И солнце взойдёт

      – А папа скоро вернётся? – слышится хриплый после очередного приступа кашля детский голосок из-под пары пледов и пухового одеяла: это всё, что в импровизированном лагере смогли найти.       – Завтра. К обеду, скорее всего, – отвечает на автомате, продолжая перебирать оставшиеся упаковки и баночки лекарств.       – Дядя Илья… Но ведь ты говорил это ещё вчера. И позавчера… – пауза. Умная девочка. – Так, когда он вернётся? – настойчивости в Лизе Музыченко было больше, чем в её отце и покойной матери вместе взятых, и умножено на два. Даже не смотря на слабость и практически отсутствующий голос, она продолжает раз за разом задавать вопросы. С того момента, когда девочка только слегла и вокруг неё стихийно организовали медчасть, её рот не закрывался ни на секунду, прерываясь только на громкий кашель и рвоту. Начинали они с историй из детства Лизы, перешли на рассказы про друзей и одноклассников, папу, вспоминали маму, затронули мечты и планы на будущее, пересмотрели их и придумали новые, перемыли кости обидчикам, коих в силу малого возраста было довольно много. Когда воспоминания пошли на третий круг, пришла очередь Ильича говорить. И он говорил. Со скрипом. Тяжело. И стараясь максимально обходить больные темы, параллельно цензурируя то, что нельзя обсуждать с ребёнком.       – Ну, значит, сегодня к вечеру придёт. Эл связывался с Жорой, сказал, что они уже в пути, но там, по дороге, заражённых много, вот они и делают остановки часто, поэтому задерживаются. Ты не волнуйся, твоему папе только дай волю, всех уё… тварей перебьёт. Особенно, зная, что ты его ждёшь, – ухмыляется и, протянув руку, треплет девочку по голове.       – Правда?       – Правда.       – Не врёшь? – детская макушка сильнее высовывается из тёплого кокона, показывая бледное лицо. Смотрит прямо в глаза. Так, что вранье будет считаться преступлением против человечества.       – Не вру.       Он врёт. Не скажешь же ребёнку, что группа не вышла на связь в назначенное время; не скажешь, что никто никому не докладывал, что они уже возвращаются; не скажешь, что, скорее всего, никто уже и не вернётся. Особенно, если один из членов этой самой группы – её любимый папа.  А больше никого у Лизы и не осталось. Поэтому он снова и снова натягивает спокойную мягкую улыбку, треплет по голове, обнимает, шутит, смеётся и говорит-говорит-говорит. Про себя, про лекарства, которые даёт, про коллег.       А потом, пожелав спокойной ночи и выключив свет, идёт в свою комнату, закрывает дверь, достаёт из тайника что-нибудь алкогольное и опрокидывает в себя стакан. «Я устал, мне тяжело, надо расслабиться и уснуть», – будет он говорить себе после первого, да и второго, шота. К концу второй бутылки оправдания закончатся, момент сна уйдёт, сменившись манией, а усталость останется. Как же его всё заебало…       – Ну, хорошо. Спасибо, – Лиза солнечно улыбается, закутывается обратно, отворачиваясь к стене. Зевает, протягивая: – Тогда разбудишь меня, когда папа придёт?       – Обязательно, – кивает, закрывая ящик и направляясь из «палаты». – Добрых снов, Лизун, – закрывает за собой дверь, уходя в собственную спальню.       Железная фляжка холодит нагрудный карман, отвлекая. Сейчас не время: он в общем пространстве, кто угодно может зайти в «больницу» проверить Лизу или его; если Илью увидят пьяным, то долго думать не придётся: либо делись с товарищем, либо тащись на ковёр к Жоре. А уж бывших алкашей, мечтавших о хотя бы одной рюмочке, в лагере много, даже с перебором. Проще было сказать, кто не пил в принципе – Руслан и… Да и всё, собственно. За каждым из них ещё с той, нормальной жизни тянется дорожкой след из опрокинутых пустых бутылок: у кого с молодости, у кого с юности, а кто-то просто Юра. И всё ведь равно каждый из них с такой резкой переменой в жизни справлялся одинаково.       