Человек с планеты Мелмак

1993 год

Москва

Когда кто-то спрашивает Ваню о его первом воспоминании, на ум приходит пустота. Полночь, и сгустившаяся тишина в комнате, где стоит его кроватка и зеленый треснутый циферблат, бездушно отмеряющий секунды маленькой точкой посерёдке: тик-так, тик-так. Хлопок входной двери вырывает мальчишку из сна, на кухне заканчивает программу передач старенькое радио, вот-вот заиграет гимн, и трансляция прекратится. Сон улетучивается, и Ваня надсадно ревёт, ведь перед глазами всё ещё стоит монстр из страны Подкроватии, которым его так любит пугать соседский Илюха, пацан на пару лет старше. Илюха — его лучший друг. Они вместе смотрят «Ну, погоди!» и «Кота Леопольда» на новеньком соседском телике — о таком Ваньке остаётся лишь мечтать, играют с дохлой кошкой во дворе. гуляют за гаражами, когда Илюхина мамка не следит за ними в окно, и строят шалаш внутри облезлой железной горки. Когда идёт дождь, и на улицу не пускают, они сидят на подоконнике и считают брошенные во дворе шприцы. Это тоже весело, но не так, как строить шалаш. Но сейчас к Илюхе нельзя. Одеяло, вмиг ставшее жарким, падает с ног, и Ванечка тянет руки прямо в чернильную пустоту. — Ма-ма! — задыхается он от слёз. — Ма-ма! Ну где же она? Встать на ноги, покинуть безопасное убежище очень страшно — ведь чудище, по Илюхиным словам, забирает маленьких мальчиков и девочек каждую ночь. Вчера, вот, и к нему приходил, но Илюха умный и дал поганцу любимую обертку от «Турбо». Ванечке «Турбо» ещё не покупают — зубы испортятся, мал ещё, да и рубля лишнего нет, как говорит ему папа. Поэтому откупиться нечем.  — Мама, мама, ты где?! Ванечка кидает взгляд на циферблат и ревёт пуще прежнего. Закончился день, и зеленые цифры поменялись на четыре нуля, похожие на дырки от квадратного бублика. Ванечка боится, когда на часах появляются эти нули. Это значит, что папа ушёл на завод, а он снова остаётся один. Мама, по папкиным словам, сегодня не придёт. Как и вчера, позавчера и поза-поза-поза-вчера, мама обещала прийти к ужину, но снова осталась на работе. Ванечка ещё так мал, но уже очень не любит эту самую мамину «работу», ведь если бы не она, мама непременно осталась бы, выключила противное радио и спела ему песню мамонтёнка на ночь. Ему было бы так хорошо в её тёплых, пахнущих кипячёным молоком и мылом руках. Почему у Илюхи мама дома, а у него — на этой ужасной работе? Вот бы поменяться с ним мамами, хоть на денёк, на разочек хоть! «Ну и дурак», — сказал бы ему Илюха, — «кто же мамками меняется за просто так? Вот за Турбо — да-а-а-а…» Вздохнув, он всё-таки касается ступнями паласа и нетвёрдым шагом плетётся на кухню. Папка наверняка оставил ему на утро бутерброд с колбасой, и самое время поглазеть на него — так сосет в желудке вместо сна. Папка готовит плохо, и на ужин у них почти всегда макароны, слипшиеся и серые, как в садике, когда его туда ведут. Но в садике ещё и кисель, а то и яблоко к полднику дают, — у папки на то денег нет. Почему так, ведь они оба с мамой ходят на работу, Ванечка не знает. Колбасу он решает оставить на завтра и съесть с макаронами, а хлеб мажет запрещенным настрого сливовым вареньем, которое заныкал у себя под матрасом. Варенье вкусное, пальчики оближешь — Ванечка вдруг вспоминает, что его принёс какой-то мамин друг. Или папкин. Он не помнит. Вот бы к нему ещё и киселя…! Кухонная плитка отражает свет от тусклого фонаря, единственного горящего во всем их огромном дворе. Как страшно Ваньке в её толстых стенах, но как вкусен бутерброд! Булка с вареньем заканчивается до обидного быстро. Жаль, что на неё не купишь фантики от «Турбо» — тогда бы он точно-преточно поменялся с Илюхой мамками. Главное, чтобы её тоже звали Ира, и руки у нее пахли мылом, которым она моет голову по утрам… Ванечка возвращается в комнату, шикает на всякий случай на подкроватное чудище, и быстро-быстро летит в постель, стараясь не касаться ступнями пола. Так его точно не схватят за ногу! А там и утро, и папка вернется, и в садик, может, его снова поведут. А если нет, то можно будет попросить, чтобы снова пришёл тот мамин друг, и принёс к варенью киселя, такого, какой им дают на полднике. Ванечка закрывается одеялом до ушей, оставив снаружи лишь прорезь для глаз, обещает себе не бояться и засыпает, размазывая по щекам слёзы. Когда Ваню спрашивают, что такое «красота», он вспоминает своих родителей. Они вообще у него очень красивые — и мама, вся такая ладная, маленькая, с волосами до плеч, всегда завитыми страшными горячими щипцами, — и папка, высокий, кудрявый, почти как мама. Ванька тогда всё спрашивал, не боится ли папка щипцов, а тот почему-то хмурился и не отвечал. Говорил только, что выкинет «к чертям эту блядскую порнографию», и злился пуще прежнего. Папка тогда уже ушёл с завода, и по ночам теперь сидел на кухне, поглядывая на часы — как Ванька туда не сунется, так папка и сидит. Пришлось забыть и про варенье, и про колбасу. Правда, у него под матрасом ещё остались ссохсшиеся его остатки — те он и сосал, когда жрать хотелось невыносимо. В холодильнике у них к тому времени не стало почти ничего. Иногда Ванька видел, как папка доставал из-под раковины стеклянную бутылку, глотал из неё, сгорбившись на стуле, и вздыхал, до того, видимо, была противная там вода. Он пробовал спрашивать, зачем папка из неё пьёт, когда можно выпить воду из-под крана, но тот, конечно, не отвечал. Временами, когда дома появлялась мама, Ванин папа расцветал. То и дело подходил к ней, все смотрел на неё, как Ванька смотрит на свои фантики от «Турбо». На столе появлялись пельмени, забытые во время жизни с папой ёжики в томатном соусе, и даже квадратные сосиски, которые Илюха называл бумажными. Вот кто дурак, так это он, а Ванька лучше стащит пачку, пока они ещё в холодильнике. И тащил — под матрасом росла гора невыкинутого мусора, но к счастью, никто в его царство не лез. Мама готовила суп и кипятила бельё на плите, пела что-то вроде «плачет девушка в автомате» и «посмотри в глаза», крутила свои кудряшки горячими щипцами и просто была мамой. Она гладила Ваньку по голове, спрашивала, чему он учился в садике, пока её не было, и обещала, что непременно сводит Ваньку в зоопарк — совсем скоро, когда приедет из новой «командировки». А папа всё хмурился и хмурился… — Мам, а ты принесешь мне киселя? — Какого киселя, малыш? — мурчала она тихо, разглядывая себя в маленьком зеркальце. — Ну, того, что ваш дядя-друг подарил. Мама спускала его с коленей, и закрывалась на кухне. Ванька начинал жалеть и бояться, что про кисель спрашивать нельзя, вот, как мамка злится! Но он всё ещё снился, такой вкусный, сладкий и розовый, прям, как настоящая малина! И дядя-друг, вроде бы, был ничего… С кухни раздавались громкие крики — и папкины, и мамины вместе. Сначала мама просила папу не приводить того друга, и Ванечка переживал, что киселя ему больше не дадут, а потом и папа начинал рычать, и тогда Ваньке становилось страшно. Он называл маму «шлюхой» и «торгашной подстилкой», бил кулаком об стол, требовал от мамы денег, а потом грозился привести дяденьку снова. Ванечка залезал в свою кровать, и как тогда, по ночам, забирался в одеяло с головой, обещая Боженьке, что никакого киселя ему больше не нужно, и вообще, он больше никогда не прикоснется к сладкому! Что угодно сделает, лишь бы папка с мамой помирились… А потом папка начинал плакать, и мама долго утешала его за столом, обещая вернуться и больше не ходить на свою работу. Даже киселя согласна была купить! Лишь бы дяденька, которого они называли Арсением, не приходил. Ваня засыпал с облегчением, и снился ему тогда тот загадочный дядька, которого так не могла терпеть его добрая мама. Однажды, когда наступила осень, а папа снова начал ходить на завод, мама отвела Ванечку в садик и пообещала, что сегодня они, наконец, сходят в зоопарк. Он у них в Москве был классный  — большой, там и жираф, и слон, и настоящий тигр зимовали. А Илюха говорил, что в земле можно выкопать даже яйца динозавров — их туда закопали, когда в Москве была война, чтобы немцы не нашли, а теперь, наверное, там уже настоящая цивилизация динозавров выросла. Ванька любил смотреть «Дино» на Илюхином телике, и очень хотел проверить, так ли это на самом деле. Мама обещала, что зайдет за ним перед ужином, но уже сгустились сумерки, и другие мамки забрали детей из группы — только Ванька и остался, да нянечка, что подавала им кисель. Ванечка прилежно собирал башню из кубиков, стараясь не злить заснувшую няньку, но на самом деле, ему снова стало страшно. А вдруг мама забыла про него? Или опять ушла на свою работу? И как же тогда они попадут в зоопарк? — Ну что, Ваня, где твоя мама? Поди что шлёндрится опять, а мне тебя куда? От навязались-то на мою голову, мандрыкин кот… Ваня только сжался, не в силах вымолвить ни слова. За окном давно стемнело, выл колючий ветер, приглушая свет фонаря во дворе. — Она придёт, — сказал он тихо нянечке, — Мы в зоопарк сегодня пойдем. — Какой зоопарк, дурень? Сейчас «Поле чудес» начнется, время-то, чай, не резиновое. Собирайся, давай, мне сад закрывать пора. Ваня упрямо собирал башенку, сортируя кубики по цветам — крупные вниз, на фундамент, мелкие для крыши, и очень старался не заплакать. — Собирайся, давай, кому говорю? — Мы должны дождаться маму, — сказал он громче. Красный пластмассовый кубик с дыркой посередине не удержался на вершине и с грохотом свалился на пол. — Да что ж ты будешь делать! Она уже замахнулась, чтобы взять Ваньку за шкирятник, как он дико и громко завопил. — Не трогай! Не смей! Ведьма! Чучело! Подстилка торгашная! Нянька от изумления отпустила его, и Ваня рухнул на колени. — Ты где таких слов понабрался, а? — села она на корточки, вдруг смотря на него внимательно и серьёзно. Но мальчишка уже ничего не слышал — только ревел, как девчонка, надсадно и с хрипом. — Ладно, ладно, пёс с тобой. Подождем маму у входа, хорошо? Ваня кивнул и поплелся в раздевалку искать свои болоньки. Он не заметил, как нянька смотрела ему вслед, не заметил, как писала что-то в бумажке для воспитателя, и равнодушно одевался, пока она закрывала окна и выключала в группе свет. На улице было всё так же холодно и темно. Ваня нерешительно подошёл к калитке, пнул валявшуюся в луже обёрку от “Родничка”, и вдруг увидел того самого дядьку, что приносил им летом киселя. — Ваня! Ваня, иди сюда, это я, дядя Арсений. Я мамин и папин друг. Нянька, шедшая следом, посмотрела на него и усмехнулась. — Будете пацана забирать? — Да, — ответил дядя Арсений и опустился перед Ванькой на колени, плюхнувшись в темную грязевую жижу. — Ну всё, не плачь, малой, не плачь.  — А где мама? — вновь зарыдал Ванечка, — Мама, мама, куда вы дели маму?! Дядя Арсений сгрёб его в охапку и посадил к себе на мокнущие от грязи колени. — Мама уехала, Ванюш, — сказал он тихо, — Но я знаю, что она обещала свести тебя в зоопарк. Ты сходишь, обещаю. Ты, папа, и я, если он не будет против. — Я хочу сейчас! Сейчас хочу! И к маме хочу! Не хочу тебя, хочу к маме!!! — продолжал голосить Ванька на полупустой детсадовский двор. Темень — хоть глаз выколи, только свет от ларька возле драной хрущёвки около, да угольки от брошенных вокруг бычков. Страшно было мальчишке, очень страшно, хоть и ходил он по этой дороге всегда, когда мамка или папа водили его в сад. Но это ведь с мамкой, а так, одному, да с каким-то дядькой… Нет, страшно. Почему мама про него забыла? — Я понимаю, Ванюш. — К маме! К маме хочу! Уйди! — дрыгал он беспомощно ногами, размазывая грязь по чужой обуви. — Ма-ма-а-а… И никого, никого — вокруг. Дядя Арсений вздохнул и поднял мальчишку на руки. — Держись за меня, ладно? Смотри, как будто ты — птичка, и летишь. Птички знаешь, как высоко летят над нами? Видел ведь птичек, да, Ванюш? — Видел, — всхлипывая, пробурчал малыш. — А какие птички бывают, знаешь? Сможешь мне их описать? На руках у дяди Арсения было куда веселее, чем идти самому. Ванька, конечно, поупрямился, — не маленький, ведь, уже пятый год пошёл, — но слезать всё равно отказался. Сложил голову на мокрые от мороси плечи, да равнодушно смотрел, как проплывают мимо редкие огоньки из окон, да спешащие домой куцые фигуры. А дядя Арсений всё балакал — про птичек, что живут у него во дворе, про большую канарейку, которую они с папкой кормили в детстве, про чаек, что встречал он в каком-то далеком и чужом Ваньке городе Петербурге. Так Ванечка и уснул — прямо на дядьарсеньевских руках, как малыш. И не слышал он, как тот сам открыл обитую драным дерматином дверь, как задел ногой скатившуюся из угла пустую бутылку, как тихо уложил Ваньку в кровать, встав на колени, и снял с него промокшие снизу болоньки. А потом, хмурясь, прошел на кухню и закрыл за собою дверь. — Антон, ты видел, который час? Сколько ты уже выпил сегодня? — Отстань…  — Где Ира?  — Да съеби ты, я сказал! — Почему я иду к вам с работы, и вижу Ваньку на улице, одного?  — А ты чё, Сенька, господь бог, что ли? Предъявить мне хочешь? Или те больше всех надо? Чё ты таскаешься сюда? Ирку караулишь, да? Теперь её трахнуть хочешь? Хуй тебе, ясно? Не будет она с тобой, она моя, я всем это, блядь, докажу! Я её, суку, воспитаю!... Вновь, как тревожным и страшным летом, доносились оттуда приглушенные голоса и споры, но теперь Ванечке было не страшно — он уже кормил во сне белую жирную чайку, стоя на палубе дивного речного трамвайчика, и воображал себя морячком в синей бескозырке, таким, каким он обязательно станет в будущем, ведь так сказал ему этот странный, но добрый дядька… — Что же ты творишь, Антош… Ванюша спал — а на кухне выл, как белуга, его отец, размазывал по щекам скупые пьяные слёзы. Он не знал, что мама уехала, потому что она теперь — модель, и для этого ей нужно спать в чужом доме, ходить под ручку с чужими дядями, и целовать их в щёки. Не знал, что папке на заводе дали получку не деньгами, а резиновыми сапогами, и теперь их все нужно где-то продать, поэтому мама и ушла. Не знал, что завтра и послезавтра папка, такой красивый, кудрявый и молодой, будет болеть и спать, и значит, жрать им будет нечего. Этого, конечно, не вспомнит потом никто. Только хмурый и молчаливый дядя Арсений будет ходить по квартире, как мышь, убирая за папкой бутылки, а наутро биться в магазине за кусок мороженого окорочка. Они вместе с Ванькой сварят из синей, мёрзлой кожи сначала суп, а потом и второе, и папка, проснувшись, будет “Сеньку” благодарить. А вечером воскресенья они, все вместе, будут следить за тем, как вместо футбола по старенькому кинескопу будут показывать какой-то страшный обстрел, — и ревущего пацана будут успокаивать уже все вместе. — Ну всё, малой, не плачь больше, договорились? Я к вам ещё приду,— улыбаясь тепло и как-то странно, попрощается с Ванюшей папкин друг, — давай так. Ты сейчас умоешься, доешь макарошки, а потом, если выполнишь уговор, — заглянешь под подушку. Но только потом, лады? Это будет наш с тобой пацанский уговор. И протянул Ваньке кулак, чтобы тот отбил его своим. В тот вечер, карауля папкин сон, Ванька улыбался, как дуралей — под подушкой его ждал настоящий, целый, прям его весь — шоколадный “Марс”.

