Гибкие лозы, мягкие путы

Петля обхватывает оба свободных конца верёвки, стягивает, сводит запястья практически вплотную. Ещё две петли фиксируют окончательно. Мансу укладывает их аккуратно, ровным рисунком, без лишних перегибов и переплетений; выводит свободные концы между расслабленных ладоней. От верёвок его пальцы переходят к коже, и он слышит тихий вздох, невольно сорвавшийся с чужих губ. — Слишком туго? — спрашивает, уже готовый ослабить только что наложенный узел или же вовсе потянуться за ножницами. — Нет, нет, — мотает головой Хёнджун. Мансу видит только его затылок; голос звучит чуть хрипло, когда он тянет: — В са-амый раз. Это заставляет Мансу забеспокоиться. Взяв с тумбочки пластиковую бутылку, он осторожно подносит горлышко к губам Хёнджуна. Тот стреляет в него своими чёрными глазками, улыбается, приоткрывает рот; позволяет влить в себя несколько глотков и облизывает мокрые губы, когда Мансу ставит бутылку обратно. Со стороны это выглядит, должно быть, весьма колоритно. Будто сцена из нового сезона: Кан Пильгу попал в плен к очередному злодею недели, и тот излишне увлёкся, связывая детектива. Вызывающая, намеренно провокационная, из разряда «не верится, что они пустили это по ТВ в прайм-тайм». Особенно пикантная из-за того, что на «хорошем детективе» нет ни клочка одежды. Такие моментально разлетаются в сети на клипы, мемы и нарезки лучших кадров; будоражат старых фанатов и формируют целый пласт новых. Определённо, это разогнало бы рейтинги до небывалых высот. Реальность как всегда расходится с кино: во-первых, слишком уж сильно «детектив» наслаждается своим пленением; во-вторых, слишком уж сильно «похититель» о нём заботится. В реальности они встречаются по доброй воле, а не по указке сценария; Мансу приносит белые хлопковые верёвки, Хёнджун — дорогой крем для ухода за кожей. В реальности Хёнджун, даже связанный, может остановить всё одним только словом. Лим Хёнджун говорит менеджеру, что нашёл хорошего мануального терапевта, после сеансов с которым он чувствует лёгкость во всём теле — и почти не врёт. Ю Мансу говорит жене, что нашёл мелкую подработку, где как нельзя кстати пришлись навыки, связанные с его увлечением — и почти не врёт. Он прячет слишком длинные концы верёвки под плотное плетение на запястьях. Пробегает пальцами по вязи на руках Хёнджуна: по три кольца обхватывают предплечья и локти через равные промежутки, между ними тянется связующая нить, замыкая рисунок. Чистая, возвышенная эстетика; она отзывается трепетом в груди Мансу и приятно тянет горячей тяжестью внизу. — Хочешь посмотреть? — наклоняясь, он шепчет Хёнджуну на ухо. Тот медлит — и всё же отказывается: — Нет, никаких фото. Хватит и того, что я это чувствую. Мансу вздыхает. Он знает, с кем имеет дело — любой неосторожно утекший в сеть снимок актёра непременно обернётся бурей в соц. сетях. И всё же жаль, что тот не может полюбоваться собой в полной мере — это зрелище поистине завораживает. В следующий раз стоит снять не номер в гостинице, а студию с большими зеркалами. Если бюджета Мансу на это, конечно, хватит; если этим займётся Хёнджун, его репутация вновь окажется под угрозой. Он ведёт ладонью выше, обводит голые плечи. Кожа у Хёнджуна нежная и мягкая на ощупь, почти что бархатная, как листья антуриума папи или молодой калатеи; прикосновение к ней — тактильный оргазм, и Мансу не может оторваться, гладит невесомо и трепетно. Старается не вспоминать, что на его собственные руки без слёз не взглянешь; перед «сеансами» он чуть ли не по полчаса втирает в ладони смягчающий крем, тратя больше, чем следует, и всё равно загрубевшие островки в основаниях пальцев кажутся ему слишком шершавыми. Хёнджун, впрочем, никогда не жалуется. Мансу тянет его за перевязь назад, заставляя выпрямиться и расправить плечи; тот прикрывает глаза и почти что стонет, отдаваясь во власть мягких, но прочных пут. — Ты такой сильный, — говорит