К концу первого года алкоголь в городе стал заканчиваться, как и здоровье пока что выживших, вот и пришлось идти на крайние меры и вводить сухой закон. Общая беда, как известно, объединяет: Крастер начал гнать самогон в тихую за дополнительные порции от Андрея, а тот продавал его Илье за таблетки. И то ли жадность фраера сгубила, то ли просто не повезло, но схема дала брешь.       Сначала ушёл, что иронично, Старый. Громко, долго, и явно оставив яркие воспоминания в головах свидетелей о кровавой пене изо рта и крупных судорогах, заставлявших его биться об бетонный пол, сколько бы ни пытались привести в сознание или хотя бы подложить под голову что-то мягкое. Так и умер: с пробитым затылком, подсохшими разводами слюней на лице и широко открытыми глазами; от сотрясения, превратившего его зависимые мозги в кашу. Даже не от передоза, хотя Андрей очень старался. Он был первым; в тот вечер гнетущая тишина прерывалась лишь громкими всхлипами. Стоило зарыдать одному, как поднимался целый хор из завываний. Никто себя не сдерживал, говорили друг другу соболезнования, вспоминали о нём что-то хорошее, и только Крастер молча стоял в стороне. Покурил, выпил что-то из запасов и ушёл к себе.       Ира тогда долго шипела на Илью, призывая одуматься и бросить пить. Для неё разницы не существовало: что наркоман, что пьяница – итог один. Говорила, что Добрыне нужен отец и она не позволит ребёнку видеть его невменяемым. Прусикин кивал, соглашался, говорил, что понимает и больше ни капли в рот. А потом вставал по ночам, уходил в мастерскую и глушил пару стопок «для крепкого сна». Все это знали, но возразить духу не хватало: каждый справляется по-своему.       Через пару дней не стало и Крастера. Тихо, незаметно, словно и не было Дани никогда. Когда конкретно он ушёл, никто сказать не мог, даже не заметили сразу – просто в какой-то момент поняли, что стало в мастерской слишком тихо и на обедах кого-то не хватает. Сначала пытались организованно найти, бегали, ставили метки на карте, надеялись на что-то. Но к концу месяца обнаружили в соседнем районе кровавое пятно на стене одного из оставшихся домов, разряженное ружьё и следы волочения. Дальше искать не стали, выводы сделали. Было тяжело, но уже чуть легче. Хотя бы труп не видели, за что все молча благодарили Бога: полностью расквашенная дробью голова зрелище всё ещё специфическое, даже хуже передоза, и видеть её перед глазами ночами Прусикин бы не пожелал даже злейшему врагу.       Смелая в те дни долго смотрела на мужа. Молча, внимательно, серьёзно, тяжело. Словно пыталась этим взглядом то ли показать своё отношение к ситуации, то ли просто придавить Илью к полу чувством вины. Конечно же, она была права: пить пора бросать. Тем более, что личный алкомаркет теперь лежит где-то обглоданный.       Так началась завязка. Юра косился первое время, когда протянутую рюмку отталкивали, но вскоре смирился и пошёл искать нового собутыльника. Поначалу ломало, сильно, больно, до скрежета зубов и дрожи конечностей. Срывался на Ирку, Даню, Юру, Мишу, Эла, вообще всех. Особенно на себя. До сих пор в некоторых местах на макушке волосы не растут, напоминая каждому из них о первых месяцах и жертвах.       В последствии становилось всё проще и проще принимать и видеть чужую смерть. Отнести тело подальше от лагеря, по возможности закопать, вернутся, зажечь символически свечку и помолчать с минуту. Уже на автомате, менялись лишь имена.       Когда грипп унёс Иру с Добрыней было совсем легко. Всем, кроме Ильи. В тот момент умерли трое, но дышать перестали только двое. Весь слаженный механизм похорон трещал и грозился обвалится прямо на голову, пока он сидел у пока что тёплых тел. Всего несколько часов отделяли сына от матери на том свете, а Илью – невесть сколько. Выбить достойные традиционные проводы не удалось, кто-то (звон в ушах заглушал все остальные звуки) поддерживающе похлопал его по плечу и прошёл мимо. Отпускать его выносить покойников тоже отказались, мол хватит истерика, загубит либо себя, либо весь отряд сразу, а медика (даже если ты знаешь лишь чуть больше азов первой помощи) терять никто не хотел. Так и остался он сидеть: в пустой комнате, тишине, темноте, разрываемой одной маленькой свечкой. Ему не сказали кто, куда и когда отнёс его семью. Если бы не заправленные наспех кровати, он бы даже не понял.       