***

1994

Я крашу губы гуталином

Я обожаю черный цвет

И мой герой, он соткан весь

Из тонких запахов конфет.

Напудрив ноздри кокаином

Я выхожу на променад

И звезды светят мне красиво

И симпатичен ад.

Давай вечером с тобой встретимся

Будем опиум курить,

Давай вечером с тобой встретимся

По-китайски говорить.

Не прячь музыку, она опиум

Для никого, только для нас

Давай вечером умрем весело,

Поиграем в декаданс.

В следующий раз мама появилась, когда Ванюша пошёл в старшую группу. Папа по-прежнему работал на заводе, принося оттуда то сапоги, то галоши, а иногда и страшные “зековские” ботинки, и тогда они с дядей Арсением уходили торговать. Торговали в шастуновском дворе почти все — и из соседней квартиры, и с первого этажа, и предки у Илюхи — ездили куда-то с огромными клетчатыми сумками, — и даже старенькая баб Вика с пятого толкала папке Ваньки самогон. В полосатом закутке на Горбушке дядя Арсений громко зазывал смурных прохожих поглядеть на несчастные серо-буро-малиновые галоши, а папка таскал баулы, уходил разговаривать с бритыми дядьками, проходящими по рыночным рядам утром и вечером, и носил им “долю”. Ванька же, одетый в цветастую куртку «на вырост», в смешной полосатой шапке с помпончиком, устраивался на мешках с обувью и пробовал читать по буквам принесённые дядь Арсением разноцветные энциклопедии.  Тогда-то он и увидел маму, идущую вместе с одним из дядек, которым носил “долю” папка, меж оживлённых рядов. Её заслоняла толстая продавщица с тележкой на колесах, бредущая туда-сюда с пирожками, булками и мороженым, но Ванька видел — это она! Мамка была прекрасна. Такая же красивая, какой помнил её Ванька: с блестящими от лака кудрями, накрашенная, как певица из папкиного кинескопа, в длинном плаще, юбке и на огромных тонких каблуках. — Мама! — завопил он и бросил на пол стаканчик с заваркой и лимоном, что дал ему в руки дядя Арсений. Дядя Арсений мгновенно обернулся, и сел перед Ванькой на колени. — Не надо, Ванюш, — сказал он резко, но без злости. — Это не мама, тебе показалось. — Это мама, мама, я знаю! Пусти!  Дядя Арсений вздохнул и взял его руки в свои. — Хорошо, я позову её, но только через пацанский уговор. — Это как? — Мы не скажем ничего папе, договорились? Ванька стушевался, но все-таки кивнул головой. — Хорошо. А почему? Но дядя Арсений его уже не слышал. Окликнув маму, он закрыл собой Ваньку и встал на ноги. Она оглянулась, выхватила руку из руки бритого дядьки и медленно пошла к их палатке. Спёртый от грязи вокруг воздух расцвёл ароматом маминых сладких духов. — Арсений? — сползла улыбка с маминых губ, — Что ты здесь делаешь? — Мы тут делаем, — холодно ответил он, и Ванька позади даже съежился. С ним или с папкой он никогда так не говорил.  — Ты тут с Антоном? — спросила мама дядь Арсения. — А ты с Ашотом?  — Козёл, — зашипела она, как змейка из новой Ванькиной книжки. — Не выражайся, — так же холодно ответил дядь Арсений и кивнул головой на Ваньку. — Твой амбал ушёл? Она медленно кивнула, и только тогда увидела, как из-под дядьарсеньевской спины выглянул Ванька. — Поздоровайся с сыном хоть. — Мама…, — Ваньке хотелось и улыбнуться, и зареветь. — Привет, мой хороший, — протянула она с какой-то неземной улыбкой. — Как твои дела? — Хорошо, — потянул к ней ручки Ванька, — Когда ты к нам вернешься? Мама растерянно обняла его, продолжая буравить взглядом дядь Арсения. — Скоро, малыш. Я… мне нужно ещё немного поработать. Ещё чуть-чуть, — затараторила она, и чем больше она говорила, тем больше хмурился дядь Арсений. — Я буду тебя ждать, — прошептал Ванька ей в пахнущее сладостью ухо, — я в садике стихи буду читать скоро! Я их выучил! Мне дядь Арсений помогал! Я для тебя их выучил, воспитка сказала, что это к дню матери! — Да ты что, — нервно улыбнулась мама, — ну тогда я обязательно приду. И к папе тоже приду, обещаю, — спустила она Ваньку с рук и стала подниматься. — А пока мне пора. Но я приду, Ванюш, я приду!  Она продолжала тараторить, и медленно пятилась на выход из палатки. За спиной мамы уже толпились люди, и дядь Арсений переключился на них, одним глазом поглядывая на Ваньку, и не говоря вслед маме ничего. — До встречи, Ир, — сказал он наконец тем же тоном, что и поздоровался, и Ваньке вновь стало страшновато. — Дядь Арсений, — сказал он тихо, когда покупатели ушли, — Почему ты грубишь маме? Дядь Арсений вздохнул и сел к Ваньке на корточки. Поправил воротник расстегнувшейся куртки и передал ему свой ещё тёплый чай. Только сейчас Ванька заметил, какой дядь Арсений небритый — почти как папа, только выглядело по-другому. Он не знал, как, но чувствовал, что всё это от усталости, ведь теперь они с папой почти не спят, а всё время торгуют здесь. — Я ей не грубил, — ответил дядь Арсений тихо, — Просто твой папа скучает по маме, ты скучаешь по маме, а твоя мама, видимо, не скучает ни по кому. — Но она сказала, что вернется, — пожал плечами Ванька, — Ты же слышал. Ты тоже скучаешь по маме? Дядь Арсений щёлкнул его по носу и участливо улыбнулся. — Нет, но я хочу, чтобы вы все никогда не грустили. — Пирожки, чай, мороженое! Пирожки, чай, мороженое! — вновь вернулась к ним продавщица, и у Ваньки засосало под ложечкой. — Есть будешь? Держи, это от мамы, — в руках у Вани оказалась маленькая потёртая ириска. Он не стал её лопать, а положил в карман — вот мама вернется, и тогда… они обязательно её съедят. — Помнишь про наш уговор? — А-би-жа-ешь! — радостно выкрикнул Ванька, и они тут же забыли про маму — её и так всегда нет, а пирожки у тёть Светы сами себя не скушают. А папе они и правда, — не скажут ничего.

Убей меня, убей себя,

Ты не изменишь ничего

У этой сказки нет конца,

Ты не изменишь ничего.

Накрась ресницы губной помадой

А губы лаком для волос,

Ты будешь мертвая принцесса,

А я твой верный пес.

Проходили дни и недели, а мама по-прежнему не возвращалась. Не удержался Ванька, и сболтнул тёмным зимним вечером про маму, и папа снова начал пить. На завод он теперь ходил через раз, а по ночам пил, уничтожая наменянную по талонам водку. Когда пил, наученный опытом Ванька готовил ему рассол и шкерился в углу комнатушки, залипая с фонарём с книжками дядь Арсения. Читал он теперь вполне сносно. Больше всего ему нравилась книжка про птичек — вспоминались чайки, о которых дядь Арсений говорил. Но появлялись у него и новые — по-прежнему, под подушкой, и всегда после того, как у них бывал дядь Арсений. Сапоги с галошами закончились вместе с заводом, и на рынке Ванька больше не бывал. Теперь, когда его не вели в сад, он целиком погружался в книжки, а когда папки не было — искал себе еду. Зимой темнело рано, и в доме часто отключали свет. К счастью, у них всё ещё был газ, и Ванька научился варить себе макарохи, а когда приходил дядь Арсений, даже заправлял их тушняком. Греться помогал старенький обогреватель — на золотистой решетке они с Илюхой даже попробовали посушить носки, и лишь чудом не спалили шастуновскую хату. Грусто было Ваньке без папы. Только радио по-прежнему разбавляло тишину. Под мерный стрёкот какой-то тоскливой передачи про зэков он читал свои книжки, подставляя их под свет фонарика, ссыпал с клеёнки хлебные крошки и совал их в сливовое варенье, облизывая пальцы и запивая это водой. Жить, конечно, было можно. Ванька рос, ему уже было почти шесть — он начал понимать, что мамка не вернется. И всё же, он оставался ребёнком, и горько плакал, когда папа уходил по вечерам. Почему всё так? “— Дядь Арсений, а забери нас с папкой к себе. — Как же это, малыш? Я не могу.  — Почему? С тобой папка совсем другой. Он не пьёт, ходит на рынок торговать и готовит нам обед. И я его не боюсь. — Я знаю, Ванюш. Но так нельзя, понимаешь? Нельзя двум дядям жить вместе, никак нельзя. Просто твой папа заболел, но мы его вылечим, и он снова будет таким, как раньше.  — Жаль… Ты даже лучше, чем папа.” Однажды папка сказал, что дядь Арсений “запал” на него, поэтому наговорил про маму и рынок, но тогда он был пьян, и Ванькиному честному слову не поверил. Ванюша уже знал, что взрослые умеют врать, недоговаривать и просто ошибаться, — так, наверное, ошибся и папка. Дядь Арсений был красивый, взрослый и очень добрый — и к папке, и к нему. И Ванька помнил об этом, особенно тогда, когда дома становилось совсем невмоготу. Под Новый год в саду у Ваньки появился новый мальчик. Воспитки в тихий час шептались, что его отец — настоящий новый русский. Новых русских Ванька видел только в новостях, когда не перегорал кинескоп и папка был дома, но как они выглядят, помнил. Мальчика звали Толя, был он старше Ваньки почти на год, а по росту — на все двенадцать сантиметров. Через неделю после прихода он подрался с Витькой, у которого папа был боксер, Маше — с косичками до попы — попытался их отстричь, а Ване досталось от него на прогулке. — Слышь, пацан, иди сюда, — каким-то страшным голосом подозвал его Толя. Ванька бросил лопатку, которой прихлопывал снег для горки, и нахмурившись, подошёл. — Чего тебе? — спросил он задиру. — Айда со мной за гаражи, — показал он куда-то за забор, — У меня “Инвайт” есть. Хошь, угощу? Ваня недоверчиво хмыкнул и покосился на веранду, где стояла воспитка. “Инвайт” он хотел — его только-только стали показывать по телеку, и Илюха уже хвастался, что мама купит ему клубничный и виноградный. А у Ваньки, — как всегда, папа, и фруктовой бурды ему не видать. — А чем докажешь? — Иди за мной, увидишь. Толя увёл его за участок, и показал дырку в заборе, через которую можно было пролезть. Через минуту они уже дёрнули к гаражам. Палева Толька не боялся — сугробы спрятали ребят от взрослых глаз, Толя взял его за руку, и потащил за собой. — Эй, ты чего, мне же больно! — вскрикнул Ванечка, испугавшись напора. — Ты чё, как девка, базлаешь? Ты девка, что ли? — обернулся вдруг Толька, — иль не девка? А может, я проверю, а? Только сейчас Ванечка понял, во что влип. А ведь говорил ему дядя Арсений — не ходить с незнакомцами куда попало… “— Это раньше, когда мы с твоим папой были маленькие, можно было не бояться. Сейчас все иначе, Ванюш. — Это потому что мы плохо себя ведем? — Нет, малыш. Просто люди начали становиться собой. Теперь им не страшно показывать, что они плохие. А значит, бояться должны мы. — Но мы ведь ничего им не сделали… — Поэтому они и охотятся на таких, как ты: достойных, умных и добрых. И ты должен об этом помнить.” Ванька помнил, как дядь Арсений показал ему один страшный фильм. В нём снимали дядь и тёть, корчившихся от ран на руках, кричащих что-то на непонятном языке цыган, бритых дядек, с которыми раньше разговаривал папка на рынке. Дядь Арсений терпеливо рассказывал, что это — наркоманы, они могут захотеть ограбить; это — цыгане и они могут украсть, ну а дядьки… Они украли маму — Ванька уже знал. Могли украсть и его — дядь Арсений не раз повторял, что Ваньке “повезло с лицом”. Светлые волосы, глаза-льдинки — подумаешь, но дядь Арсений глядел на него сурово, и требовал, чтобы тот запоминал всё, что он говорил. Помнил Ванька и рекламу, крутившуюся по телеку у Илюхи — грустную музыку и “а потом я умер”, что-то про пиратов, строивших дом из кассет и даже крутянские ролики про банк “Империал”. Мир вокруг него постепенно расширялся, ведь рос и сам Ванька, — и всегда рядом с ним был дядь Арсений, объясняющий, показывающий и помогающий не ошибиться. А тут — этот гараж и Толька… — Н–н-е-на-до… — промямлил Ванька, пятясь к обледенелому гаражу, но Толька уже был рядом. Злобно усмехнулся, и… снял с себя болоньки, — прям все снял!, — и колготки, и все… Ванька прикрыл в ужасе глаза и обмер, как сосулина. — Ну, чего застыл? Давай! Нет, нет, нет. Ванька не хотел. Он не знал, чего хочет Толька, но не собирался ему потакать. Вспомнились слова дядь Арсения: “если что, — бей!”, и он вдарил — прям по кумполу без куцей шапки. Толька завыл, отлетел от него на пару шагов и приложился башкой об куст — ещё чуток, и проткнула бы глаз лысая ветка. — Ещё раз тронешь, я мамку на тебя спущу! Она знаешь где, — у бандитов дома спит! — с гордостью выкрикнул пацан и как дал со всей дури до участка! Поминай, как звали! Но возвращаться обратно, зная, что Толька может его сдать, Ваня не хотел. Лучше он сам вернется домой, и признается папе, что побил Тольку. Папка, конечно, не дядь Арсений, но он же папка. Он поймет и не будет ругать. Знакомые тропки вывели его со двора навстречу дому. Хмурый декабрьский день заливал туманом обшарпанные панельки, красил улицу в грязный серый цвет. Болоньки мокли, шапка съехала набекрень, но Ванька счастливо пёр до хаты, предвкушая часы безделья. И только у двери услышал знакомый, родной голос. Он тонул в рёве музыки из соседской квартиры, казался эхом тягучей и тяжелой песни.

