Не дай безумию овладеть тобой

Вот он. Старый потрëпанный шкаф ещё советской сборки. В далëком детстве я привык бояться его. Когда мама пела нам колыбельную и уходила, выключая голубой ночник и закрывая дверь, я трясся от страха, глядя на этот шкаф. Он ещё и расположен был в углу комнаты по прямой линии от правого края изножья моей кровати, так что, засыпая, я неизбежно смотрел на него. Временами мне казалось, что кто-то смотрит на меня оттуда. Этим шкафом наша семья не пользовалась ещё со времëн моего прадеда. Не принято было. Вокруг шкафа ходили дурные поверья локального уровня. Настолько дурные, что никто не решался даже выбросить его, ведь для этого пришлось бы коснуться его руками. А началась история с деда. Он однажды увидел, как его отец запихнул туда что-то. Какой-то клетчатый мешок. Потом вскрылось, что далëкий предок моего отца был серийным убийцей, а в старом советском шкафу он прятал тела своих жертв; возможно, так было удобнее для него, пока он не решил, что с ними делать. Ох, если посмотреть в его досье, запылившееся на выцветшей от созерцания целой эпохи бумаге, то откроется, что для каждой жертвы у него был свой способ заметания следов... Некоторые настолько тревожные и отталкивающие по своей сути, что я сразу о них предпочёл забыть, даже когда во взрослом возрасте услышал сплетни дальних родственников, подслушавших что-то в своё время, каждый от собственных вездесущих родителей. С тех времëн поменялся ремонт, назначение комнаты, многие вещи были перетасованы словно в колоде карты; лишь один предмет мебели остался. Как память, возможно? Дань суевериям. Отца моего деда, конечно, посадили, а его самого пристроили под опеку дяде и тëте, которые потом, в свою очередь, решили переехать в этот дом. Возможно, видели, что племяшка скучает по родной улице, друзьям со двора и парадной школе буквально в следующем квартале от дома. Школа ведь в то время рядом с оригинальным домом моей семьи была "что надо": знающие толк в завоевании интереса детей учителя, дружелюбные одноклассники в основном из благополучных семей, дружба с которыми являлась сказкой и неплохие учебники. Сейчас же та образовательная площадь немного утратила свои первоначальные качества, поскольку многие из учителей, преподававших в то далëкое время, состарились и ушли на пенсию, а их заменили те, для кого образование учеников всегда отходит на десятый план, уступая смехотворной зарплате на первом, насущным проблемам на втором, сплетням на третьем, а на всех остальных словно по пирамидке их личным представлениям о том, как надо воспитывать детей (только вот их воспитание зачастую шло вразрез с программой предмета, о котором они должны были вещать с научной точки зрения). Какими бы ни были причины возвращения любящей дедовской семьи сюда, исход был один – через смену поколения появился я, и мне пришлось расхлëбывать это решение. Как в отношении шкафа, так и в отношении любимой школы. Конечно же, меня определили именно в ту самую школу. Многие учителя не взлюбили наш класс сразу по тогда неизвестным мне причинам, и я рос сорванцом. Как мне потом стало понятно, нелюбовь вызывали дисциплинарные проделки некоторых учеников, не то чтобы серьëзные (постоянно опаздывающая девочка в полосатом свитере из неблагополучной семьи, заикающийся вследствие травмы мозга пацан с настолько густой причëской, что она лезла ему на глаза, девочка в короткой юбке, в остальном учившаяся неплохо, да паренëк с длинными золотистыми локонами...), но мнение о нас как о классе уже сложилось. Под негатив не попадала лишь пара зарекомендовавших себя отличников. Но это отнюдь не значило, что они были паиньками. Поначалу я был тихим, однако мне тоже часто доставалось за других, поскольку наш класс не славился дружностью и внешне добрые люди были готовы подставить тех, кто им не нравился особенно сильно. И за ошибки одних худшим классом называли всех, параллельно занижая оценки за любую незначительную фигню. Усвоив это, я стал хулиганить, чтобы хотя бы заслужить такое отношение и не отставать от тех, кого считал тогда крутыми борцами с системой. В то время мой класс, как и многие другие в целой школе, делился на сплочëнные и не очень группки, тесно общавшиеся меж собой и не принимавшие никого боле в свои "ряды". И так случилось, что моя кривая дорожка привела меня к двум другим обделëнным вниманием, предметам разочарования взрослых: молчаливому