Слёз не оставалось. Сил тоже. Только пожирающая всё живое внутри пустота, оставлявшая после себя чёрные пульсирующие ненавистью к себе дыры. Он не выходил. Его не трогали в ответ, давали время, чтобы принять. И только тайник в полу заманчиво поглядывал на Илью потрескавшейся скрипучей доской. И он сорвался.       В тот вечер сдерживать и отговаривать никто не решился. Попрятались по своим комнатам да двери закрыли, чтоб под руку не попасть. Кому-то повезло, а кто-то, как Руслан, вернувшийся с дежурства с Данькой (тогда они ещё не отлипали друг от друга), получил с порога в нос и пару тройку обидных слов. Поперечный зарядил в ответ. Раз-два. На том и разошлись. Так сказать, на дружеской ноте. На следующий день Илья вправлял тот самый разбитый нос Усачеву, которому сам и врезал. Обидки не кидали: один извинился, второй сказал, что понимает и готов поговорить, если Ильич хочет. О-о-о-о, а он хотел. Слово за слово, и вот они уже глушат рюмку за рюмкой за «светской беседой».       Тогда Илья впервые услышал это. Хотел ли он знать? Вряд ли. Полезно ли было? Тоже нет. Изменилось ли что-то? Да, блять, ещё как. Смотреть как прежде на Руслана было сложно: левый глаз непроизвольно начинал слезиться, а мозг твердил, что необходимо внимательно следить, заставляя тенью ходить попятам. Но, видимо, недоглядел. А если уж несколько раз проебался, что лучше всего сделать? Правильно, забить на попытки окончательно.       Он вновь стал пить. Безбожно и бесперебойно. Каждый день начинать с рюмки «для настроения» и заканчивать «чтоб спалось лучше». Стало легче? Нет. Значит, нужно больше. Заглушить. Забыть. Уйти хоть на минуту из мира в личную утопию. Иногда даже получалось, но чаще заканчивалось очередным скандалом. Кажется, не осталось в лагере человека, на кого он не вылил дерьмо (пару раз даже буквально). Только, может, Лизу обошёл стороной: ребёнок всё-таки.       Сначала пару раз на неделе: покричать, с утра извиниться и несколько дней играть прилежного. Потом, сохраняя ритуал раскаяния, перерывы сократились до одного дня. Вскоре те и вовсе исчезли, скандалы стали своеобразным сигналом отбоя по вечерам. С недавних пор и будильником. Даже без извинений. Вроде нужно бы привыкнуть, да только Илья всегда знал куда бить, чтобы вывести жертву на эмоции. А какие это будут эмоции, ебать его уже не должно. Вот и получалось, что каждое утро кто-то да приходил в медчасть зализывать раны к такому же побитому, до сих пор пьяному, обидчику.       А потом заболела Лиза. И что-то изменилось. Все удивились, но облегчённо выдохнули, когда увидели Илью трезвым. Поперечный только хохотал, хлопая старшего товарища по спине, мол девчонку скоро можно будет рекламировать как целительницу и «рубить припасы с прихожан за лечение от алкоголизма и прочей хуйни». Всем стало легче, даже Музыченко перед уходом заявил, что со спокойной душой оставляет дочку на Прусикина и теперь всецело доверяет ему самое дорогое, что осталось.       Ильич улыбался, кивал, пряча трясущиеся руки за спиной. Доверяет. А вот он сам себе не доверял, воя от собственной беспомощности по ночам, сжимая в зубах то подушку, то запястье. Юра надеется на него, а Илья ничего не может сделать. Уже второй ребёнок заболел и помочь ему никак не получается. Уже второй родитель потеряет его. Музыченко сильный, он справится, а вот он сам уже не факт. Поэтому держится. Поэтому вновь борется с зависимостью. Поэтому вновь вспоминает слова Ирки. Поэтому вновь вспоминает Добрыню. Поэтому фляга вновь в нагрудном кармане заманчиво плещется. Шепчет. Затягивает.       