он, запрокидывая голову. Похвала смущает Мансу сильнее, чем вид чужого обнажённого тела; поджимая губы, он прослеживает пальцами верёвки, которые обхватывают грудь Хёнджуна. Ему хочется сказать, что Хёнджун красивый — тысячи и тысячи раз; что его гибкое несмотря на возраст тело подобно стройному древесному стволу, что легко поддаётся рукам терпеливого садовника; что его холёные руки и изящные длинные ноги подобны упругим лозам, которым с помощью должной опоры так просто придать самые причудливые формы; что его потемневшие, набухшие от желания соски подобны перезревшим, налитым соком ягодам годжи, и так велик соблазн припасть к ним губами, перекатить на языке и вкусить их. Хочется — но Мансу не говорит, потому что это слишком странно; он боится, что Хёнджун сочтёт его извращенцем и никогда больше не напишет, чтобы договориться о следующей встрече. Боится из-за одного неосторожного слова безвозвратно утратить единственную отдушину в череде неудач, преследующих его больше полугода, которую ему едва удалось найти. Поэтому он лишь спрашивает: — Сегодня с ногами? — Да, — немедленно отзывается Хёнджун. Мансу опускает ладонь ниже, по его животу, и останавливается в считанных дюймах от почти полностью вставшего члена с первой прозрачной капелькой, выступившей на конце — свидетельством искренности чужого энтузиазма. — На спине или на животе? — На спине, — Хёнджун оборачивается, лишь краем глаза цепляя лицо Мансу. Он хочет видеть. Наблюдать за тем, как его связывают с сосредоточенностью, граничащей с поклонением. Не споря, Мансу помогает ему развернуться на кровати и лечь. Берёт новый моток верёвки, однако не успевает подступиться, как Хёнджун, поёрзав на простынях — связанные руки упираются ему прямо в поясницу, — со вздохом меняет решение: — Нет, лучше всё-таки на животе. В этот раз. Мансу кивает и подхватывает его за талию, устраивая поудобнее. Подкладывает ещё одну подушку под голову и грудь. Проверяет, не натёрли ли верёвки кожу. Спускается ниже, ниже — к бёдрам. — Приподнимись немного, — велит, прикидывая, как связать ноги. — Согни колени… пока что только правое. Посмотрим… Хёнджун выполняет все его команды так отлаженно, словно только этим полжизни и занимался. Иногда Мансу задаётся вопросом, участвовал ли он когда-либо в откровенных фотосессиях; иногда его праздный интерес заканчивается в анонимной вкладке браузера с неутешительным ответом — нет, кажется, нет, но вот фотоманипуляций с его лицом фанатское сообщество понаделало предостаточно. Первый виток верёвки ложится на бедро, сдавливает аппетитно и туго; обхват, петля, ещё один виток — обвязка постепенно спускается к колену и продолжается дальше, через икры к лодыжке. Там Мансу делает особо прочный узел — обматывает тонкую щиколотку с затаённым дыханием; его так и тянет обхватить губами соблазнительно выступающую косточку, похожую на спящую, ожидающую весны почку в пазухе ветви. Вместо этого он сглатывает и, протянув верёвку к самому началу, закрепляет её на первом витке бедра. Нога полностью зафиксирована: ни разогнуть, ни отвести. Хёнджун чувствует это — слегка шевелится в путах и блаженно вздыхает, утыкаясь лицом в подушку. — Да, да… вторую так же, — просит он глухо. Мансу поддерживает его за пояс, чтобы тот окончательно принял нужную позу — с расставленными, полусогнутыми в коленях ногами, с выгнутой спиной, с выставленной задницей. Открытый и до умопомрачения искусительный; Мансу требуется вся его выдержка, чтобы обвязать вторую ногу точно так же, как и первую. Переводя дыхание, он садится позади Хёнджуна на колени, не в силах отвести взор от получившейся картины. Верёвки — его единственное украшение; белый хлопок — изящество в простоте. Интересно, как на Хёнджуне будет смотреться красный, чёрный, королевский синий; как его стянет грубый волокнистый джут; как его обхватит гладкая толстая проволока, сковывая мягкую плоть и оставляя