и глупому коротышке Семëну и высокому да задиристому Кириллу. Семëн любил шутить глупые шутки, а Кирилл не боялся спорить с учителями в открытую. Мы образовали закадычное трио, и у меня появилась своя родная группка. Нас всех первоначально объединила, как ни странно, любимая на троих игра в жанре ужасов, страсть к насмешкам над теми, кого мы считали недостойными по чертам стиля и наружности, да любовь к разыгрыванию учителей. Сейчас, вспоминая те времена, становится и стыдно, и смешно. Ужасные ощущения. Но, как бы там ни было, хотя бы у меня были друзья, с которыми я весело проводил время и каждый день планировал очередную шалость. А вот касаемо шкафа... С ним мне было гораздо сложнее справляться. В школе меня словно окружал совсем другой мир, я как будто был на иной планете. Даже порой, вспоминая шкаф, пока находился в школе либо на встрече нашего маленького клуба троих друзей, я и забывал, что так сильно боюсь его. Возможно, даже смеялся над своими страхами и дурными поверьями моей семьи. Но когда я возвращался домой, в свою комнату, бездна этого шкафа словно смотрела на меня, пока я нарочито занимался своими делами. Из-за этой нарочитости и пострадала моя учëба... Отчасти. Я тратил уйму времени на то, чтобы просто забыть о своëм деревянном скрипучем кошмаре. О, а кошмар был. Однажды мне приснился слишком реалистичный сон, с ощущениями и осознанием, коего я не наблюдал в обычных своих серых и мало чем цепляющих сновидениях. Я увидел тогда, как лежу на своей кровати, потом слышу скрип и медленно и осторожно, как олень в зарослях, встаю... На ватных ногах подхожу к этому шкафу, открываю его. Встретила меня там только темнота и глубина чего-то неизвестного и отдающего металлом и влажностью, словно внутренности чудовища. Я стою, как заторможенный, не в силах пошевелиться. Потом оттуда вынырнула костистая рука с хищными серповидными когтями, схватила и утащила меня вовнутрь, в самую глубину застывших кошмаров прошлого, готовых поглотить незадачливого меня. Я не разглядел лицо существа, но чувствовал взгляд из бездны, что только сильнее пугало. До этого и после мне никогда не виделось во снах чего-то настолько же явного и осмысленного. Нет, правда. Я почти физически ощущал на себе взгляд... Нет, даже несколько взглядов, возможно, десятки, из этой бездны. И когда я проснулся, на тех местах, за которые ухватилось чудовище из сна, кожа покрылась мурашками и едва-едва посинела. Тем же утром до меня докопался один из моих друзей. – Хей, Альбертыч, чего такой хмурый? Никак призрака увидел? – дружески толкнул меня в бок Кирюша. – Ты сегодня какой-то сам не свой. Однако я молчал. Мне не хотелось просвещать его о своих страхах. Мне самому в какой-то степени было смешно от них. – Не хочешь говорить? – глаза Кирюши недобро сверкнули. Было видно, что ему не нравилось моë состояние и отказ объяснять его. Но докапываться дальше он не стал, за что я в тот момент ему был благодарен. Мои друзья иногда замечали, что в некоторые дни я слишком нервный даже для нашего зашуганного класса. Я мог грызть ручку (стыдно сейчас в этом признаться, да и тогда я ненавидел свои зубы за это), бегать глазами по окружению, словно мой мозг видел на окраинах взора далëкие тени, тянущие к нему свои длинные пальцы... Но больше всего моих закадычных друзей удивляло то, что я мог слишком сильно сорваться на какой-то из наших жертв. Ох, жертв буллинга было много... Частенько мы даже у мальчишек из младших классов отжимали вещи, и некому было за этим проследить. Потому что выбор наш всегда падал на тех, кто больше остальных боялся ответить. Это довольно простая формула: если ребëнок нервный, отчуждëнный и легко внушаемый, то нам было просто запугать его или наплести историю про голодного котëнка где-то возле дороги, не предъявляя доказательств (ссылаясь на то, что котейка привык только к нам троим, и чужаков не потерпит; ещё желательно было добавить к этому какое-то таинство, по типу что кот не совсем обычный, дабы у мальца сформировалось чувство собственной важности, и он сам отдал нам свою еду, которую якобы можно скормить животному). Но таких у нас было всего двое. Чаще мы просто запугивали, либо заманивали пацана в укромное место (как в школе, так и за её пределами) и прессовали. Надеюсь, понятно, о чëм речь под "прессовали". Никто не дружил с ними, и им некому было рассказать. А бывало и так, что сама классная отмахивалась