От одного глотка ведь ничего не будет? Он ведь может позволить себе расслабиться после целого дня помощи Лизе? Совсем немного. Хуже никому не будет, а он вовремя остановится. В прошлый раз получилось же, значит, и сейчас получится. Так ведь?       Озираясь на закрытую дверь, достаёт фляжку, судорожно её открывая. Не поддаётся. Потные руки скользят по резной крышке, не сдвигая её с места. Блять, если сейчас кто-то зайдёт, будет плохо. Да кто зайдёт? Да кто, сука, угодно! Давай же. Протирает ладони о штаны, хватает какую-то тряпку (кажется, это его же майка), пробует снова. Давай-давай-давай! Тихий скрип и крышка отлетает в сторону. Наконец-то! Жидкость давно нагрелась, но это уже не важно. Илья подносит горлышко к губам, запрокидывая голову. Всего один глоток…       – Ильич! – дверь содрогается под очередью ударов о неё. Прусикин давится, проливая добрую часть на себя. –Это, блять, срочно, открывай!       Раздаётся глухой удар, и в комнату вваливается Миша, затаскивая за собой Даню. Ничего не соображающего Даню, повисшего безвольным мешком не его плечах. Всего в крови. Кшиштовский загнанно дышит, трясётся то ли от тяжести туши на себе, то ли от подступающей истерики, бегает глазами по Илье, молча спрашивая решения. Реально «блять».       – Рыжего туда кинь, – кивает на ржавую, «на всякий случай» принесённую из ближайшей поликлиники кушетку. – Будет тут, чтобы Лизу не пугать. Помой руки, будешь помогать. Набери воду заодно в таз и тащи сюда. Живее нахуй! – и Миша ненадолго исчезает в коридоре.       Разрезав штанину и наспех наложенную кривую повязку, осматривает рану:       – Глубокая, но тебе повезло: артерию не задело. Ещё бы чуть-чуть, и тут бы не лежал. Дозер, – оборачивается на вернувшегося друга, – надо рану обработать, будет больно, держи мелкого. Ебло завали! – гаркает на открывшего было рот Поперечного.       Смыть с краёв успевшую засохнуть кровь труда не составляет: Кшиштовский держит крепко, Дане остаётся только шипеть да корчиться. Теперь обеззаразить. Искать спирт долго, открытая и забытая на время фляга ложится в руку как родная. Стоит первым каплям коснуться повреждённой кожи, как у молчавшего до этого мужчины прорезается голос:       – Ай, ебать! – резко рефлекторно дергается в сторону.       – Дозер, крепче, блять, держи!       С боем, но вертящегося во все стороны Даню удаётся хоть как-то зафиксировать на койке, навалившись всем Мишиным весом на бёдра.       – Ладно, осталось немного, Спун, сейчас я буду зашивать, – достаёт иголку, прогревая её над зажигалкой, – потерпи немного и будешь свободен. Мишган, – обращает внимание на Кшиштовского, – доставай обезбол.       – А разве запасов не осталось?       Тишина. Неуютная, гнетущая, напряжённая тишина повисает между ними тремя, сгущая и так спёртый воздух, мешая сделать вдох. Миша отводит глаза, не выдерживая тяжёлого взгляда.       – Что это, блять, значит?.. Вы ж в аптеку ходили! Вы чем там нахуй занимались?! У вас была одна задача – слышишь?!Одна! – найти обезбол, где он, сука?! Кшиштовский, где он?!       – Мы… – мужчина обречённо вздыхает. – Мы не успели полностью осмотреться, твари рядом были, что успели схватить, то и донесли.       – Блять! – зажигалка, кинутая от злости в сторону, отлетает в коридор через полуоткрытую дверь. – Его что, укусили?! – Илья резко отшатывается к комоду у противоположной стены, судорожно начиная вслепую что-то искать в ящиках, не сводя взгляда с кровати.       – Дверь, – Поперечный закашлялся. – Об дверь пластиковую порезался, пока вылезал. Илюх, – смотрит прямо глаза, – я чист.       Миша в подтверждение кивает.       Вдох. Даня чист. Хорошо, да, очень хорошо. Ну, подумаешь, рана странная. Да, может быть она рванная, как от укуса. Ну, мало ли на какой осколок наткнулся. Даня жив. Даня точно не заражён. Даня точно не умрёт. Даня точно не станет третьим больным ребёнком на руках Ильи. Да, точно. Выдох.       – Ладно… Блять, ладно, хорошо! Последние таблетки ушли на Лизу ночью, у неё температура поднялась. Вы новых не принесли. Окей. Значит, будем на живую. Спун, будет пиздец как больно – постарайся уж ногой не двигать хоть сейчас! Если дёрнешься, всё разойдётся, усёк? – и дождавшись кивка, склоняется над раной.       Первый стежок. Игла входит в кожу как по маслу, стягивая полиэстеровой нитью разорванные края. Поперечный жмурится, закусывает губы, воет, стараясь не двигаться. Второй. Наклоняется ещё ближе. Третий. Запах спирта ударяет в нос, забираясь куда-то в глотку, сжимая от желания горло, заставляя мозг так невовремя переключиться. Как же хочется выпить. Руки начинают трястись. Сука, только не сейчас! Четвёртый.       – Хорошо идём, – пытается то ли приободрить напряжённых парней Илья, то ли отвлечь себя. И то, и другое получается плохо. Надо торопиться.       Пятый. Игла входит слишком глубоко и грубо, разрывая и так повреждённый мышцы ещё сильнее. Даня с истошным «Сука!» особенно резко скрючивается, рефлекторно дёргая конечностями, попадая локтем Мише в лоб, заставляя того отшатнуться. И теперь освободившееся от хватки колено стремительно летит Прусикину прямо в нос, что ему остаётся только считать секунды до неизбежного столкновения. Вот сейчас, совсем немного, и…       И чьи-то руки перехватывают Поперечного за голень, прижимая обратно к кушетке. Илья поднимает голову: прямо над ним возвышается широкая фигура Руслана. Они пересекаются взглядами. «Удержишь?» – «Удержу». И Усачев ловко перекидывает ногу через Даню, усаживаясь тому на пах, упираясь руками в чужие бёдра, зафиксировав тело под ним намертво коленями.       – Миш, держи за ноги, – вновь командует Прусикин и, убедившись в надёжности импровизированных «креплений», наконец возвращается к работе. Руки всё ещё трясутся.       Следующие минуты казались вечностью. Данины завывания на фоне позитива не добавляли, но приходилось терпеть. Когда последний узел на бинтовой повязке был завязан, выдохнули все. Руслан спрыгнул на пол, тут же нервно начиная оттирать кровь с рук разбросанными по комнате тряпками. Поперечный распластался на кушетке, тяжело дыша. Кшиштовский медленно опустился на пол, облокачиваясь спиной о стену. Оба напряжённо наблюдают за Усачевым.       – Рус, не ожидал, что ты подхватишь, выручил, – хмыкает Илья, хлопая того по плечу.       – А? – потеряно хлопает глазами Вихлянцев, замирая. – А, да-да, порядок. Услышал крики, решил проверить. И, ну, разве я мог пройти мимо, ха-ха?       – Мог, – на удивление твёрдо говорит Даня. – И, наверное, должен был, а то мало ли Сашенька там один сидит и скучает.       Руслан шумно выдыхает.       – Давай не будем…       – С хуя ли? Нет, давай поговорим, раз уж ты сам ко мне подошёл. А то Ваше Благородие в лагере без няньки не выловишь!       Кшиштовский неожиданно оказывается сзади, слегка подталкивая Ильича в спину.       – Хочу заметить, что именно ты всё это начал, назвав меня подстилкой. Или тебе ещё и таблетки для памяти в еду подмешивать надо, а, Дань? – закипает Усачев, сжимая в руках очередную практически чистую тряпку.       – Подмешивать? О чём ты говоришь, Рус? Никто никому ничего не подмешивал, – сквозь натянутую улыбку шипит Миша, одёргивая друга за локоть.       – Ладно, я, наверное, вас тут оставлю. Постарайтесь обойтись без крови, парни, – Илья показывает большие пальцы вверх, неловко смеётся и пятится к двери. Никто не обращает внимания.       – Чё? Да ты совсем ахуел, пидорас?! Какие нахуй таблетки ты мне там подмешивал?!       Ответ заглушает закрывшаяся дверь. Прусикин выдыхает. Да, беда. Но это явно уже не его проблемы. По крайней мере до тех пор, пока кого-то не пырнут ножом. Надо бы заглянуть к Лизе. Он разворачивается, направляясь к «палате». Кивает, проходящему мимо Саше.       Потом можно и покурить. И выпить не помешает. Да, точно, от одного бокала хуже не будет, а то на трезвую голову нервов не хватит с парнями разбираться.       Блять, куда он дел зажигалку?