прибегает Катька. — Да ты у нас теперь без пяти минут гражданочка Германии! — визжала она. Я, по такому случаю, наспех одевшись, выплыла на брусчатку. На другой день он повёл меня в какой-то зал и играл мне «Колыбельную». Я, наверное, сошла с ума. Мне ни Грюне Гевёльбе, ни оперный театр — ничего не было интересно. Я только и считала дни до отъезда». Ирине Ивановне на колени запрыгнула кошка. Та метнула на неё взгляд: «Нет, я не буду тебя кормить!» «Я вложила в карман его брюк листок с адресом. Как глупая. Как будто не учили меня, как нужно вести себя с иностранцами. И уехала. Это было поражение. Через год этот заяц стоял у меня на пороге. — Ты совсем придурок, Юрий Ильич? — говорю. — Или полудурок? — Хоть чугунком назови, только в печку не ставь! — весело ответил он. — Так пустишь? Я, между прочим, герой! Получил разрешение на въезд. Родители даже не ругались. Почти. Я тогда усадила его за стол — в благом ужасе. Человек из Германии приехал сюда. В мою квартиру ворвался. Зачем? — Налить чего-нибудь? — Я пью всё, что начинается на Ш: шай, шнапс, шпирт, шампанское. И, опустив глаза: — Чай. «Вы поженились, как я понимаю, — прервал я». «И более того, когда я привезла Юру в этот дом… — (говоря «дом», Конева рукой указала на стены, нас окружавшие) — родители сказали мне, что я дура. Он сел за пианино. Расстроенное. И заиграл. Мне папа тогда сказал, что ничего лучше в своей жизни не слышал. Конев преподавал в консерватории. Меня сначала перевели на дипсвязь, потом в архив — перемывать кости жертвам репрессий. По утрам он не завтракал. Пил чай. Много вообще и часто его употреблял.Чай ужасно горький — по две чашки, крепкий. Я ему говорила: — Ты печень себе посадишь! — Кивал. А иногда уставится на меня своими глазами. Карими. И затянет что-то... "you're the dawn that raises for me..." В тридцать я родила Олю. Поздний ребёнок. Она придёт из школы — такая же упрямая, в папу. Конь! С порога: — Мама, я есть хочу! Он ей в ответ: — Мыть руки! Один раз Олька разозлилась, руки в боки: — Я не Мыть руки, папа! Я — Оля! Он от смеха чуть не задохнулся. Схватил её на руки и потащил в ванную». «В сорок пять — острая сердечная недостаточность. Время было неспокойное. Его, может, и вытянули бы. Но никому тогда не было дела. Я вырастила дочку. Когда она поступила в университет — продала ту квартиру. Переехала сюда. И пианино даже осталось. Дочь сейчас со своими уж детьми в Германии. Я ездила к ним раньше, до войны. Раз в год. И всё думала — увижу, может, мой трамвай «желание» в музее». «Это… очень красиво… — всё, что я мог выдавить из себя». Примечания: ¹ моей дорогой бабушке (исп.) ² спасибо, госпожа (нем.) ³ извините (нем.) ⁴ говорит только по-немецки (исп.)