от тех, кто всë же преодолел страх старших. Потом мы узнавали, и мальцам влетало по полной, и после этого они уже точно навсегда замолкали о нашем маленьком "симбиозе". Однако ж среди наших "подопечных" в школе, на которых мы и держали свой шаткий авторитет, основанный на слухах и дерзости, было больше всего сверстников. Однажды, кстати, Кирилл не выдержал и накричал на меня. Ему надоели мои недомолвки. Произошло это в один солнечный, ничего не предвещающий день. Однако мне не следовало быть сегодня особенно молчаливым и отказываться от очередного коллективного нападения на вон того знакомого нам голубоглазого первоклассника в помятой рубашке и со скудным домашним бабушкиным завтраком в контейнере. У него родителей не было. Я сказал "Что-то не хочется", но оказалось, что не хотелось мне уже четвëртый день. Я и забыл. – Как это понимать, дружбан? Ты всю неделю как опущенный ходишь. Нельзя так. Это все остальные должны ходить опущенные, – поначалу мягко завëл разговор он. – Это из-за того же, из-за чего тогда? Ну, в тот раз, когда ты с утра молчал, а вечером не явился на наш запланированный спидранчик по резиденту ивэ... Или как его там, я не знаю английский. Сëма без тебя играть даже не сел, прикинь. – Мне... Жаль. У меня голова болела, – уже чувствуя нарастающую неловкость, отмахнулся я. – Ты мог бы предупредить! – эмоционально возразил мой школьный друг. – Так ведь дела не делаются, понимаешь? Я молчал. Мне не хотелось распинаться ему о своих убогих страхах, но и придумать ничего правдоподобного не мог, кроме того, что у меня болела голова. К слову, так оно и было: придя домой, у меня разболелась голова из-за нахлынувшего на меня стресса, и в итоге я отрубился на целый день. В принципе, в тот момент мои реальные ощущения, видимо, были не лучше, раз я так ничего и не придумал, и стоял, понуро опустив голову и хмурясь, словно пристыженный. На самом деле меня просто раздражала ситуация и я чувствовал щемящую вину перед друзьями за то, что заставил их пройти через это. Так дела действительно не делаются. – Подумай над тем, чтобы поменять своë отношение, – сердито закончил мой друг. Потом прозвенел звонок, разлучивший нас. Весь оставшийся день я тогда не разговаривал с друзьями. Придя домой, я взглянул на злосчастный шкаф и горько вздохнул. Я знал, что не смогу ни за что преодолеть свой страх. Оставалось только бесконечно стараться отвлечься от него, что я уже и делал. Я боялся этого шкафа. Жуть как боялся. В детстве и даже раннем подростковом возрасте я верил во всякого рода чудовищ и призраков, мне всегда казалось, что из зияющей чëрной пустоты между скрипучими дверцами старого шкафа на меня прыгнет нечто невообразимое и порвëт меня на куски, либо же утащит туда, во тьму, и никогда не выпустит. Я не рассказывал родителям о своих переживаниях, потому что боялся. Но не только страшного монстра из неизведанной гущи мрака, которую укрывали от глаз лишь две хлипкие дверцы. Мне было страшно получить их реакцию. Я знал, что пацаны не должны быть трусами, и молчал. Кроме того, я хотел казаться брату крутым, поскольку равнялся на него. В отличие от меня, он был отличником и имел более высокий авторитет в нашей школе, несмотря на то, что я общался больше. Однажды старший брат даже случайно узнал о моей фобии. Он увидел мои детские рисунки, на которых я изображал свой кошмар из шкафа. Он обнял меня и сказал: – Ты же храбрый, просто представь, что этого монстра можно победить. Он питается твоим страхом, и тебе всего лишь нужно больше не кормить его. Легко, правда? – и я увидел его фирменную харизматичную усмешку. Усмехался по-доброму, будто бы понимающе. Больше мы с ним на эту тему не говорили. Я порвал все свои рисунки. А потом мы незаметно для себя выросли. Брат нашёл себе девушку и переехал от нас. Несколько лет после этого потребовалось и мне, чтобы закончить школу и поступить в универ, а там уже и нашлось подходящее общежитие. Утопая в студенческой жизни, я забыл о своих страхах и былых привычках. Со временем я понял, что вëл себя деструктивно: пытаясь самому не прослыть изгоем, я унижал других, так еще и коллективно. Со времëн своего окончания любимой школы я часто ходил на собрания выпускников; на одном из таких я извинился перед одноклассниками, которых тогда унижал. Судьба младшеклассников мне не была известна; мы больше не виделись, о чëм я не сильно жалею. Признаться, было бы