Дым сигарет с ментолом,

Пьяный угар качает,

В глаза ты смотришь другому,

Который тебя ласкает.

А я нашёл другую,

Хоть не люблю, но целую.

А когда я её обнимаю,

Всё равно о тебе вспоминаю.

Что-то было не так: к воплям папки он привык, к ругани и слёзкам — тоже, но за дверью выл не папка. Тот, походу, был трезв. Ванька поддел кусок рваного дерматина, подглядел в замочную скважину — и правда, дядь Арсений, согнутый пополам, сидит на коленях и… плачет. — Ну не ходи ты, блядь, туда, Антош, ну зачем тебе это? Папка сидел на табурете, брил бороду и усы затупленным лезвием и жал плечами. — Я всё уже решил. — Ты дебил, Тох, за тобой же первым придут, если засекут на Горбухе! — И поебать. — Антош… — Блядь, всё, я сказал. Не еби мозги, Сенька. Там Ирка, я не хочу, чтобы она пострадала. Я люблю её, понимаешь ты это или нет? — Да куда уж, только в шмар я не влюблялся…   — Чё ты, блядь, сказал?! Раздался глухой удар и стук отлетевшего в рассохшийся платяной шкаф тела. Дядь Арсений, с кровью под носом, встал на ноги и собирался было выставить руку, но папка, злой и красный, налетел на него снова, прижимая к полу и продолжая бить по голове. — Ещё раз пасть раззявишь на Ирку — убью, сука! — Антон, блядь! — Тварь! Пока дядь Арсений лежал, папка, высоченный, лохматый и злой, продолжал шептать ему страшные вещи. — Вот скажи мне, Сенька, что с тобой не так. У самого ни щенка, ни тёлки, так ты нам взялся жизнь портить? Чё, до сих пор злишься, что не тебя я выбрал, да? Ну так бывает, братишь, не все хотят ноги перед пидорасами-актерами раздвигать. — Что ты, блядь, несешь… Дядь Арсений нетвердым шагом дошёл до двери и начал надевать на себя плащ.   — А хули ты хотел-то, блядь? — Да ни хуя я от тебя не хочу, мне Ваньку жалко. Сегодня ты афганам занёс, Горбушку разнести и Ирку отбить, а завтра что, сам пойдёшь её ёбарей мочить? А Ваньку куда, в детдом? В подвал? Ты родитель, блядь, или кто? — А ты за него не переживай. Чё ты вообще до нас доебался? Ты нам кто, мамочка? У него есть я и Ирка, хорош, ща верну её и заживём. Съеби по-хорошему, пока я заяву на тебя не накатал… — Какую заяву, блядь? Ты о чём вообще? — А ты мозгами своими пораскинь и срасти. Книжки он ему носит, да киндеры-хуиндеры. Чё те надо от пацана? Ты знаешь, как таких у нас в Воронеже называют? Дрожащими руками Ванька опустил дерматин и стёк по стене на задницу, прямо на заплёванную подъездную плитку. — Да ты упился в хлам… — Не твоё собачье дело. — Меня на гастроли сегодня взяли. Хотел тебе сообщить, прежде чем уехать. Чтоб ты за ум взялся и Ваньку не просрал. А, на хер…  Не договорив, он вытер с лица кровь и ринулся на выход. Дверь в их квартиру задрожала и с жалобным скрипом отворилась настежь. Дядь Арсений, в грязном пальто и без шапки, выбежал в подъезд, обвёл глазами тонувшие в матюках крашеные стены и часто-часто завздыхал. — Дурак, дурак, дурак!!! — приложился он кулаком об стену.

Губы твои, как маки.

Платье по моде носишь.

Себя ты ему раздаришь,

Меня же ты знать не хочешь.

А я нашёл другую,

Хоть не люблю, но целую.

А когда я её обнимаю,

Всё равно о тебе вспоминаю.

Сбитые в кровь костяшки дурманили голову и вызывали тошноту, но Ванька сидел, не шелохнувшись. Почему-то встать и показаться дядь Арсению, такому страшному, грустному и разбитому, казалось ему непростительным. Лишь когда тот сбежал по лестнице вниз, до Ваньки дошли его последние слова. Хотел сообщить, прежде чем уехать. Дядь Арсений собирался уезжать — и это значит, что Ванька останется один. Совсем, совсем один. Сдерживать слёзы он больше не мог. Заходить домой, пока там лютовал папка, не хотелось. Оставался лишь Илюха, но тот наверняка ещё был на уроках — Ванька встал на ноги, вышел из подъезда и побрёл в сторону местной школы. Что-то драло изнутри измученную пацанскую душу. Он давно привык, что нету рядом мамки, смирился и с батиным загулом. Научился стоять за себя в саду, смог бы, наверное, даже прокормиться, если б было, чем. Но дядь Арсений, который уезжал — такого Ванька представить себе не мог. При мысли об этом хотелось плакать и кричать. — Ванёк, ты чего тут? — окликнул его Илюха после нескольких кругов вокруг школы. С большим аляпистым портфелем, в приличной заграничной куртке, бежал вприпрыжку по слякоти и снегу,  — Ты чё не в саду? Ванька не мог больше держаться, и горько зарыдал. — Лан, лан, не кипишуй. У меня смотри, что есть — и показал на стопку мятых купюр, вывалившихся из кармана. — У мамки слямзил позавчера, до сих пор не чухнула. Пойдем, чипсов купим, или Колы какой-нибудь. Ванька, как младший в их маленьком братстве, кивнул и пошёл за другом. Жрать и правда хотелось до дрожи — в последнее время так было всегда. Они двинули до ларька поблизости, и для Ваньки наступил его личный рай: денег, спёртых Илюхой, хватило и на “Принглс”, и на “Хубба-буббу”, и даже плитку настоящего “Альпен гольда”. — Вот это да, — хмыкнул Илюха, когда богатства закончились, — Знал бы, что так получится, взял бы миллион. — А тут сколько? — Триста тыщ. Настоя-я-ящих! — И куда теперь? — спросил Ванька у друга. На улице темнело, но домой по-прежнему не хотелось. — А поехали в автоматы, — вдруг озарило Илюху, — Я тебе тако-о-ое покажу! Новое приключение захватило Ваньку с головой. Сунув руки в карманы, полные пакетиков с “Юппи”, он семенил за другом в сторону метро. По проспекту мимо них проносились троллейбусы с «зацеперами» на лестницах сзади, цыганьё распевало отстойные песни, расталкивая торопливых прохожих. Папка редко выбирался с ним в город, мамка и вовсе никогда, а с дядь Арсением они виделись лишь у Ваньки дома. Московские улицы, с её движняком, обилием людей вокруг и яркими вывесками, манили, как сказочная карусель. — А куда нам надо? — наивно спросил он у Илюхи, когда они спустились в метро. — Ща поглядим. Деловитый и взрослый, Илюха смело разменял пару купюр на жетоны и подтолкнул Ваньку дальше. Никто из проносящихся мимо них взрослых не обращал внимания на двух пацанов с рваной пачкой чипсов в руках. По зассанным углам платформы шкерились попрошайки и бомжи, ушлые гастеры зазывали к себе в ларьки, обещая всё от гандонов до «хмурого», а прямо посередке сидел меняла-напёрсточник с толпой зевак вокруг. Илюха взял Ваньку за руку, ограждая от ворюг, и повёл за собой к карте. — Илюх, а ты меня здесь не оставишь? — вдруг вырвалось у Ваньки. — Ты чё такое мелешь? Я друг тебе, или кидала? Ванька кивнул и только крепче прижался к бархатному боку. В тёплой куртке и болоньках становилось жарко. Навалился сон, и желания ехать в автоматы поубавилось. Ему и здесь, где-нибудь в безлюдном уголке, будет хорошо. — Эй, ты чё, Ванюх, спать что ли удумал? Школьник подхватил портфель и Ванькину руку и потащил его к приближающемуся поезду. — Ща втиснемся, до “Охотного ряда” доедем и дело с концом. Ванька не сопротивлялся. Глаза подёрнулись дымкой, в ушах вдруг зазвенело, и он, сделав шаг в вагон, рухнул на чьи-то грязные ботинки.

Завтра я буду дома,

Завтра я буду пьяный.

Но никогда не забуду,

Как к шее прикоснулся губами.

А я нашёл другую,

Хоть не люблю, но целую.

