Вечность в режиме ожидания

Он всегда возвращался на рассвете. Маринетт слышала, как бесшумно открывается окно его спальни — через стену от её комнаты, в восточном крыле, которое давно обещали отдать под библиотеку, но так и не отдали. Она не спала. Она почти никогда не спала, когда его не было в поместье, хотя она по всем законам должна была спать в своей комнате, с плотно задёрнутыми шторами, которые не пропускают солнечные лучи. Но.. Адриан скользил по карнизу с грацией, отточенной веками, но Маринетт всё равно знала каждый его шаг. Сначала лёгкий стук — он ставил ногу на каменную кладку. Потом едва уловимый скрип старой рамы. Тишина. Она лежала, глядя в высокий потолок, расписанный сценами охоты, и представляла, как он сейчас стоит у окна, прикрыв глаза, всё ещё чувствуя на коже ночной воздух, пропитанный запахами города — бензином, цветами из чужих садов, дымом и... людьми.. Клан Агрест был одним из старейших. Их особняк на окраине города возвышался над лесом, в который давно никто не ходил, как укор всему новому, временному, смертному. Для смертных особняк был легендой, о нём с течением времени даже говорить перестали. Здесь чтили традиции, здесь не смешивали кровь, здесь помнили имена охотников, убивших их предков. Адриан должен был ненавидеть людей. Должен, но не обязан. И именно поэтому.. Адриан обожал к ним сбегать. Маринетт не осуждала. Она вообще никогда его не осуждала. Как можно осуждать солнце за то, что оно греет? Как можно осуждать ветер за то, что он дует? Она любила его так давно, что уже не помнила, каково это — не любить. С детства, когда их поставили рядом на уроке фехтования, и он, вместо того чтобы ударить, поправил ей хват на рапире. С тех пор они были неразлучны. Маринетт — из обедневшей ветви, которой позволили жить в особняке скорее из милости, чем по праву, и Адриан — наследник, будущее клана, золотой мальчик с зелёными глазами. Они понимали друг друга с полуслова. Никогда не ссорились. Адриан был единственным, с кем она могла молчать часами, и это молчание не было тягостным. И он был единственным, кому она никогда не говорила о своей любви. Потому что знала: это разрушит всё. Их дружбу. Их лёгкость. То, как он улыбается ей, запрокинув голову, когда она рассказывает очередную нелепую историю про что-то. А теперь ещё и это. — Она сегодня снова говорила о своей бабушке, показывала семейный альбом, представляешь? — Адриан сидел на подоконнике в её комнате, запустив пальцы в волосы, и улыбался той самой улыбкой, от которой у Маринетт внутри всё сжималось. Маринетт представляла. Она много чего представляла в последнее время. — И что тебе так нравится в этих.. людишках? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти насмешливо. Получилось, кажется, не очень. Адриан повернул голову. В лунном свете, падающем из окна, его кожа казалась фарфоровой, а глаза — почти прозрачными. Красивый. Слишком красивый. Как всё, что принадлежало клану Агрест. — Нетти, ты не понимаешь, — мягко сказал он, — в них столько... — Крови? — она ухмыльнулась, и это был рискованный ход. Она знала, как он реагирует на это слово. Адриан вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но Маринетт заметила. Она всегда замечала. — Жизни, — поправил он тихо. Маринетт отвела взгляд. Она знала эту смертную. Знала, потому что однажды, не выдержав, последовала за Адрианом. Нарушила все мыслимые правила, рисковала быть замеченной, рисковала всем — только чтобы увидеть ту, ради которой он каждую ночь уходит из дома. Девушку звали Хлоя. Она была внучкой охотника. Не просто охотника — легенды. Того самого, чьё имя до сих пор произносили в клане шёпотом, того, кто убил прабабку Адриана серебряным стилетом, окроплённым святой водой. Хлоя жила в маленькой квартирке в центре, работала в какой-то кофейне и понятия не имела, кто такой Адриан на самом деле. Для неё он был просто странным парнем, который появляется только по ночам, никогда не пьёт кофе и слишком вежлив для современного