стыдно посмотреть в глаза ребëнку, которому, вероятно, собственноручно оставил детскую травму на всю оставшуюся жизнь. Почему за все те годы не выбросили прочь проклятый шкаф или хотя бы не разобрали его на детали – я не спрашивал. Мне и так забот хватало, бояться каждую ночь, что из него выползет аспид или ступит на пол зубастый монстр. Но думая об этом сейчас, вопрос у меня всë-таки назревает. Он ведь был вековым, сломанным и не использовался ни для каких нужд, поскольку мог развалиться от комбинированного веса всей одежды из плотной ткани или складирования других вещей. Быть может, то было простое суеверие. В конце концов, люди, а тем более целые семьи, не потерявшие своей давней истории, могут быть суеверными? Я где-то слышал, что суеверия могут передаваться из поколения в поколение. А может обернуться и так, что дело как раз в давней истории. Возможно, старый шкаф с облупленной краской служил связующей ленточкой с тем далëким временем, когда ещë стоял советский союз, так любимый поколением миллениалов, и трава была зеленее, солнце светило ярче, а свобода каждого и единство всех были главным приоритетом в жизни любого русского человека. Как бы то ни было, у бездействия всегда один исход: происходящее явление становится впитавшейся в ткань чьей-то реальности константой. Так же некоторые люди хранят на память некоторые вещи из прошлого, только чаще это сувениры либо старые-престарые игрушки. А вот у моей семьи была страшная игрушка. И не переделали его по той же причине: не было желания осквернять реликвию. Но вот теперь, когда моих родителей больше нет в этом мире, я имею полное право распоряжаться тем, что мне завещано, да как мне вздумается. Но перед этим я наконец-то открою этот шкаф и со страхами детства будет окончательно покончено. Но... Что же меня останавливает?

***

Спустя несколько дней я наконец-то пересилил себя. И, если честно, лучше бы я этого не делал. Застарелые дверцы распахнулись, открывая мне обзор отнюдь не на чëрную бездну без конца и края. Внутри был обычный... Шкаф. Всë по местам: крепление для вешалок, короткие полочки и дощатые стены шкафа. Всë как и надо... За исключением одной детали. По внутренностям шкафа были то приколоты к стенкам подобно распятию, то лежали в неестественных позах изуродованные тела маленьких животных. Их порой пустые глазницы таращились на меня в ответ. Тут были, казалось, все виды, которые я вообще знал. Я никогда не был знатоком животных, даже не думал о них ни коим образом, но зрелище меня потрясло до глубины души. Что за больной ублюдок вообще мог додуматься до такого? И главное зачем?.. Привыкшие к тени шкафа глаза мои встретило ужасное зрелище... Среди убиенных было несколько мышей, и все они были выпотрошены, их сгнившие иссушëнные внутренности были выложены на пяти точках на полу, а давно засохшая кровь чертила на полу звезду. Что за бред, кто вообще занимается таким? Сатанизм – это сказки, и ради сказок отнимать жизнь, и не одну... Бред, просто бред. Но самое ужасное – не это. Их глаза. Они были вытащены без единой вéнки чьей-то ювелирной рукой и искусно заменены на чëрные или красные пуговицы. Это очевидно делал какой-то ненормальный, чтобы посмотреть, как будет выглядеть живое существо с пуговицами вместо глаз. Уже не живое. В шкафу были захоронены не только тела мышей. Были там и освежëванные белки, превращëнные в месиво с засохшей кровью воробьи, голуби, у которых кто-то поменял местами крылья и головы, что смотрелось отторгающе сюрреалистично. У некоторых птиц больной садист вывернул наизнанку кожу, и из-за сетей застывших во времени сосудов они напоминали пожухлую кору деревьев. Но даже это ещё не всë. Самая ужасная деталь – это то, как они были, так сказать, "сохранены"... Живодëр использовал весьма практично точный способ сделать то, что сделал. На некоторые тельца, по ощущениям, лишëнные жизни позже остальных, была натянута сухая, пропитанная химическими солями, тонкая кожа, причëм волоски были зачастую сбриты, раз уж они не сохранились под воздействием всë той же химии. Это выглядело как какой-то жуткий костюм, небрежно натянутый на совершенно не подходящее ему тело; помятый и дырявый в области глаз. Значит, он ещё и экспериментировал. Какая же тварь. Мне не то, чтобы было не всë равно. Просто это мерзкий поступок. И, видимо, не зря я так долго боялся этого шкафа. По крайней мере, не такой уж я и глупый был.