А когда я её обнимаю,

Всё равно о тебе вспоминаю…

***

1995

Когда Ваня задумывается, что такое «отчаяние», он вспоминает свой побег из родительского дома. Это был его первый самостоятельный поступок, и он был событием. Первое, что он вспоминает — это дядь Арсений, сидящий напротив него на маленьком детском стуле. Смешно сгорбленный и читающий какую-то толстую тетрадь. В воздухе стойкий запах спирта, из локтя торчит прозрачный провод, и он… — Это что, больница? — произнёс он первые слова, и дядь Арсений чуть не грохнулся со стула. — Ванька, — посмотрел на него дядь Арсений. Взлохмаченный, с лиловыми мешками под глазами, бледный и какой-то малахольный — как те дядьки, которых он называл наркоманами. — Почему я не дома? — Пока нельзя, малыш, тебе нужно поправиться. — А что случилось? Ванька видел, как мается его единственный близкий взрослый. Не знал мальчишка, что круги эти оттого, что дядь Арсений совсем не спал, а только винил себя за то, что проглядел его. Не знал, как оказался здесь, но дядьарсеньевская рука легонько коснулась его пальцев, и всё это, вообще-то, стало неважным. — Ты потерялся, Ванюш. Ушёл из дома со своим другом, а потом вы куда-то решили поехать на метро. Илья вернулся, а ты нет, и мы с твоим папой забили тревогу. Но Ванька знал, что ни с каким папой дядь Арсений тревог не бил. Папка был злой и сильно ругался на дядь Арсения, а тот… — А почему ты не уехал? Ты же хотел какие-то гастроли. Дядь Арсений посмотрел на него как-то странно, и закрыл лицо руками. — Откуда ты знаешь? Сомнений нет: Ванька проболтался. И придётся выкладывать правду. Кому угодно бы он солгал, но дядь Арсению… — Я был тогда у дома, дядь Арсений, — тихо признался пацан, — только не ругайте никого. Я сам ушёл, это не Илюха меня сподобил... — Господи… Больше ни слова дядь Арсений не сказал, только глядел на него с грустью и постоянно жалел. А потом он ушёл, и потянулись Ванькины серые будни. Врачи ставили ему капельницы, которые принёс с собой дядь Арсений, давали сладкую глюкозу и гоняли сдавать кровь. Ходить сначала было муторно, и Ванька держался за стены, но потом поправился и даже забегал. Временами его навещал дядь Арсений, но это бывало так редко, что Ванька вновь принялся плакать. Соседи по палате, старшаки, стыдили его и пытались задирать, но без боя Ванька не давался. Ловил ухом их блатные ругачки, переиначивал в голове и обзывал потом сам. Драться в больнице не разрешали — за то могли и обеда лишить, но передачки отдавали. Ваньке запомнился пакет сока, который ему передал дядь Арсений. Яблочная жижа заканчивалась быстро, и чтоб оттянуть момент, он доливал в неё воду из-под крана. Когда дядь Арсений появился снова, на донышке осталась лишь чистая вода. — Дядь Арсений, а когда папка придёт? Ванька, уже окрепший, болтал ногами по воздуху и грыз купленное для него яблоко. — Папа пока не может, Ванюш… — И как же мне быть? — спросил он как-то спокойно, даже равнодушно. — Я заберу тебя к себе. Собирайся, тебя выписывают. Радостный крик перебудил всю палату. Ванька, не помня себя, прыгнул со всей дури и пробил ногами гнутую панцирную сетку. Врачи засуетились и грозились сдать его в ментовку, но было плевать: он уже вис у дядь Арсения на шее, смеялся и плакал, и отчаянно не хотел слезать. И только после выписки, оказавшись на улице, Ванька обомлел: на календаре стоял конец февраля. Каждый раз, когда Ванька вспоминал про дядь Арсения, ему казалось, что он прилетел с какой-то другой планеты. Он не был похож ни на маму, ни на папку: у него были странные вещи, которых Ванька не видел на рынке, стрижка, как у певцов из рекламы, которую крутили по Илюхиному телику. Особенно Ваньке нравился Влад Сташевский, ведь он был похож на дядьарсеньевскую копию. От него вкусно пахло — не то, что от папки, а с собой он всегда привозил гостинцы и подарки.   И когда дядь Арсений привёз его домой, Ванька офонарел — настолько не ожидал он увидеть такую же нищую, как и у них, хату. Старенькая хрущёвка, квартира на пятом этаже. Промокшие насквозь потолки, обои в чёрной плесени и дыры в рамах, заткнутые ватой и ржавыми тряпками. Диван с круглыми подлокотниками, часть мебельной стенки — вторая разрублена на дрова, и холод, холод, кошмарный холод… — Проходи, Ванюш, сейчас чай поставлю, будешь греться. Печка у меня есть, не помрём. И забегал метеором по квартире: подложил дрова во времянку, открыл форточку и приладил к ней трубу. Сел на корточки, пошаманил в углу, и зажглась жёлтым светом гэдээровская люстра. Стрекотал тихо радиоприёмник, но не так, как у папки дома — не было страшных передач про зэков, и лилась красивая заграничная музыка. Чай как-то сам возник на столе, к нему — ломаное печенье с тонкой плёнкой масла, а на электроплитке уже дымилась кастрюлька с гречневой кашей. Хорошо. Ванька послушно хлебал бурду с чаинками на дне, морщась от кипятка. Дядь Арсений, пока не сготовил обед до конца, так и не присел. — Ты прости, что не приходил почаще. Халтурил, чтоб свет оплатить и тебе хоть не в темени тут торчать. — сказал он тихо, то ли стесняясь, то ли боясь. — Ты что же, не работаешь? — Да кто сейчас не работает, малой, только разве ж нам платят… И тут Ванька понял, что совсем ничего не знает о дядь Арсении. Как он жил всё это время? Папка продавал галоши, а потом начал пить. А он? — А где ты работаешь? — простодушно спросил Ванька, приканчивая печенье. — Я служу в Малом театре, — выдал вдруг дядь Арсений, и Ванька с удивлением поднял на него взгляд. — Ты что, актёр? — Получается, что да. Правда, я бы сказал — артист. Вот это да. Вот это коры! Дядь Арсений, продававший на рынке галоши, ругавшийся с папой, как вокзальный бомж, — артист. Артистов Ваня никогда не видел, разве что по телику. Выходит, дядь Арсений играет в телевизоре? — Что, малой, загрузился? — добродушно поддел его дядь Арсений. — Просто странно, — пожал плечами Ванька, — почему тебя не показывают по телику? — Потому что я играю в театре. То, чем мы занимаемся, называется спектакль. Ванька не знал, что такое спектакль. И дядь Арсений, положив ему на тарелку гору гречневой каши, принялся говорить. “— Сложное сейчас время, малой, но так ведь было не всегда. Когда-то и у нас в театре была работа, и за спектакли хорошо платили. Это было в другой стране. Когда твой папа ещё жил с мамой, а ты только-только родился. — И ты уже знал мамку с папкой? — Конечно, я даже был на твоих крестинах. — А как вы познакомились? — Мы с твоим папой поступали вместе. Только я — в театральный, а он на коммерсанта. Ходили на одни и те же курсы, вместе сдавали экзамены. Я поступил, а папка твой не смог, и пошёл на завод. Через два года он вернулся, начал жить с твоей мамой, и они вместе приходили на мои спектакли. — Тогда почему вы поссорились? — Папа заболел, малой. Очень сильно заболел. — Так давай его лечить. Нельзя бросать своих друзей в беде! — Я бы очень этого хотел, но твой папа отказался. — И что, теперь ничего нельзя сделать? — Нет, Ванюш, ничего.” Ваня долго молчал, обдумывая дядьарсеньевские слова. Он и сам понимал, что раз его забрали сюда, то папе, видимо, совсем каюк. Не хотелось больше ни плакать, ни кричать, ни возвращаться — будто сломалось что-то в нём после больницы. Он был сыт, грыз яблоко, что принес с собой из больницы, смотрел старенький телик — жизнь, словом, удалась. — Дядь Арсений, а расскажи про театр, — сказал он, когда печка растопилась докрасна, и они устроились на боковую. Дядь Арсений — на скрипящей раскладушке, с той же тетрадью, что была в больнице, Ванька — на диване, замотанный в сто одёжек и одеял. По телику бубнили что-то гости и усатый Листьев, которого обожали все вокруг. — Тебе нравится там играть? — Конечно, — оторвался от чтения дядь Арсений. — Я всегда хотел быть артистом. — А кого ты там играешь? — У меня много ролей, но любимых только две. Когда подрастёшь, расскажу тебе об Островском, мы часто его ставим. — Я бы хотел побывать в театре… — Так и будет, Ванюш, — повернулся к нему дядь Арсений, — так и будет. — И ты хочешь всегда-всегда играть в театре? — Конечно, Ванюш. Театр — это моя любимая работа. А когда ты что-то любишь, это делает тебя счастливым. — Это как? — Ну, смотри. Каждый артист — он как инструмент, а его чувства — печаль, радость, слёзы, смех — это клавиши. Когда ты умеешь нажимать на них правильно, получается красивый звук и картинка. И зрители тебе верят, и тебе хочется звучать ещё лучше, а им — слушать тебя ещё больше. Это и есть счастье. — Я бы хотел быть похожим на тебя, и быть счастливым. И впервые за долгое время Ванька засыпал спокойно. Так они и зажили вместе, в мёрзлой квартире, с гречкой и рассказами о театре перед сном. Днём дядь Арсений халтурил, ездил по садикам и школам на представления для детей, а по вечерам уезжал на репетиции в театр. Домой приезжал без сил, но всегда приносил Ваньке гостинцы: то карамельку, то яблочко. Пришлось даже поменять садик — старый был очень далеко от дома, но Ванька по нему не скучал. Когда он рассказал дядь Арсению про Тольку, то забрал его оттуда на следующий же день. — Мне давно твой сад не нравился, — признался он как-то перед сном. — Почему? Поправив одеяло, сбитое с ног, дядь Арсений тихо ругнулся. Выключил телик, вещавший о что-то о «штурме Грозного», и глубоко вздохнул. — Знаешь, как я понял, что ты пропал тогда? Я приехал на спектакль в ваш сад. Должны были привести вашу группу. Я уже куклу под себя настроил, готовился начать. Потом смотрю — малыши пришли, а тебя с ними нет, спросил у воспитателя, а она и не заметила, что ты ушёл… Ванька долго молчал, пожевывал губу, пока думал о дядь Арсеньевых словах. — Со мной всегда так, — сказал он так же тихо, — Папка тоже не видел, как мы с Илюхой за гаражами шкерились. Он не злился и не горевал — ведь уже привык оставаться незамеченным. — Но ведь это плохо, Ванюш, — дядь Арсений перевёл взгляд куда-то вдаль. — Дети никогда не должны оставаться одни, пока они нуждаются во взрослых. Никогда… Казалось, что он точно знает, о чём говорит. Или Ванька уже успел привыкнуть к дядь Арсению так, что начал его понимать. Кто же знает? И он не знал. Но ему очень понравилось то, что сказал дядь Арсений перед сном. — Дядь Арсений, а папка навсегда от нас ушёл? — Да, мой хороший, — сказал он тише тихого. — Он далеко теперь от нас. — Где? — На небе, Ванюш. — Он умер, да? — Да. Но он очень, очень просил тебя не грустить. А ещё пообещал, что исправится, и будет присматривать за тобой… там. Ванька не ответил ничего: конечно, ему было грустно, что папки больше нет — но больше всего его страшил холод. Он высунул руку из-под толстого шерстяного кокона и коснулся пальцем чужой ледяной кисти. — Не грусти, — сказал он наконец. Он представлял себе, как на всей планете остались только они: Ванька, дядя Арсений, тишина и много-много толстых одеял. А страшный, голый, безрадостный мир — где-то в космосе, совсем далеко. Там, где их никогда не найдут. Дни постепенно заметались, превращались в понятный поток будней. Закончился февраль, отмёрз лёд на окнах дядьарсеньевской квартиры. Свет, который позволял им греть электроплитку, однажды отключили, зато появился газ. Дядь Арсений убрал из форточки трубу, выменял у кого-то на водку сломанный проектор, и вместо телика они смотрели настоящие диафильмы. Пока Ванька привыкал к новому дому, случалось разное. Однажды, пока ещё был свет, он страшно перепугался, когда включил телевизор и увидел на нём портрет того усатого Листьева. Но пацан оттаивал, и любопытство победило страх. До конца дня он смотрел какие-то новости, и когда вернулся дядь Арсений, выдал ему с потрохами всё, что узнал о слове “убийство”. Дядь Арсений осел на полу, и не знал, как быть: хотелось и плакать, и смеяться. Но смеялись они мало. Шабашки, на которых пропадал дядь Арсений, стали появляться реже, а в театре ему почти не платили, и тогда он устроился грузчиком в какой-то магазин, где Ванька околачивался по утрам, роняя слюни на витрины с вкусностями. Когда отключили свет, Ваньке пришлось по-настоящему повзрослеть. Он видел, как устаёт дядь Арсений и хотел ему помочь — в меру своих сил, конечно. На прогулках в садике бродил по соседним участкам и подбирал бутылки, брошенные на верандах. Завёл себе маленький пакет, набил его газетами, чтоб те не бренчали и таскал бутылки к дому. А когда их стало много, полил водой из под крана, отмыл, и улучив момент, отнёс пакет в пункт приёма стеклотары. Вырученных денег хватило на батон белого хлеба, бутылку молока и маленький кусочек колбасы. Ну и праздник они сегодня закатят! Ванька бежал домой, как никогда — нужно ведь успеть сделать дядь Арсению сюрприз! Отыскал в кухонном шкафу поваренную книгу, нашёл подходящий рецепт. Сам включил газовую конфорку и сготовил на ужин яишню с колбасой. Когда дядь Арсений вернулся, Ванька уже уснул: прямо на кухне, сложа локти на стол и не прикоснувшись к тарелке. В тот вечер дядь Арсений снова плакал — но об этом пацан, конечно же, не знал. Постепенно Ванька привык к чужому дому. Вышагивал, как артист, подражая фотографиям со стен, развешанных по квартире. В них — вся дядьарсеньевская жизнь. Детское фото в смешной меховой шапке, мальчишки за школьной партой, дядь Арсений молодой на какой-то сцене. А вот и папка в фотоателье — дядь Арсений приставил руки к его голове и как будто бы крутит. Весёлые лица, и папка такой молодой… В большой комнате мудрёный книжный шкаф, забитый с избытком. Письменный стол и покрытая пылью лампа, зелёная тетрадь, жетоны для таксофона в вазочке, телепрограмма с обведёнными синей пастой скучными названиями: “Кинокультура”, “Зарубежный детектив”, “Тема”. И вещи — их немного, аккуратные стопки в шифоньере стенки. Но все они яркие и красивые, как фантики из-под “Турбо”, похожие на инопланетные, настоящие сокровища. Ване нравилось здесь жить. Ещё б поесть до отвала, хотя бы раз. Купить бы курицу, зажарить её и съесть — целую, и все им одним! “— Дядь Арсений, а почему вам не платят в театре? — Сейчас не платят никому, если ты не торгаш или бандит, Ванюш. — Но в театре же весело… — Да, но залы сейчас пусты. Никто не будет платить, если на спектакль никто не ходит. — А почему люди не ходят в театры? — Потому что времена теперь другие. Раньше к нам ходили поговорить, почувствовать себя частью чего-то общего, важного. А сейчас для этого есть телевизор.” Ваня не понимал, почему дядь Арсений ругает телевизор. Ведь в нём столько интересного — и Дисней, и реклама ТВ-парка, и даже “Зов джунглей” теперь есть. Правда, он смотрит всё это, только когда они с дядь Арсением ходят в гости к его друзьям — дядь Диме и тёте Кате. Там Ванька играет с их детьми, Тео и Савиной, а сам рассказывает им, как потерялся в метро. И все они потом идут за стол, где бывает борщ и котлеты с пюрешкой. Когда Ванька проводил их очередной раз голодным взглядом, дядь Арсений заперся на кухне и снова рыдал. А потом уволился из театра и нашёл себе новый.

***

1996

Ты ругаешь дождь

Лужи на асфальте

Ты стоишь и ждёшь

И намокло платье.

Друг твой не пришёл,

Друг твой самый лучший.

Как нехорошо,

Да и на небе тучи.

Когда Ваня читает о том, что такое счастье, он вспоминает последнее лето перед первым классом. Ему шесть лет, почти семь, и они с дядь Арсением идут по Арбату в легендарное кафе “Пингвин”. Дядь Арсений, с отросшим хвостом, в модной джинсе и рубашке с коротким рукавом, и Ванька — окрепший и подросший, в джинсовом костюме и кепке с надписью U.S.A. В руках у каждого по лимонаду из автомата, вечером — поход в Парк Горького на карусели. Солнце дышит в затылок, обжигает кожу, но москвичам плевать, ведь из каждого угла доносятся веселые песни, ребятня прыгает в резиночки и стреляет в прохожих из водяных пистолетов. И они с дядь Арсением не могут устоять. Ванька его не узнает: здоровый дядька, дядь Арсений носится на роликах, как ребёнок. Учит кататься и Ваньку, но велик ему нравится больше. Наевшись до отвала вредных хот-догов, они заваливаются в кафе-мороженое и берут с собой самое дорогое: “Баскин роббинс” в розовых пластиковых стаканчиках. Кто бы мог подумать, что так изменится их жизнь! А ведь ещё полгода назад всё было иначе. Дядь Арсений только-только устроился в новый театр — Виктюка, как сказал он Ваньке, и стал пропадать на репетициях, пока мальчишка был в саду. Не знал мальчишка, что это за театр, но дядь Арсений улыбался и загадочно пожимал плечами. Когда-нибудь, мол, расскажет, а пока Ваньке рановато. А он не обижался: как тут обидишься, когда после этих дядьарсеньевых спектаклей они пожарили курицу!  И даже йогурты, как богачи, купили в пакетах. Ванька помнил этот первый поход в супермаркет: они, как кукухнутые, бросали в тележку всё, до чего дотягивалась рука. Всё, о чём мечтали, лёжа в замерзающей квартире под сотней толстых одеял. Мороженое, сыр с дырочками и без, шоколадные конфеты, апельсиновый сок, масло “Рама” и бульонные кубики… Потом завалились домой, и умяли половину прямо на полу, едва успев помыть руки. Ванька счастливо улыбался, облизывая мокрые от подтаявшего мороженого губы, а дядь Арсений трепал его по светлым кудрям. — Лопай, Ванька, ты заслужил. А потом блевали дальше, чем видели — смеясь и толкаясь возле треснутого унитаза. Москва больше не казалась им страшной, и даже солнце как будто выглядывало чаще. Дядь Арсений погасил долги за свет, купил домой цветной “Панасоник” и даже тамагочи для Ваньки. Жизнь налаживалась. И тогда они шли из Детского мира, купив Ваньке его первый школьный дневник, счастливые и беззаботные, отогревали кости после длинной зимы. Дядь Арсений раздобыл с рук фотоаппарат, и щёлкал Ваньку без конца: с мелками на асфальте, с воздушным шариком в руке, на колесе обозрения и даже на пони. И когда Ванька, слетая с качелей на мягкий пуф, счастливо закричал, дядь Арсений на миг застыл, и посмотрел на него внимательно и серьёзно. — А-а-а! Пап, берегись! Не заметил Ванька, как его пронзило, словно молнией, — он уже тянул дядь Арсения дальше, туда, где из самых громких колонок раздавались самые модные песни. Закатное солнце обливало красным высокую деревянную сценку. Несколько музыкантов с инструментами и синтезатором подбавили звука, и на весь парк полились любимые Ванькой “Тучи”.

Да и на небе тучи

А тучи,

А тучи – как люди.

Как люди, они одиноки

Но всё-таки тучи не так жестоки.

Увидев, как улыбнулся Ванька, дядь Арсений поставил на асфальт пакеты и, подзывая за собой зевак, поднялся на сцену к музыкантам.

Друг твой не пришёл

Вечер не сложился –

Просто не пришёл,

И не извинился.

Зря ругаешь дождь

Зря его ругаешь.

Ты стоишь и ждёшь,

А зачем – не знаешь.

Высокий и смешной, с хвостом, дрыгающим в такт движениям, дядь Арсений начал танцевать — так, как будто летел на какой-нибудь далёкой комете, мерцающей в открытом космосе. Закрыв глаза, выкрикивая слова знакомой всем песни, он звал за собой прохожих, и они подходили: сначала к толпе, а потом и ближе к сцене, и тоже начинали танцевать.

Да и на небе тучи

А тучи,

А тучи – как люди.

Как люди, они одиноки

Но всё-таки тучи не так жестоки.