мира. — Опять ты? — фыркнула она в тот вечер, когда Маринетт пряталась за углом, вжавшись в каменную стену и молясь всем тёмным богам, чтобы её не заметили, — слушай, у меня нет времени на твои ночные прогулки. И вообще, странный ты какой-то. Бледный.. как вампир. Адриан улыбнулся. Он всегда улыбался, когда она так говорила. — А ты боишься вампиров? — Боюсь? — Хлоя закатила глаза, — я их ненавижу. Мой дед всю жизнь на них охотился. И меня учил, когда я была маленькой. Твари бездушные, кровопийцы. Знаешь, сколько они народу погубили? Маринетт тогда показалось, что её сердце — которое, вообще-то, биться даже никогда не начинало — пропустило удар. Адриан слушал. Кивал. И в глазах его была... нежность. — Твой дед, наверное, был храбрым человеком, — сказал он. — Был, — отрезала Хлоя, — пока один из них не добрался до него. С тех пор я знаю: никому из этих тварей верить нельзя. Все они — исчадия ада. — Даже те, кто не пьёт кровь? — Особенно те, кто не пьёт, — фыркнула она, — значит, скрывают что-то. Притворяются. Адриан ничего не сказал. Просто стоял и смотрел на неё с этим своим выражением, от которого у Маринетт внутри всё переворачивалось. А потом Хлоя ушла, даже не попрощавшись, и Адриан остался один. Стоял под фонарём, и тени ложились на его лицо так, что он казался призраком. Своим собственным призраком. Маринетт вышла из укрытия. — Она грубая, — тихо сказала она. Адриан вздрогнул, обернулся. Увидел её — и улыбнулся. И от этой улыбки Маринетт стало больно. — Ты следила за мной? — Ты каждую ночь уходишь. Мне стало интересно. — Нетти... — он вздохнул, — она не грубая. Она живая. Понимаешь? В ней столько огня, столько страсти. Она ненавидит нас — и это честно. — Она ненавидит тебя, — тихо сказала Маринетт, — если бы она знала... — Но она не знает. И никогда не узнает. Это... это единственное место, где я могу быть просто Адрианом. Не наследником клана, не вампиром, не врагом. Просто парнем, который приходит поболтать, избегает солнца и которому не нравится кофе. Они помолчали. Маринетт смотрела на Адриана. — Ты влюблён в неё, — сказала Маринетт. Это был не вопрос. Адриан опустил взгляд. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах. — Она никогда не примет тебя, — продолжила Маринетт, голос дрогнул, но она справилась, — никогда. Она внучка охотника. Она будет ненавидеть тебя, если узнает. А если не узнает... что это за любовь, Адриан? Любовь, в которой ты не можешь быть собой? — А ты? — вдруг спросил он, поднимая глаза, в них плескалась такая знакомая, такая родная теплота, — ты принимаешь меня? Маринетт замерла. — Я... мы же друзья. Мы всегда были друзьями. — И поэтому ты никогда не говоришь мне, что я делаю не так? Никогда не споришь? Всегда рядом, всегда готова выслушать? — Это плохо? — Это... — он запнулся, — это слишком хорошо, Нетти. Слишком правильно. А с ней я чувствую, что живу. Понимаешь? Что я не просто кусок мрамора, который научился ходить. Маринетт промолчала. Она понимала. Она всегда понимала. И именно поэтому ничего не сказала. Не сказала, что для неё он — не мрамор. Что для неё он — воздух, свет, сама возможность существования. Что она любит его так, как вампиры вообще не должны любить — отдавая всё, ничего не прося взамен. Вместо этого она улыбнулась. — Идём домой, Адриан. Скоро рассвет. Он кивнул, и они пошли обратно — бесшумные тени среди теней, двое вампиров в городе, который спал и не подозревал, кто бродит по его улицам. А утром Адриан снова будет сидеть на подоконнике и рассказывать о ней. О Хлое. О том, как она сегодня снова говорила о своей бабушке и друзьях. О том, как она фыркнула, когда он сказал, что не пьёт кофе. О том, как она ненавидит вампиров. И Маринетт будет слушать. И кивать. И улыбаться. Потому что это всё, что она может для него сделать. Быть рядом. Всегда. Даже если для него она — всего лишь друг. Всего лишь Нетти. Всего лишь та, кто никогда не скажет правду. Потому что правда убьёт их дружбу. А без дружбы с ним у неё не останется ничего..