***

На время я остался в унаследованном мною домишке. Мне было некомфортно находиться здесь по понятным причинам, но уехать так просто от воспоминаний я пока что не мог. В конце концов, со страхами детства покончено, да и кроме этого ужасного шкафа было много хороших моментов в моём детстве. Кто ж знал, что всë так обернëтся... Я встал с дивана. Бездумно листать новостную ленту в телефоне на протяжении долгого времени было не в моей привычке. Я решил, что раз уж остаюсь здесь ненадолго, неплохо будет осмотреть дом на предмет ностальгии или чего-нибудь ещё интересного. В конце концов, свободного времени у меня образовалось много из-за каникул после сессии. Может быть, так я смогу добыть хоть какие-то наводки на того, кто сотворил тот ужас. Спустя пару часов копания в своих старых вещах, лихо раскиданных по закрытым коробкам и ящикам, я не нашëл ничего интересного. На стороне брата – только наше с ним фото, несколько забытых запылившихся книг по естествознанию (никогда не разбирался в естественных науках, зато он их очень любил, особенно химию, даже поступил куда-то, что связано с химией, название настолько сложное, что я даже не запомнил), расчëска, единственная игрушка-машинка и школьные принадлежности... Не считая, конечно, его коллекции наклеек и марок, в чëм я тоже ничего не шарил. У меня в школьные годы вообще не было устоявшегося хобби, кроме времяпровождения со своими плохими друзьями. А сейчас я даже не знаю, где они. Наши пути разошлись ещё давно. И у меня нет повода, чтобы написать хоть кому-то из них. Теперь мы чужие люди. И, возможно, навсегда такими останемся. Ведомый меланхоличными размышлениями (спасибо старым вещам брата), я решил выйти во двор нашего дома. Как раз ту часть, куда я в детстве никогда не ходил, так как там не было ничего интересного. По бокам у нас небольшой палисадник, спереди главный вход, украшенный навесом с витыми опорами. А позади – чëрный вход и заросли довольно высокой травы, потому что там давно никто ничего не проверял. Я выбрал именно это место ради уединения. Ещё я читал, что зелёный цвет успокаивает, так что почему нет? Мне этого хотелось после увиденного не так давно. По крайней мере, я так думал. Но ступив на участок примятой травы, окружающий дверь, я... Удивился, мягко говоря. В замкнутом пространстве, образующем своеобразный внутренний дворик (огороженный с трëх сторон сплошными стенами металлического высокого забора, края которого здесь вплотную смыкались с углами дома), я не увидел ни единой ожидаемой травинки, хотя в детстве, на моей памяти, их здесь было много, как и насекомых. Я боялся насекомых. Но теперь эта боязнь, видимо, потеряла смысл. Земля здесь была мëртвой и, похоже, убитой. Всюду здесь стоял затхлый запах каких-то давно рассеявшихся испарений. По умершей почве текли ручейки зловонной жижи, похожей по своей густоте на какую-то... Жидкую соль? А запах и свойства химические. Я мало что понимал в тот момент, но стало как-то противно. Я захлопнул дверь и вернулся в дом. Сегодня же я уезжаю.

***

В сводке новостей я заметил громкий заголовок: "Пойман серийный убийца". Там был указан мой город. Открываю новость. 17 доказанных жертв. А на фотографии задержанного был мой брат.