И Ванька гордился, что он, — обычный мальчик Ванька Шастун, совсем ничем не знаменитый, — знал этого человека. Знал, подпевал ему, ел с ним мороженое, просто был рядом. — Я люблю тебя, Москва! — выкрикнул дядь Арсений в толпу, и прыгнул прямо в её объятия. Люди не дали ему упасть на асфальт, оттолкнули, и уже через мгновение он снова был рядом. — Ну что, малой, как тебе, а? — задорно подмигнул глазом дядь Арсений. — Ах-ре-не-е-е-еть! А потом наступила осень, и Ванька пошёл в первый класс. Дядь Арсений фотографировал его для домашнего альбома: гордый пацан в вельветовом костюме, рубашка, которую Ванька научился гладить сам, портфель с “Черепашками-ниндзя”. И огромный букет пионов, который они выбрали накануне. Когда подошла очередь классного часа, Ванька гордо объявил, что живёт без родителей, но в школу будет приходить его друг, и назвал его имя. — Арсений Сергеевич Попов? — нахмурила брови его будущая учительница. — Кажется, я его где-то видела… Ванька не обратил внимания на учительские брови. Тогда он ещё не знал, что его счастливому житью уже обозначен край. Довольный и самостоятельный, он вышел из школы зпрямо в руки дядь Арсения, и тот кружил пацана по всему школьному двору. А учительница мучительно вспоминала, где же могла видеть такое необычное лицо… Казалось, жизнь вернула Ваньке всё, что задолжала. Он справно учился, радовал учителей знаниями и старательно тянул руку на любой вопрос. У дядь Арсения появился новый друг из театра, которого звали Серёжа, и они все вместе ездили в гости к Позовым. В конце сентября дядь Арсений, Позовы и дядь Серёжа повезли детей к Москве-реке, провожать лето — жарили шашлыки, делились планами на будущее. Дядь Арсений в чёрной куртке и шапке на затылке походил на художника из журнала. Отойдя от Савины с Тео, Ванька думал стащить со стола что-нибудь вкусненькое, и как всегда, нечаянно подслушал взрослый разговор. Это дядь Серёжа смотрел на дядь Арсения серьёзным взглядом и что-то выпытывал у него и у Позовых. — Арсюх, пацану отец нужен по документам. И мать. А ты ему кто? Правильно — никто. В школе на тебя уже косо смотрят… — Я усыновить его хочу. — Думаешь, это просто? — Да, Сереж, это элементарно, когда ты знаешь, сколько и кому надо занести. А я знаю. И бабки у меня теперь есть, и квартиру получше купим. — Всё равно не пойму, на кой оно тебе надо. — Он сын Антона. Он и есть моя семья. Ванька навострил уши и спрятался, пока взрослые разливали ещё по стопке. — Вы просто не знаете, каким он ко мне явился… Вы не знаете, сколько подвалов я тогда обыскал. Сколько жмуров, как твоя Савина, Дим, повидал. Они ж угашенные все в дробину. Клей, “хмурый”, “крокодил”. Они ж его, блядь, подсадить хотели… — Но явился же. Нашёл бы родню, сгонял в Воронеж, наконец. Это дядь Серёжа не отставал от них с расспросами. — Да не было там никого. Иркиных я не знаю, а у Антона родичей еще в девяностом пальнули. — А Ирка? — Да ебу я, что ли, где она? Уж нашлась бы, если б захотела. — А этот, как его… ну, приют? — Сереж, ты реально думаешь, что в детдоме ему будет лучше, чем со мной? — Да нет конечно, просто всё это странно. — Если ты всё ещё мой друг, то ты сейчас заткнешься, а я сделаю вид, что ничего не слышал. Я Антону обещал… — Ёбан-бобан, ты что, всё сохнешь по нему? Арсюх, он же умер… — вклинился дядя Дима. — Я не собираюсь это обсуждать. Дядь Арсений был строг — как тогда, когда они видели мамку. Но взрослые уже замолчали, а потом Ваньке стало неинтересно, и он снова ушёл играть. Вечером они все вместе смотрели “Альфа” на только появившемся канале эс-тэ-эс. Ваньке нравился “Альф” — своенравный и смешной инопланетянин с планеты Мелмак так напоминал ему дядь Арсения, такого же доброго и отбитого на голову, как и он. Человек с планеты Мелмак — так он и звал дядь Арсения в глубине своей души. Только загадочное “усыновить” бередило душу. Спросить бы у Савины, что это такое. В конце октября дядь Арсений сказал, что они поедут в Макдональдс отмечать Ванин день рождения. Ванька и забыл, что оно у него было. С папой и мамой они праздников не отмечали, а в прошлом году денег не хватало даже на самое нужное. Поэтому Ваня радовался и заражал этой радостью всех вокруг. Её хватило и в школе — в самый важный день пацан появился в очередном новом костюме и раздал голодным одноклассникам по мандарину и трём дивным “раффаэлло”. — Это откуда же у вас такое богатство? — с сомнением протянула Ольга Евгеньевна, его учительница. — Это папа вчера купил. Ему зарплату в театре выдали! — Какой такой папа, Ванечка, он же… — Дядь Арсений, — пожал плечами мальчик. — Ну, другой мой папа, нормальный. До этого никаких разговоров о дядь Арсении она не заводила. Только присматривалась к Ваньке, уточняла детали: когда тот приходит домой, где проводит время, да спрашивала иногда, не бьют ли Ваньку дома. Какая она глупая! Как же это возможно — чтоб дядь Арсений его бил? — А твой… папа, — скривила она лицо, — он в театре служит, да?  — Ага, — беззаботно кивнул головой пацан, — в театре Виктюка. — Да? Что ж, всё ясно. Ванька думал, что она будет гордиться вместе с ним, но Ольга Евгеньевна лишь замолчала, и записала что-то в свой журнал. На следующий день после дня рождения Вани у школьных ворот его поджидала какая-то женщина. Она казалась знакомой — но чем, Ванька ответить бы не смог. Он хотел пройти мимо неё, ведь теперь он взрослый, может сам ходить из школы домой, и ни с какими женщинами по пути дядь Арсений ему разговаривать не разрешал.  — Ваня? Ванечка, подожди! Ванька лишь сильнее вобрал голову в капюшон осенней куртки и прибавил шагу. Время, как говорил дядь Арсений, ведь было неспокойное. — Ванечка, постой. Женщина в дорогой дублёнке, в красивых бежевых сапогах и сумке на сгибе локтя догнала его и аккуратно села перед Ваней на корточки. — С днем рождения, Ванюш. — Вы кто? Было видно, что не ожидала таких слов. — Я твоя мама, Вань, ты чего? Но мальчик её не узнал. Какая мама, ну, что это за бред. — Моя мама? — Ну да, ты что, совсем меня не помнишь? — Нет. В голове у пацана крутились вещи поважнее: уроки, “Зов джунглей” и телефонный разговор с Савиной, а потом — вечерняя серия “Альфа” с папой. — Ну ты всё равно… ты возьми, Ванюш, я подарок тебе принесла. — Мне ничего от вас не нужно, тётя. До свидания. Ванька был вежливым мальчиком. И очень умным. А ещё через какое-то время к ним с дядь Арсением приехали незнакомые люди. Двое взрослых мужчин и тётя, чем-то напоминающая Ваньке тётю Катю. Они держали в руках какие-то бумаги, вежливо попросили войти, и принялись осматривать комнату, где жил Ванька. Когда они поняли, что квартира однокомнатная, они нахмурились — прям как Ольга Евгеньевна, когда спрашивала его о папе. Дядь Арсений, приехавший через несколько минут, был недоволен и строг, и говорил с ними так, как говорил с воспитками из его бывшего садика. — Попов Арсений Сергеевич, тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения, место рождения город Омск? — Да, простите, что вам нужно? — Поступил звонок из образовательного учреждения, где учится несовершеннолетний Шастун Иван Антонович, который, по нашей информации, недавно потерял отца. Инициирована проверка в отношении его места жительства и условий проживания. Разрешите пройти… Не разуваясь, прям в ботинках и сапогах, они прошлись по квартире, переписывали что-то в свои бумажки. Посчитали, сколько кружек и зубных щёток у них есть. Проверили, не украден ли телевизор. Взяли у дядь Арсения паспортные данные, и попросили принести Ванькино свидетельство о рождении. — Ребёнок проживает с вами в одной комнате? — Ну как видите, других комнат здесь нет. — Вы же понимаете, что несовершеннолетний должен находиться в способствующих его развитию условиях? У вас они отсутствуют. — Я как раз собирался это исправить. — Это конечно хорошо, но вы должны были подать информацию о потере кормильца в отдел опеки и попечительства. На каком основании вы удерживаете у себя дома чужого ребенка? Этого Ванька стерпеть не смог. — Я не чужой! Дядь Арсений — мой папа! — Наверное, потому, что его отца убили полтора года назад в перестрелке на Горбуновском рынке? Потому что детдом сломал бы Ване жизнь? Как вы сами думаете, почему? — По нашим данным, мать несовершеннолетнего в правах не ограничена и находится в добром здравии. Она уже подала заявление на розыск мальчика, и мы не имеем права препятствовать его возвращению в семью. — В семью?! Происходящее вокруг напоминало страшный сон. Мама, детдом, какие-то странные люди — откуда они взялись? Что им надо от их семьи? Дядь Арсений был не похож на себя. Исчезли спокойствие и уверенность, с которыми он встречал любые невзгоды. Даже когда у них совсем не было денег, когда они делили одну картофелину на двоих на мёрзлой кухне — он не выглядел так, как выглядел сейчас с этими людьми. — В какую семью, позвольте спросить? Где вы были, когда его мать шлялась и сутками не появлялась дома? Где вы были, когда пацан сбежал из сада, когда я искал его по всем притонам Москвы, не зная, жив он или нет?! Где?! Дядь Арсения трясло. Он держался рукой за спинку стола, чтобы не упасть, и Ванька, выйдя из-под его спины, взял его за руку. — Все будет хорошо, Ванечка, сейчас мы отвезём тебя к маме. — Я не хочу ни к какой маме! Я не поеду! Я не поеду никуда!!! Но его вещи уже забирали из шкафов. Учебники складывали в портфель, игрушки — в большую картонную коробку. Кассетный плеер, купленный дядь Арсением в подарок на семилетие, “тамагочи”, нательный крестик, шампунь… Дядь Арсения как будто подменили. Он пытался остановить сборы, кричал, что найдёт свидетелей. Обратится в суд. И очень-очень старался не плакать. — Скажите спасибо, что Ирина Викторовна заявление на вас не написала за похищение. Вы, кажется, работаете в театре Виктюка? И с такой репутацией надеетесь, что вам отдадут ребёнка на воспитание? — Да с какой репутацией, господи, это просто театр! — С сомнительным репертуаром и худруком-гомосексуалистом. Ну, конечно. Арсений Сергеевич, не усугубляйте положение, дайте нам пройти. Двое высоких, как дядь Арсений, мужчин удерживали его, пока женщина уводила Ваньку из квартиры. Они подписали протокол и заставили сделать это дядь Арсения, а потом, не прощаясь, вышли и хлопнули дверью. Захлебываясь слезами, Ваня пинал по ноге злую тётку, вспоминал всё ругательства, которые знал, но она даже не отреагировала. А потом его посадили в машину, и увезли в какую-то больницу. Пока Ваня ехал, в окне автомобиля проплывала новогодняя Москва. Огоньки гирлянд и вывески, мимо которых они совсем недавно ходили с дядь Арсением. Почему его забрали? Для чего? Может, это Бог запретил Ваньке жить с дядь Арсением и радоваться жизни? Но если Бог запрещает ему радоваться, почему Ванька должен в него верить? Он же ни в чём не виноват. Или виноват? Может, он был плохим ребёнком? И недостаточно старался?

***

1997…2000

Ты сейчас далеко

Столько дней или лет?

Ты сейчас далеко,

Дождь стучит мне в окно,

Это осень смывает твой след.

И вновь потянулись серые дни, полные тоски и одиночества. Только в этот раз Ванька не спрашивал, где его родители. Теперь, когда он знал, что такое настоящий отец, он не хотел и думать о том, что им может быть кто-то другой. Да, он всё ещё помнил про папку. Помнил, как тот подрался с дядь Арсением. Как тот бил дядь Арсения по носу и говорил, что убьёт. Как жаль, что Ванька тогда струсил и сбежал… Быть может, если бы он вступился за дядь Арсения, те, кто его забрали, поняли бы, что он умеет быть хорошим сыном? И разрешили бы ему вернуться? Он даже говорил об этом с врачом, который приходил в палату каждый день. Надеялся, что тот всё поймет, и разрешит вернуться к дядь Арсению. Пытался рассказывать, какой дядь Арсений хороший человек, и как ему повезло с работой. Как он сам помогал дядь Арсению, сдавая бутылки из сада. Как учился гладить рубашки. И что он обязательно исправится, и больше не будет таким плохим ребёнком. Никогда… Наступило тридцать первое декабря, и ребят из палаты забрали по домам, праздновать Новый год. Ваня так и не понял, почему его держат в больнице, ведь он ничем не болел. Но врач сказал, что это нужно для оформления каких-то бумаг, а потом добавил, что за ним приедет мама. — Я не знаю никакую маму. Я знаю только дядь Арсения, и хочу жить с ним. — Ну, мало ли, чего ты хочешь, мальчик. Есть такое понятие, как закон, по закону ты должен жить с мамой, а она нести за тебя ответственность. — Но она с нами не жила, как же вы не поймёте? Такой взрослый — и такой глупый! — А ну, молчать! Врач оставил ему затрещину, и велел медсестре идти за мамой. Как же Ваньке было больно. Он всё ещё помнил, как его забирал из палаты совсем другой человек, и тогда ему было совсем не страшно. — Здравствуй, Ваня, — вошла в палату женщина, которую Ванька видел у школы. — Мы забираем тебя домой. — Я не хочу никуда ехать. У меня уже есть дом! Он снова захлебывался в слезах. Казалось, если он покинет палату, то последняя ниточка, связывающая его с дядь Арсением, прервётся, и они больше никогда не встретятся. Его снова брали под руки и тащили за собой, только теперь во главе стояла мама. Ванька плевался и отказывался её так называть. Какая же это мама? Разве мама появляется из ниоткуда просто так? — Ванюш, давай по-хорошему, ладно? Нам не нужна огласка на всю улицу. Только сейчас мальчишка заметил, что она пришла не одна. За спиной у мамы стоял бритый дядька в костюме и очках, а между ними — низкий человек с чёрными волосами и в красном пиджаке. — Ну, чего встали? Вперёд, — рявкнул он, и дядька подтолкнул Ваньку на выход.

Мальчик мой, 

Музыка дождя

Скажет мне, что с тобой.

Мальчик мой, 

Вспоминай меня,

Вспоминай, мальчик мой,

Мальчик мой.

Новый дом, в который привезли Ваню, оказался похожим на дворец. Ванька даже вырезал раньше такие из каталогов, которые кидали им в почтовый ящик, а потом клеил их в специальную тетрадку, которую они с дядь Арсением называли “книгой желаний”. Дядь Арсений говорил, что всё, что они там изобразят, обязательно сбудется, просто каждое желание в своё время. И Ванька верил… А теперь он отдал бы все богатства мира за возможность вернуться обратно. Ване выделили комнату, познакомили со специальными людьми — мама называла их “прислугой”. Поставили туда письменный стол, застелили кровать безликим постельным бельём и кинули на покрывало пульт от телевизора. И сама мама была, как с обложки журнала. Ванька и не подозревал, что у него такая красивая мама. Правда, она совсем к нему не подходила и не хотела разговаривать, но никто её за это не винил. Ваньке она тоже не нравилась. Зато теперь у него было много игрушек: таких, каких никогда не покупал дядь Арсений. От скуки он бродил по комнате, пытался играть с каждой — и с огромными гоночными “Феррари” с пультом радиоуправления, и с немецкой железной дорогой на сером пушистом коврике. Книжные полки были заставлены произведениями “по возрасту” — читай, не хочу. Даже энциклопедии, которые он так любил, были.  Но у всех этих вещей не было ни названия, ни души. Они оставались безликими, ведь Ванька не знал, откуда они взялись. Не говорил, как хочет их, да даже больше — он их не хотел! То ли дело любимый “тамагочи”, который уже тысячу раз сдох. Но даже от мёртвого, Ванька не хотел от него избавляться. Пришлось отодвинуть новенькие книжки и поставить на их место свой потрёпанный “Я познаю мир”. Кассетный плеер, подаренный на семилетие, гордо встал посередине стола, и всякий раз, когда к нему заходили убраться, Ванька кричал и оберегал его, как дитя. Все эти вещи напоминали о прошлом, которое он отказывался забывать. А ведь сколько осталось фотографий… Ванька с сожалением вспомнил, что их не забрали из дома. Интересно, выкинул ли их дядь Арсений? Помнил ли он вообще о Ваньке? Хотелось верить, что помнил. Но как бы не старался Ванька его найти, дядь Арсений не появлялся. Да и по улицам Ванька теперь не ходил — его возили на машине. Школу, в которую его отдал дядь Арсений, старенькую и бедную, тоже пришлось поменять, и теперь он учился в настоящей английской гимназии. Вокруг неё стоял огромный забор и бродили охранники — если бы даже дядь Арсений захотел, он бы не смог через него пролезть. А может, и смог бы, он ведь как будто с другой планеты… — Прости меня, боженька, что я грешил, — тихо молился Ванька на ночь, — Я больше так не буду, никогда-никогда. Верни мне папу… Но дядь Арсений не появлялся, и со временем Ванька перестал его ждать.