на коже чуть красноватые вмятины. От таких мыслей ладонь Мансу сама собой ложится на требующий внимания член, массирует через нижнее бельё, которое остаётся последним барьером между ними; однако оно не мешает, наклонившись, запечатлеть поцелуй на отставленных ягодицах, подхватить и сжать их под верёвками, которые ещё сильнее подчёркивают идеальную округлость. Хёнджун отзывается приглушённым стоном и дёргается — насколько путы ему позволяют. — Не дразни, — тянет обиженно, — я почти на пределе… И не он один — однако приготовления ещё не закончены. Выдавив на ладонь лубриканта, Мансу растирает и согревает его, а затем приставляет палец ко входу; от прикосновения тот сокращается и трепещет, а со стороны подушки доносится ещё больше сдавленных всхлипов. Медленно погружается, заворожённый тем, как палец постепенно исчезает внутри Хёнджуна; тот обхватывает горячо и плотно — жадно и нетерпеливо. Мансу же спешить не собирается, двигается внутри него плавно, давит настойчиво и вместе с тем осторожно. Добавляет второй — Хёнджун отзывается тихим шипением; пальцы у Мансу толстые, и даже два — это слишком. Разводя их, постепенно растягивая узкий проход, Мансу чуть сгибает пальцы, вводит глубже — и новый стон не способна заглушить даже подушка. Хёнджун дрожит, натягивая верёвки, и выгибается сильнее, подаваясь навстречу. — Ах, тебе так нравится мучить меня! — восклицает он, когда Мансу, то и дело лаская заветную точку, добавляет третий палец. — Давай же, возьмись за дело как следует! Возьми меня как следует, слышишь? — Слышу, — горло перехватывает, но Мансу не останавливается. Размеренными движениями раскрывает его всё больше, пока свободная рука гуляет по хитросплетениям обвязки. — Я и собираюсь сделать это как следует. Он боится сделать больно. Причинить хоть малейший дискомфорт. Допустить досадную ошибку, которая обойдётся ему слишком дорого. Он хочет сделать всё правильно, довести прежде всего партнёра до того состояния, когда у него начнёт искрить перед глазами от подступающей разрядки — даже если внутри всё горит и командует немедленно бросить эту блажь и отдаться животным инстинктам. Он должен забыть о себе, потому что всё это — не про него. Мансу — всего лишь «садовник», под чьими руками распускается во всей красе редчайший, драгоценный цветок. Густая капля предсемени срывается с напряжённого, подрагивающего члена Хёнджуна и расплывается пятнышком на простыни. Спохватившись, Мансу вынимает пальцы, достаёт чистое полотенце и стелет под него. Хёнджун протестующе стонет, чувствуя пустоту внутри, виляет бёдрами; по его спине прокатывается волна мурашек, когда он слышит звук рвущегося пакетика с презервативом. Нижнее бельё приходится едва ли не отдирать от себя — оно всё липкое, мокрое; Мансу мимолётно радуется, что не забыл захватить сменное. Раскатывает презерватив, наносит ещё смазки — много, больше, чем следует, но так даже лучше. Продев пальцы под верёвку и придерживая Хёнджуна за бёдра, он входит так же мучительно, нестерпимо медленно, как до этого готовил его. Размятые стенки легко поддаются давлению, растягиваются вокруг его члена, сжимаются и пульсируют под аккомпанемент коротких вздохов и постанываний в подушку. Вогнав себя до половины, Мансу подаётся назад, чтобы затем толкнуться глубже — и снова обратно, и снова вперёд, каждый раз заходя немного дальше; от сладостной тесноты и звуков, которые издаёт Хёнджун, протяжных и бесстыдных, у него начинает кружиться голова, и сохранять размеренный ритм сложнее с каждой секундой. Он приподнимается, меняет угол и одним слитным движением входит на всю длину — почти глохнет от смеси блаженного стона Хёнджуна и собственного разогнавшегося сердца, которое грохочет в ушах. И в этот момент он не слышит главного — звука лопнувших верёвок, оборванного поводка. Треска, с которым рвётся тонкая — с бумагу толщиной — человеческая оболочка, и из-под неё проступает