Ночь придёт и звезду

Ты увидишь во сне.

Мальчик мой, погрусти,

Может эта печаль

Мое сердце откроет тебе.

Больше всего на свете Ванька не любил теперь ужины. В доме мамы они превратились в настоящие праздники, правда, скучные настолько, что Ваньке хотелось блевать. Каждый вечер она надевала новое красивое платье, садилась за блестяще накрытый стол и позволяла дядьке с чёрными волосами целовать свою руку. Ваня уже знал, что его звали Виктор Анатольевич, он “большая шишка” и собирался осенью “пробиваться во власть”. Злые глаза его то и дело рыскали по дому, выискивая повод для ссоры. Ваня его боялся и не любил, когда тот появлялся дома. Зато его, видимо, очень любила мама. Она то и дело прижималась к нему, нацеловывала и вела себя, как дурочка. После этого они обычно исчезали, а через некоторое время мама уезжала по делам, которые назывались “шоппинг”. Привыкнув к дому, Ваня пытался разговаривать с мамой. Улыбающаяся и довольная, она сникала, когда пацан к ней подходил, и со временем он замкнулся в себе. Лишь одна вещь могла столкнуть их вместе — мама не любила, когда Ваня упоминал о папе, и ругала его за это последними словами. Обрадованный, что ему удалось обратить на себя внимание, Ваня дразнил её и заваливал вопросами о том, как они жили с папой. После этого мама запиралась в своей комнате и запрещала к себе подходить, но Ванька продолжал вредничать, бесить её и доставать. Это стало его единственным развлечением в этом странном и неуютном доме. Потом наступило лето. Ваня с успехом закончил первый класс. Днями и ночами он пропадал на огромном дворе, принадлежавшем дому Виктора Анатольевича. Под раскидистой ивой, вдали от бегающих туда-сюда садовников и слуг, он выстроил себе шалаш и перенёс туда самые дорогие вещи: кассетный плеер, тамагочи и “книгу желаний”. Может, дядь Арсений и забыл о нём, но Ванька ничего забывать не собирался. Он бережно хранил в памяти каждый миг, который только мог припомнить — даже печку в той самой квартире, холод и сто толстых одеял. Улыбался, когда представлял, как они снова гуляют по парку Горького и танцуют под “Тучи”. И старался не плакать, когда выныривал из грёз и плёлся на ночь в спальню. А ещё он скучал по Савине, с которой подружился у дядьарсеньевских друзей. Они ведь тогда так здорово играли вместе… Мама запретила ему звонить Савине. Запретила вспоминать дядь Арсения и “злить Витю”. И отказалась говорить о его прошлой жизни, и обо всём, что было так дорого Ваньке. Зачем она вообще его забрала?

Мальчик мой, 

Пусть твоя звезда

Скажет мне, что с тобой.

Мальчик мой, 

Вспоминай меня

Вспоминай, мальчик мой,

Мальчик мой.

Ночи становились длиннее, начинался второй класс. Ванька обзавёлся новыми друзьями в классе и даже подружился с прислугой, которая убиралась в его комнате. Помогал ей с пылесосом, и сам стирал пыль — уставшие девушки в коротких платьях были в шоке, когда увидели его за работой, обрадовались, наверное, и поэтому начали тайком носить ему вкусняшки. Попросил у мамы завести кота, и назвал его Графом — по имени одной из ролей дядь Арсения в Малом театре. Теперь, когда ему хотелось плакать, он обнимал во сне пушистого чёрного бобтейла, жался к нему и ведал свои самые сокровенные тайны. Виктор Анатольевич почти не появлялся дома, и на Ванин вопрос “почему”, сказала, что тот готовится к выборам. “— А что такое выборы? Зачем они нужны? — Ну, это когда нам предлагают, как мы будем дальше жить, и мы выражаем свое мнение, выбирая один из вариантов.  — А когда я смогу сделать свой и вернуться домой? — Когда тебе исполнится восемнадцать. А пока не задавай глупых вопросов и иди делать уроки.” Однажды вечером Виктор Анатольевич вернулся раньше обычного и притащил с собой кучу подарков: маме — большую железку, которую назвал “мобильным телефоном”, а Ваньке — огромного пушистого медведя. Подозвал всех в зал, приказал сделать праздничный ужин и объявил, что сегодня вечером их ждёт видеосъемка. — Нас покажут по телевизору? Обалдеть! — радостно воскликнула мама и принялась обнимать Виктора Анатольевича прямо на глазах у Вани. — Да, поэтому вот текст, — он кинул маме и Ваньке две одинаковые бумажки, — идите учите, говорить будете по нему. И чтоб без глупостей, ясно? Ванька брезгливо взял его, начал читать и не понял ни слова. — “Меня зовут Ваня, мне скоро восемь. Я очень рад, что в нашу семью вошёл Виктор Анатольевич…”... Что? Виктор Анатольевич подошёл к нему ближе, взял пацана за подбородок и с силой поднял его вверх. — Да, пацан, все так. Тебя зовут Ваня и ты безумно рад, что теперь мы все вместе, как счастливая семья, — с угрозой сказал он, и больно дёрнул Ваню за лицо. — Витя! — взвизгнула мама. — Рот свой закрыла! — Синяки же будут, — пролепетала она и уткнулась в свой салат. Так Ваня окончательно понял, что мама ему не друг. Надеяться в этом мире можно только на себя — просто Ване эта истина открылась слишком рано. Ровно через два месяца, в начале декабря 1997 года, на всех федеральных каналах страны началась предвыборная агитация кандидатов в губернаторы семи российских регионов. Кандидат в губернаторы от Нижегородской области Виктор Анатольевич Дмитриенко представил вниманию телезрителей трогательное интервью с членами своей семьи: верной женой Ириной и пасынком Ваней, которому недавно исполнилось восемь. Мальчик с детства воспитывался мамой в любви и заботе, но был рад, когда в их семью вошёл Виктор Анатольевич. Забота и поддержка, оказываемые главой семейства Ирине и Ване, доказывают, что на этого человека могут положиться не только близкие, но и целый регион… Когда ролик вышел по телевидению, его посмотрело около восьмидесяти процентов населения страны. Крошечную часть тех процентов составлял и Ваня.  Он не знал, что в тот же самый момент это видео транслировали и в Морозовской больнице, где больше двух месяцев лежал найденный на обочине трассы Москва-Волоколамск бывший актёр театра Виктюка Арсений Сергеевич Попов. С тех пор, как Виктор Анатольевич стал губернатором, он почти не появлялся дома. Работа в Нижнем Новгороде требовала его присутствия, но перевозить в “этот гадюшник” семью он не собирался. Мама привычно отгородилась от Вани очень важными делами и почти не дёргала его по пустякам. Учёбу она поручила многочисленным репетиторам, а сама ездила в отпуск — то на Мальдивы, то в Куршевель. Иногда маму показывали по телевизору в разделе “светской хроники”, она была по-настоящему счастлива и всем очень нравилась. Ваня свыкся со одиночеством, и начал находить в нём плюсы. Во-первых, он снова начал читать книги — запоем, постоянно, почти без сна. Во-вторых, ему подключили интернет и даже разрешили иметь в нём собственный e-mail. А ещё втайне от мамы он записался в театральный кружок при Московской студии Художественного театра, и ездил туда заниматься по вторникам и четвергам. Новые друзья Вани, сыновья и дочери московских “шишек”, приглашали его на костюмированные дни рождения и выезды в кино и на экскурсии. Он перешёл в третий класс элитной гимназии и скоро должен был закончить начальное звено. Когда Ваня думает о том, что такое “смирение”, он вспоминает, как встречал свой новый 2000-й год. Пока в доме Дмитриенко бурлил праздник, он слушал единственную песню, которую сохранил из тех, что крутились у Арсения Сергеевича — человека, которому было не всё равно. И он больше не плакал.

Мальчик мой, 

Пусть твоя звезда

Скажет мне, что с тобой.

Мальчик мой, вспоминай меня,

Вспоминай, 

Мальчик мой,

Мальчик мой.

***

Лето 2007 года

Москва

“Уважаемые москвичи и гости столицы! 

Шкалят датчики — в Москве жара. Подобная температура в городе была зарегистрирована 125 лет назад — за окном +39º. Спасает легкая одежда и легкая надежда на дождь”.

Лёгкий июнь ветер забивался в лицо и кудрявил выбеленные по последней моде прядки. Поддев ключом бутылку “Шандон”, Ваня глотнул элитного напитка, промычал что-то на счастливом и высунулся в окно кабриолета, в котором они с одноклассниками ехали встречать рассвет. Сегодня они отмечают выпускной, официальная часть позади, можно снять пиджаки и дорогие рубашки, и почувствовать грудью, что такое свобода. Иван Викторович Дмитриенко, вчерашний пацан по имени Ванька, — фигурант светской хроники, “золотой мальчик”, наследник известного в узких кругах состояния отчима и обладатель самой зажигательной улыбки на Патриках. Страна благодушно выдыхает после штормов 90-х и наедает бока, пока ей это позволено. И Ваня берёт от жизни всё, потому что она так сложилась — и не видит причин стесняться. Он приглашен на Бал дебютантов, который состоится в конце года, он уже начал давать интервью, как подающий надежды молодой исполнитель. За его передвижениями следят корреспонденты “Сноба” — не самого известного журнала, но в его кругах вполне, его мать, Ирина, — руководитель благотворительного фонда и просто красавица. Москва обожает семью Дмитриенко. Ваня любит Москву в ответ — вот так, просто. А почему бы и нет? Он отрывается в клубах под модного диджея Smash, мечтает о фите с Тимати, не скупится оплачивать счета друзей, потому что может, и уже предвкушает поступление в лучшие ВУЗы столицы. Ване Дмитриенко семнадцать лет. Жизнь прекрасна, жизнь ещё впереди, и весь мир скоро будет у его ног. А пока они танцуют, веселятся и провожают в закат беззаботное детство. Когда лимузин останавливается на Берсеневской набережной и они вываливаются, довольные и с бутылками шампанского в руках, их встречают отблески с Москвы-реки и ночная подсветка Кремля. А ещё билборды, ведь миром Москвы правит реклама, деньги и умение крутиться. Ваня поднимает голову и случайным взором цепляет заголовки на щите: “Сенсация! 25 октября 2007 года — гастроли Санкт-Петербургского театра драматических импровизаций в Москве. На главной сцене организатор и идейный вдохновитель импровизации Арсений Попов. Билеты в кассах города и по телефону…” Ваня роняет из рук бутылку шампанского и отходит в сторону от друзей. Арсений… Арсений жив. Здоров, и видимо, даже счастлив. А ведь он уже его похоронил. Думал, что Виктор Анатольевич просто избавился от мешающего исполнять роль примерного семьянина мужчины. Никаких иллюзий после выборов у него не осталось, и теперь Ваня понимал, что их тогда разлучили насильно. И всё же, это било под дых. Арсений за все это годы так ни разу и не давал о себе знать. Ваня бросает свою компанию — это не страшно, ведь они давно нашли друг друга “в контакте” и “в аське”, спишутся, не беда. Друзьям Ванюша верит. Те давно в курсе, почему он порой уходит в себя и не желает общаться, и всё понимают. В отличие от родителей, Ваниным друзьям не нужно объяснять, что такое сочувствие. Дорога до Успенского шоссе занимает около получаса. Ваня не знает, почему едет сейчас туда. Возможно, ему просто перехотелось веселиться. Сейчас бы в душ, выйти в сеть, и попробовать его найти — чем чёрт не шутит… — Да, Граф? Только ты и я, как и всегда. Степенной чёрный бобтейл мягко прыгает со стола, где чухал носом, не лежит ли там чего, на дрожащие Ванины колени. Но спокойной ночи не получается. В доме Дмитриенко уже знают о будущих гастролях Арсения в Москве — билборды обновили сегодня ночью. Через пятнадцать минут информация о приезде Попова лежала у Виктора на столе. Он узнаёт обо всём до обидного просто — без скандала, фантастических совпадений и нечаянно обронённых слов, как всегда, оказавшись лишним при чьём-то очень важном разговоре. Какая ирония!  И какая досада. — Да кому он сдался, я тебя умоляю. Если что, отправим Павла Петровича, он с ним переговорит. — Не смей трогать Сеню. — А ты чё, всё ещё его не забыла? У вас с ним что-то было? — Вить, ты ненормальный? Он же гей.  — Тьфу, блять. На хера ты об этом напомнила? Нет, Ване точно нужно подрабатывать шпионом. Жаль, что денег у него и без того дофига. Сердце колотится, на лбу испарина — так, как сейчас, Ваня не волновался никогда. — Просто жаль его, ему и так от тебя досталось. — Да что ты говоришь, пушистая ты наша. Забыла, что ли, кто на него липовую маляву накатал?  — Витя! — Что сразу “Витя”?! Мне твои шлюшьи выпады здесь на хуй не нужны. — Вить, пожалуйста… — Всё, базар отставить, я сказал, спать иди. Мама лишь покорно кивнула, и нетвердым шагом ушла к себе наверх. Ваня бесшумно вернулся в комнату, и только когда дверь закрылась, рухнул на колени. Арсений — гей… Господи. Арсений любит мужчин. Значит, ему тогда не показалось? Ваня ведь помнит, как остервенело бил отец Арсения по голове в тот страшный день. Помнит слова, которые он кинул вдогонку, про актера-пидораса. Он ведь… господи, он ведь почти не помнит тот день — только свой побег, обморок и… больше ничего. Потом больница, Арсений забрал забрал его к себе, а Ване сказал, что папа умер. Но как он умер? И когда? Почему папа избил Арсения? Почему Арсений плакал? Где был отец, когда Арсений искал Ваню? И что потом произошло? Арсений приставал к его отцу? И почему он никогда не рассказывал про свои роли в театре Виктюка? “— Ёбан-бобан, Арсюх, ты что, всё ещё сохнешь по нему? Он же умер… — Я не собираюсь это обсуждать.” Зачем Арсений забрал его к себе, чёрт побери? Что ему было нужно от их семьи? И ещё тысячи разных “почему”, ответа на которых не было. Ваня сдавленно застонал и обвёл взглядом стерильно-приличную комнату, в которой жил последние десять лет. Он так и не привык к ней, не привык к этому дому и к этой семье, не смог, до конца. Часть души, как бы Ваня не пытался сжечь остатки воспоминаний, навсегда осталась на пятом этаже хрущёвки в Сокольниках. Арсений Сергеевич, дядь Арсений, друг его отца, всегда оставался в сердце Вани, и никому другому там больше места не было. Но где правда? Где его дом? И кому вообще можно верить? Мобильный разрывался десятками SMS, на которые он не собирался отвечать. Почему Ваня задумался о своём прошлом только сейчас? Почему продолжал жить по инерции и не стал искать Арсения в интернете, ведь современные поисковые системы творят чудеса? Он бы мог заплатить, и Арсения достали бы из-под земли в Петербурге.  Он бы мог заставить мать рассказать ему правду. Но знала ли она её сама?  Ваня ведь совсем её не помнил. Почему она забрала его так внезапно? Где пропадала все годы, пока они с Арсением пытались выжить? Она ведь знала Арсения при жизни папы, Ваня даже видел фотографии мамы, папы и Арсения вместе. Что произошло между ней, папой и Арсом? — Кто я такой, господи? И кто… он? — спросил он звёздное небо, на которое не уставал смотреть все эти годы из своего окна. Небо, подарившее ему человека с планеты Мелмак… Лишь под утро, после бессонных часов в полудрёме и забытьё, Ваню вдруг ошарашило. Каким-то чутьём он понимал, что пытаться спрашивать о своём прошлом у матери бесполезно. У Виктора — вообще опасно. Но никто ведь не говорил о том, что его не расскажут другие, не так ли? “— Арсюх, ты что, всё ещё сохнешь по нему? Он же умер… — Я не собираюсь это обсуждать.” — Позовы… — прошептал Ваня сам себе в почти что горячке. — Дядя Дима… Катя… Савина… господи… Он должен найти Савину во что бы то ни стало. На помощь Ване пришли недавно пришедшие в Россию социальные сети. Он открыл свою страничку “ВКонтакте”, вбил в строку “Люди” имя Савины — и впервые в жизни был рад столь затейливому женскому имени. Савина на всю Россию числилась лишь одна — ей было семнадцать, так же, как и самому Ване, и жила она в Санкт-Петербурге. — Ещё одна загадка, да охуеть, блин. Она ответила Ване тем же вечером, и через два дня Ваня купил билет на поезд до Петербурга. К счастью, судьба подарила ему беспроигрышный отмаз: стартовали вступительные экзамены, и Ваня заявил матери, что подаст копии документов в питерский ФИНЭК. Она пожурила его, выделила человека для сопровождения и отпустила на все четыре стороны — вопрос поступления они оставили на волю отпрыска, как и всё, что не касалось глянца, с которым семья Дмитриенко шагала по жизни. Беззаботная и беспечная, она даже представить себе не могла, какие мысли бушевали в Ваниной голове.

Я хочу найти сама себя,

Я хочу разобраться, в чём дело.

Помоги мне, 

Помоги мне.

Я хочу, чтоб моя душа тоже пела…

Ваня Дмитриенко вырос умным и честным пацаном. Познав ещё в детстве горечь утраты, обман со стороны взрослых, он понимал, что тщательно оберегаемый в его душе образ может не совпадать с реальным Арсением. Но кем бы тот ни был, Ваня простит ему всё. Он даже не пытался это отрицать. Ваня простит ему всё и будет добиваться расположения столько, сколько потребуется. Никакие друзья, Москва и будущее в элитном университете не будут стоить ничего, если в его жизни снова не будет Арсения. С такими мыслями он подходил к “Шоколаднице”, где назначила встречу Савина. Ваня понимал, что она, скорее всего, ограничена в средствах, и потому не возражал. Отпустил он и сопровождающего, чтобы не создавать ненужной неловкости. — Привет, Вань, — подошла к нему юная и эффектная брюнетка, копия мамы. Короткий топ, джинсы в облипку, малиновые тени на глазах — любой пацан был бы в восторге. Только Ваня своё сердце, похоже, потерял, и сейчас оно билось, разбуженное и мятежное. — Привет, — отдал он маленький, но красивый букет Савине, — Прекрасно выглядишь. — Спасибо.  Ваня мялся, не зная, как начать разговор. Обидеть такую чудесную девушку безразличием было бы некрасиво. — Расслабься, — улыбнулась она вдруг, — Я догадываюсь, зачем ты меня нашёл. Тебе ведь нужен папа, я права? — Как ты догадалась? — неловко поднял он на неё глаза. — Я же дочь мента, если ты помнишь. Я насквозь тебя вижу, — засмеялась она звонко, и Ваня позволил себе расслабиться. — Не переживай, у меня давно есть парень, и он не против, если мы будем дружить, как раньше. Ты же… не против? — осеклась она вдруг, и Ваня поспешил заверить её в обратном. — Я только за, и я очень рад за тебя, — улыбнулся он совершенно искренне. Они гуляли с Савиной по Невскому ещё несколько часов, обсуждая планы на будущее и поступление в универ. Темы прошлого не касались, и Ваня был благодарен ей за понимание. Но время поджимало, и ему было нужно двигаться дальше.  — Савин, что мне делать? — сказал он, когда начали сгущаться питерские ранние сумерки, — как мне найти Дмитрия Темуровича? — Я уж думала, ты не спросишь, — вновь улыбнулась девушка, — мне нужно было поговорить с тобой, чтобы убедиться, что ты в порядке и не наделаешь всякой фигни. Но ты и правда в порядке, поэтому мы поедем к нам! Ваня не знал, как её благодарить. Вот уж и правда, дочь мента, — всё ведь поняла, всё предусмотрела. Если в жизни Вани осталась хотя бы Савина, она сложилась бы гораздо легче… Семья Позовых жила в спальном районе на юго-западе Петербурга. Обычная многоэтажка, проспект с местным рынком и кучей маленьких магазинчиков. Было видно, что особых успехов в благосостоянии Дмитрий Темурович не добился, — Савина вообще сказала, что подрабатывает с пятнадцати лет. Почему так вышло? Ведь в 90-х они жили даже лучше, чем Арсений и Ваня… Девушка открыла дверь своим ключом и пропустила Ваню вперёд. — Пап, это мы, встречай гостей! Ванино сердце билось, как ненормальное. Сейчас, вот прям сейчас, он встретится с человеком, который точно знает, как найти Арсения. — Проходи, — донесся с кухни знакомый глуховатый голос. — Садись. Дмитрий Темурович выглядел на свои сорок — немного огрузневший, но спокойный и молчаливый. Типичная недорогая кухня, порядок на полках, занавески в цветочек. Обычная, полноценная, до завидного крепкая семья. — Здравствуйте, — старался не сплоховать Ваня и не задрожать. — Привет, — добродушно, даже с какой-то смешинкой ответил Позов, — Раз пришёл, — говори, чего рассусоливать. Ваня снова замолчал, не зная, как справиться с нахлынувшими эмоциями. Это же дядя Дима, человек из прошлого, которое Ваня уже успел похоронить… — Боишься меня, что ли? — Нет, — наконец, взял он себя в руки, — Боюсь, что вы ничего мне не расскажете. Или не понравится то, что я услышу… Дмитрий Темурович вздохнул и положил локти на стол. Придвинул к Ване чашку с дымящимся ароматным чаем и показал жестом на вазочку с печеньем. — Это смотря что ты хочешь услышать, — пожал плечами мужчина, — да и готов ли. Иногда лучше… — Помогите мне найти Арсения Сергеевича, — сказал Ваня вдруг честно и без прикрас. Дмитрий Темурович вздохнул снова. — Пожалуйста. Мне ничего от него не нужно, я просто хочу поговорить, — взмолился парень. — Зачем тебе это? — пожал плечами Позов, — было и было, сейчас-то зачем ворошить? У тебя все нормуль, у Арса тоже. Живи себе спокойно, учись, гуляй… — Он не хочет меня видеть, да? — задрожал Ванин голос. — Вы ведь всё знаете, Дмитрий Темурович, скажите мне это, блин! Мужчина продолжал внимательно смотреть на него, и не выдержав, матернулся. — Да нет, я просто не думал, если честно, что ты придёшь. — Я бы пришёл сюда по-любому! Я хочу во всём разобраться! — Да не в чем тут разбираться, Ванёк. Тебе Савина говорила, кто я? Ваня вспомнил её смешок и присказку про “дочь мента”. — Да, — кивнул он головой. — Так вот, не мент я больше, — с девяносто седьмого в увале. Угадай, почему? Ваня непонимающе смотрел на него и молчал. — Отчим твой ясноглазый мне дорожку перерезал. Когда Ирка за тебя взялась, нас с Арсом предупредили, чтобы мы не лезли. Мне-то похую было, а вот Арсик наш как ломом битый, всё бороться за тебя хотел. Дмитриенко же вашему должность была нужна, хоть обоссысь, а куда ему, с протокольной рожей, да в верхи? Вот он и подсуетился: надоумил Ирку поиграть в мамашу, тебя — в семью, а вот с Арсом им пришлось повозиться. Ваня слушал его, не дыша. — З-з-зачем повозиться? Что они сделали? Дмитрий Темурович посмотрел на него, как на клинического дебила, и продолжил. — Так ты чё, вообще не в курсах, что ли? Ваня молчал настолько красноречиво, что Позов выматерился снова. — Ёбан-бобан, Вань… — Дмитрий Темурович! — Я сорок лет Темурович, — рявкнул он беззлобно, — Ты знаешь, кто твоя мамаша вообще? — Кто? — тихо спросил Ваня. — Я ведь батю твоего со школы знал, — начал Позов так же тихо, — Мы вместе из Воронежа приехали. Он поступать хотел в Бауманку, нашёл какие-то курсы, и год там отучился, в школах-то у нас тогда уже не учили на хера, перестройка же, все бабки ломанулись заколачивать. Там и с Арсом познакомился, и с этой шалавой, Иркой. Она уже тогда на весь поток была известна — “Ирка-простодырка”, господи, прости. Ну, и повяз в ней Антоха, по самые помидоры. Мозг в отключку, гормоны, лямур-тужур. А ей ведь похеру было, совсем… Она из-под Борисоглебска откуда-то, родители нищие, как церковные мыши. Она с ними и не общалась после этого никогда, всё Москвой бредила. Ну, там они с Антохой и пересеклись. Ваня продолжал поедать Позова взглядом — понятнее ему пока не стало. — В душе не ебу, как так вышло, но они начали встречаться. Вроде как Антоха ей про заводы-пароходы наплёл, так хотел с ней быть, она и повелась. На какой-то из их поточных пьянок ты и образовался, Ванёк. Ну что, достаточно? — Я хочу знать всё, — упрямо шмыгал носом Ваня. — Ну, как знаешь. Я тебе не Арс, сопли подтирать не буду. Никуда по итогу Антоха не поступил — про залёт они узнали поздно, аборт на таком сроке не делали. Это мне сам Антоха говорил… Пошёл на завод, семью обеспечивать. Ирка обломалась с мечтами, начала его пилить, а потом родился ты, ну, а “совочку” пришёл пиздец через года два. Деньги превратились в фантики, жрать нечего, талоны, — красота!  — А вы…? — А у меня Катька всё это время была. Учился в МВД, хотел страну от нечисти спасать, идеалистом был, как Арс. А теперь вот, зубы дёргаю в госполиклинике. Образование третье получил. Второе-то у меня педагогическое. Ваня смотрел на Позова с таким интересом, что тот усмехнулся. — Когда тебе год был, у Антохи родичей убили. Отчим занимался фарцовкой, что-то не поделил с таможней, в общем, громкое было дело. Антоха укатил в Воронеж и ушёл там в запой, сломался. А Ирке того и надо было. Она отдала тебя Арсу — знала, что не откажет, и продолжила искать местечко получше…

Я хочу найти сама себя,

Я хочу разобраться, в чём дело.

Помоги мне, 

Помоги мне.

Я хочу, чтоб моя душа тоже пела.