животное, которому нет дела до высоких материй — оно хочет простого животного трахаться. Сдавленный, хриплый рык вырывается откуда-то из груди; навалившись сверху, Мансу зубами вцепляется в обвязку между лопаток Хёнджуна. Теряет остатки контроля, разгоняется, вколачивает его в кровать размашисто и отчаянно, хватает и мнёт что под руку попадётся — верёвки, и кожу, и напряжённые мышцы, и истекающий член. Стонет низко, ощущая приближающийся оргазм, толкается хаотично, осыпая чужие плечи россыпью мокрых, смазанных поцелуев. Замирает — ослепительная сверхновая взрывается перед глазами, пронзает всё тело дрожью наслаждения; он изливается, чувствуя, как стенки вокруг него сладостно сокращаются, а по ладони течёт горячее семя Хёнджуна. Голова проясняется быстро. Вслед за блаженством Мансу охватывает страх. Он отпускает Хёнджуна, поспешно выходит из него, избавляется от презерватива и грязного полотенца. Трясущимися руками берёт ножницы. Пара щелчков — и тот плюхается на кровать, наконец способный вытянуть ноги. Мансу не тратит время на долгое развязывание — перерезает петли и отбрасывает в сторону остатки верёвки. Видит покраснения на коже и виновато прикусывает губу. Ещё немного — и от обвязки почти ничего не остаётся. Последними освобождаются руки; верёвка тянется теперь лишь через грудь Хёнджуна — Мансу попросту не может достать до неё, пока тот лежит на животе. — Всё в порядке? — наклоняясь, он с беспокойством вглядывается в чужое лицо с прикрытыми веками. Страшится услышать ответ. Мансу сорвался — вряд ли это сойдёт ему с рук. Хёнджун приоткрывает глаза, фокусируется на нём, а затем, перевернувшись, с удовольствием потягивается, как большой кот. — М-м-м, просто замечательно, — мечтательно выдыхает он, поглаживая остатки обвязки. — Чёрт, давно меня никто так хорошо не трахал, — он облизывает пересохшие губы, и Мансу тут же протягивает ему бутылку с водой. Пока Хёнджун пьёт, он открывает новый тюбик с успокаивающим кожу кремом. Хочет приняться за покрасневшие запястья Хёнджуна, но тот мотает головой. — Не надо, я сам, — отрываясь от бутылки, он забирает крем. Мансу не слушается; пока Хёнджун занят руками, он пересаживается на кровати ниже и берётся за одну из лодыжек. Наносит толстым слоем прохладную мазь на порозовевшее колено, спускается ниже, втирая в раздражённую кожу. Когда доходит до щиколотки, не выдерживает — глубоко вдохнув, целует изящную косточку сбоку. Не отрываясь, бросает взгляд вверх, на Хёнджуна; наверняка выглядит побитой собакой, которая жалостливо выпрашивает снисхождения. Но, похоже, его никто и не думал ругать. На лице Хёнджуна расплывается счастливая улыбка, и Мансу затапливает признательностью и нежностью. — Знаешь что, — в глазах у того мелькает авантюрная, игривая искорка. — В следующий раз попробуем подвесить меня. Ты ведь сможешь? — Если на потолке будет достаточно крепкий крюк — да, конечно, — кивает Мансу. И опускает взгляд, разминая тонкие лодыжки. У него до сих пор в голове не укладывается, почему Хёнджун так доверяет ему. Должно быть, потому что Мансу выглядит и ведёт себя безобидно, а иногда и откровенно жалко. Или потому что Мансу и правда разбирается в верёвках и плетении узлов — годы ухода за растениями в оранжерее сделали его руки привычными к подобной работе, а недостаток знаний он восполняет ночами, штудируя методички по шибари. Или потому что Хёнджун платит за их сеансы достаточно, чтобы не беспокоиться о безопасности. А может, Мансу и правда ему нравится, как знать. Всё равно его не перестаёт изнутри, подобно прожорливой личинке, вгрызающейся в древесную плоть, подтачивать стыд. Хёнджун доверяет ему — а Мансу платит тем, что из раза в раз представляет, как его изнеженное тело обвивает и скручивает в грациозно-неестественной позе жёсткая проволока, которую и согнуть-то можно лишь двумя руками. С такими фантазиями разве заслуживает он хоть капли доверия?