В груди разливалась забытая с детства тоска, смешанная с восхищением и ощущением неясной, но устойчивой связи. Она была с Ваней всегда, и помогала ему жить ещё до того, как он осознал её существование. Молодой ещё Арсений, без этих страшных кругов под глазами, улыбчивый, витающий в своих театральных облаках. Маленький Ваня, не умеющий даже говорить.   Безденежье, отсутствие помощи, необходимость разрываться между учёбой, работой и чужим ребёнком. — Почему он пошёл на это? Зачем? — спросил он, едва удерживая себя в руках. Дмитрий Темурович посмотрел на него серьёзно, будто раздумывал, стоит ли говорить следующие слова. Будто уже знал их тяжесть и вес. — А как ты сам думаешь? — Я не знаю… — Подумай ещё. Ты же пришёл ко мне, значит, что-то уже срастил у себя в голове, правильно? — Он… — сказать вслух то, чего он и боялся, и хотел понять одновременно. — Да, Ванёк, он любил твоего отца, если ты об этом. Да. Об этом. — Примерно тогда мы с Арсом и скорешились. Я в их дела не лез, своих хватало, — улыбнулся Дмитрий Темурович, вспоминая о такой же маленькой Савине. — Но когда узнал, что Ирка опять богатый хер ускакала искать, пришёл к ним в общагу. А там этот долбик, не спавши четыре дня, с тобой в каких-то тряпках, без копейки в кармане… Пришлось впрягаться, помогать. Мы вас с Савиной на пару нянчили. Блядь. Убил бы Ирку, если б мог, — сплюнул он.  — В общагу…? — только и смог удивиться Ваня. — Шасту квартиру только в девяносто первом дали, когда на завод “эффективные менеджеры” пришли, — усмехнулся Дмитрий Темурович, — тогда, вроде как, и Ирка ему амнистию объявила. А он и рад был, забрал тебя у Арса, пытался зажить семьёй. Любил он эту шлюху, мы с Арсом за голову хватались, но ничего поделать не могли.  Мама, горячий суп, бельё на плите и кудри под “плачет девушка в автомате”. Папа, обнимающий и смотрящий на неё, как на божество. Арсений, пытающийся достучаться до папы. А Дмитрий Темурович продолжал добивать Ваню кошмарной, горькой правдой. — Арс-то ведь путёвый по жизни, выучился на “отлично”, пошёл работать по велению души. Я всё тогда не понимал, отчего у него бабы никогда нет. Была какая-то Лена, или Алёна, они гуляли после пар, потом вместе даже играли в этом его Малом, но это так, баловство. Пока Шаст его не трогал, он жил спокойно, даже в отпуска ходил по-человечески. Стоило Антохе ему на жизнь пожаловаться — он карманы выворачивал ради него, сам на какой-то крупе сидел, однажды, уже после деноминации, им в театре зарплату килькой в томате выдали — не было больше ни хуя. Так он половину этой кильки загнал, деньги Антохе отдал, чтобы тебе шмотья или ещё какой дребедени взять, а сам её с гречкой ещё несколько месяцев жрал. После этого он рыбу на дух не переносит, — хмыкнул невесело Позов. Слёзы сами наполнили глаза, но Ваня не двигался. Слушать о нём, узнавать хотя бы такие страшные вещи — это как будто становиться ближе. Как жаль, что в детстве Ваня не понимал своего везения… — И вы ничего не делали? — наконец, нашёл он слова. — А что я должен был сделать? Ты вообще понял, какой этот баран упёртый, когда ему что-то надо? — Но ведь папа его не… — Ну да, — пожал плечами Дмитрий Темурович, — это жизнь, Ванёк. Хотел он убиваться по тому, кто на него хер клал, ну, кто ж ему доктор. Я свою миссию спасателя ещё в девяносто первом свернул, когда Ирка первый раз обратно вернулась. — Господи…  Ваня был раздавлен. Он и представить себе не мог, насколько сильным и одновременно безрассудным человеком являлся Арсений. — Одно я знаю точно — хоть мозгов у него и не было, тебя он любил, как сына. У него у самого с семьёй непруха какая-то была, то ли из-за учебы, то ли из-за его характера. Так что, когда он понял, что ты своим родичам на хрен не сдался, он за тебя впрягся по серьёзному. Не думай, что это из-за Шаста, хорошо? — сказал он то, о чём Ваня ещё только собирался подумать. На Петербург опустилась ночь. Ваня почувствовал, как ушли все его силы. На что он рассчитывал, когда ехал сюда? Что Позов проникнется его восхищением и будет караулить с ним Арсения возле дома? Нужно ли вообще Арсению его возвращение, после стольких лет, отравленных болью? — Так что случилось, когда меня решили забрать в семью? — спросил он уже без особого рвения. Услышанного от Дмитрия Темуровича и без того хватит на несколько сеансов у психотерапевта. — А вот с этим погоди. Дмитрий Темурович встал из-за стола и взял из посудного шкафа две пустые стопки. — Блядь, обещал же Арсу молчать…  — Тогда зачем  говорите? — разбито поддел его Ваня. — Жалко мне тебя. Живешь в золотом гадюшнике, ещё и не знаешь ничего. Мамаша твоя вряд ли когда-нибудь расщедрится на родственную беседу. А так, может, придумаешь что по жизни, чтоб не ошибиться, и проживёшь её лучше, чем мы. Стопки с глухим стуком приземлились на стол. Дмитрий Темурович поставил на стол закуску, нарезал хлеб и овощи, достал бутылку финской водки и налил в каждую по чуть-чуть. — Непедагогично, но нужно. Давай, за батю твоего, земля ему пухом… Точно. Отец. Ваня совсем забыл спросить про отца. Можно ли вообще было называть Антона его отцом? Дмитрий Темурович показал, как нужно пить за упокой: не чокаясь, глотнул обжигающей жидкости, скривился и закусил колбасой из нарезки. — Ты сам-то как, не употребляешь? — спросил он вдруг, словно одумавшись. — Нет, Дмитрий Темурович, я вообще за ЗОЖ, — усмехнулся невесело Ваня. — Друзья иногда могут, когда у родителей мероприятия, или выпускной недавно был, но я не особо. — Молодец, — кивнул головой Позов, — Арс тоже. Даже когда вздёрнуться хотелось от всего, он не начинал. Ваня пригубил свою часть, но не стал пить до конца, и вопросительно взглянул на Позова. — Хочешь знать, чем тогда дело кончилось? Витя ваш опеку натравил на Арса. Ему выкрутиться было нереально, закон на стороне матери, все дела. Он ведь усыновить тебя хотел, да…  — Не успел? — с горечью спросил Ваня. — Собирался, даже бумаги начал оформлять. Он ведь в театр свой голубиный пошёл, потому что там платили больше всех на тот момент. Понимал, как это выглядело со стороны, но нужны были бабки, ты ведь и сам помнишь. Лярвы эти как с цепи сорвались, давай на него компромат искать, а не было ничего, Арсюха просто жил, как тогда и все мы, крутился, как мог. Но Витя ваш надавил, на кого надо, и всё. Когда они к Арсу в Сокольники приехали, это была уже чистая формальность. Господи, как же больно. Как больно было осознавать, что они просто не успели. Арсений не успел. Каково ему было переживать потерю Вани после того, как умер отец? — Ну а дальше Ирка подключилась. Тебя в семью, а на него она заявление написала. “— Да что ты говоришь, пушистая ты наша. Забыла, что ли, кто на него липовую маляву накатал?” — Зачем…? — со слезами на глазах спросил Ваня. — Чтобы Арс больше не выёбывался и отстал, — пожал плечами Позов, — Когда тебя забрали, он решил поступить по умному. Сходил в твой старый сад, какие-то свидетельства там собирал, письмо на канал ОРТ собрался писать. Тогда Ирка свои пять копеек и вставила. Обвинила его в растлении малолетнего, роли его в театре Виктюка начала вспоминать, хотя до этого даже не в курсе была, что он там играет… Повезло, следак попался нормальный. Он до этого на сто тридцать четвёртой лет пятнадцать отработал, сразу понял, что Арса подставили. Но и выиграть нихрена не вышло, сам понимаешь, где Витя, а где мы.  Ваня сам налил себе стопку, и выпил её до дна. — Но это был не конец, — поднял глаза на Ваню Дмитрий Темурович. — Ты точно хочешь это знать? — Хочу, — встретил его взгляд Ваня. — Ну, как угодно. Дмитрий Темурович вздохнул, и посмотрел куда-то вскользь. — Если ты думаешь, что Арс после этого успокоился, то нихрена подобного, увы. Он решил зайти с другой стороны, и отбить тебя через Ирку. Тут я уже в сторонку стал отходить, как говорится. Ищущий да обрящет, и всё такое. Он решил поднять дело об убийстве твоего отца и доказать, что после его пропажи Ирка дома не появлялась и никакого участия в вашей судьбе не принимала. Ты ведь знаешь, что Шаст не своей смертью умер? Ваня даже не стал отвечать, и Позов выругался в третий раз. — Как ты вообще жил всё это время, блядь? Хотел бы Ваня знать… — А, блин, тебя же тогда по всем подвалам искали, — вдруг задумчиво произнёс Дмитрий Темурович, и Ваня насторожился. — По каким ещё подвалам…? Позов понял, что сболтнул лишнего.   — Господи, Арс, чучело ты скрытное… — По каким подвалам, я спрашиваю?! — не выдержал парень. Ещё немного, и он выбухает эту бутылку в одного, а потом разобьёт её об свою башку и прыгнет с крыши на всякий случай. — Тихо, ты здесь не один, ночь на дворе. — зашипел на него Позов. — Ты сам ко мне пришёл, Ванёк, сам сказал, что хочешь узнать правду. Время было такое, понимаешь? Ты просто её разом узнаёшь, а мы в этом дерьме годами варились. И выдерживали не все. Батя твой не смог… Он налил Ване ещё одну стопку и убрал бутылку в холодильник. — А про подвалы я тебе ни слова не скажу. Хватит с тебя и этого, даже не проси. Это Арсова просьба, он твоими поисками лично занимался, я здесь не при делах, и влезать в них не хочу. — Говорите уже хоть что-нибудь, — задыхаясь, попросил его Ваня. — Да хватит уже с тебя, итак на ногах еле стоишь. Убили Шаста, на том самом рынке, где они с Арсом торговали, может, помнишь, ты там вместе с ними торчал, — вдруг улыбнулся Позов, — Почему — не знаю, врать не буду, я только на опознание ездил. Арс не смог — думаю, понимаешь, почему. Теперь Ваня понимал. — Но и через Шаста не срослось, мы думали, что у меня получится, дела—то в доступе были. А потом на меня приказ пришёл задним числом, спасибо, что по статье не турнули. После этого его пыл подугас. Дмитриенко, правда, на слово ему не поверил и напоследок сломал пару рёбер в качестве ультиматума. Сказал, чтобы не видел больше в Москве ни Арса, ни нас с Серёгой до твоего совершеннолетия… Это и была причина, по которой Арсений не появлялся в его жизни. — После выборов вашего Вити Арса выписали из Морозовской больницы, и мы все съебали из вашего гадюшника к чёртовой матери. — Понятно, — безжизненно произнёс Ваня, и отставил стопку рукой. Вот и всё. Дмитрий Темурович убрал со стола, вынул из холодильника какие-то контейнеры и подогрел нехитрый ужин. А потом вздохнул и внимательно посмотрел на Ваню. Видимо, он выглядел настолько страшно, что тот не выдержал и положил руку на плечо: — Ты же не думаешь, что уйдешь куда-то в таком виде? На самом деле, Ване было всё равно. После того, как он узнал подлинную историю своего жизни, хотелось лишь забыться и подохнуть где-нибудь на коврике около арсеньевской квартиры. — Скажите мне адрес Арсения Сергеевича, — попросил он, впрочем, не надеясь на положительный ответ. — Ага, уже бегу, волосы назад. Ешь давай, а потом спать. Завтра будем думать, — сказал Дмитрий Темурович тоном, не терпящим возражений. Ваня даже не сопротивлялся, — выхлебал тёплый борщ, допил чай и бухнулся в чью-то незанятую кровать. Квартира Позовых погрузилась в тишину, и только его сдержанные всхлипы нарушали зыбкое спокойствие. Когда терпеть стало невмоготу, Ваня разрыдался, как ребёнок. Чьи-то руки, тёплые и ласковые, обняли его с двух сторон и принялись шептать слова утешения.  Это были Савина и Тео — повзрослевшие, но такие же добрые, как и десять лет назад. Прекрасные осколки той жизни, в которой Ваню по-настоящему любили.

***

Осень 2007 года

Москва

Ты сейчас далеко

Столько дней или лет?

Ты сейчас далеко,

Дождь стучит мне в окно,

Это осень смывает твой след.

Мальчик мой, 

Пусть твоя звезда

Скажет мне, что с тобой.

Мальчик мой, вспоминай меня,

Вспоминай, 

Мальчик мой,

Мальчик мой.

(1991)

— Уважаемые пассажиры, поезд Санкт-Петербург-Москва прибывает на конечную станцию “Восточный вокзал”, город Москва. Просьба подготовиться к выходу… Последние минуты до выхода из купе Ваня провёл в оцепенении. Лишь потрёпанный кассетный плеер и наушники с отбитой серой краской по бокам соединяли его с реальностью. Ещё немного, и он сойдет с платформы, закажет такси и отправится на встречу с человеком, которого любил до сих пор. Осознать свои чувства было несложно. В них Ваня не сомневался никогда. Арсений Сергеевич, “дядь Арс”, всегда был их краеугольным камнем — изменилась форма, но не суть. Сейчас, спустя четыре месяца после разговора с Дмитрием Темуровичем, он мог с уверенностью сказать: они не изменились, а лишь стали сильнее. Но тогда, после короткого возвращения в Москву, казалось, что жизнь кончена. Дмитрий Темурович, конечно, не дал ему адреса Арсения, и Ваня теперь понимает, почему. Правда о нём и о родителях обрушилась на Ваню внезапно, как тайфун. Слишком сильным оказалось потрясение, потребовалось время, чтобы он пришёл в себя. Всё это время рядом с ним были Позовы. Они же помогали не забывать о главной цели, ради которой Ваня должен был стараться пережить свой первый серьёзный кризис: поступление в университет. Он так и не смог вернуться домой, к матери и Вите, ни морально, ни физически. Первую неделю после встречи с Дмитрием Темуровичем он провёл, тупя в стенку днём и прерываясь на рыдания ночью. Потом к делу подключили Савину, и она предложила Ване остаться в Петербурге и подавать документы в один ВУЗ. Теперь они учились вместе. Как это ни оказалось странно, Ване, как иногороднему, было положено общежитие, — и он воспользовался возможностью начать новую жизнь и окунуться в весёлое, простое счастье российского студенчества. Он отказался от очередности в наследстве Виктора и попросил оставить себе лишь свое обычное среднемесячное содержание за вычетом сумм на тусовки. Матери о решении не возвращаться окончательно и не поступать в Москве он сообщил по телефону. Конечно, в конце концов ему пришлось с ней встретиться — через три недели после отъезда, в середине июля, он вернулся в Москву, чтобы собрать вещи и разделаться с необходимыми документами. Курс успокоительных и терапевтические беседы с Дмитрием Темуровичем помогли ему не сломаться и не учинять в этом доме справедливый и страшный скандал. Его мать всё равно ничего не поняла бы — как не понимала и тогда, когда родился Ваня. И тогда, когда погибал от чувств к ней Антон. И когда чуть не отдал концы сам Ваня, она тоже не понимала ничего: она ведь всегда была такой. Не чувствовала своей вины и ответственности, и всегда жила, как хотела. Стоило ли тратить время на попытки достучаться? С друзьями из московской тусовки он общения не прерывал — но чувствовал, что в будущем их пути-дороги разойдутся окончательно. Ваня уже начал ощущать, как сужаются их общие интересы. Жизнь заставила его повзрослеть раньше, чем сверстников, и в том не было их вины, но и продолжать делать вид, что ему близок круг нуворишей, он не мог. Возможно, в будущем он пожалеет, но сейчас таких мыслей у Вани нет. Пример Арсения с его бескомпромиссной честностью и самоотверженностью просто не оставлял шанса оставаться прежним. Через месяц после зачисления в СПбГАТИ он встретился с Дмитрием Темуровичем в студенческом кафе. Приближалось Ванино восемнадцатилетие. Новая жизнь, общага, сверстники и капустники немного сгладили ощущение пустоты, томившееся в душе после того памятного разговора. И он с удовольствием болтал с другом Арсения за чашкой любимого черного чая. — Молодец, Ванёк, мне нравится, как ты выглядишь, — сказал он Ване как бы между прочим. — И думаю, я знаю, что подарить тебе на совершеннолетие. Ваня с интересом вглядывался в конверт, который достал Дмитрий Темурович из своей сумки. Улыбнувшись, он протянул его парню и сделал весьма загадочное лицо. — Только не ори на всю забегаловку, ладно? Ваня распечатал конверт и не поверил своим глазам. В нём лежал билет на концерт Арсения в Москве — тот самый, с рекламы которого началась Ванина новая жизнь. “25 октября 2007 года, Концертный зал Останкинской телебашни «Останкино» Санкт-Петербургский театр драматических импровизаций с новой программой “Меняй”! На главной сцене — организатор и идейный вдохновитель театра импровизации Арсений Попов.” — Дядя Дима… — растерянно улыбнулся Ваня, — теперь мне можно его увидеть? — Не можно, а нужно, Ванёк. Я рассказал Арсу о нашей встрече. — …и он? — с надеждой воззрился на него юноша. — И он готов тоже. Ваня вскочил со стула, выбрался из-за стола и обнял Дмитрия Темуровича за плечи. Об Арсении и его новой жизни Позовы рассказывали скупо. Сначала боялись, что у Вани случится нервный срыв — оснований к этому было достаточно. Но время шло, и Дмитрий Темурович понял, что пацан гораздо сильнее, чем кажется. Он начал разбавлять домашние разговоры упоминанием Попова, а когда Ваня переехал в общагу, решил устроить им встречу. Оставалось поговорить лишь с самим Арсением. Дима и Арсов лучший друг Серёжа, с которым тот сблизился ещё в театре Виктюка, приехали к нему домой на Васильевский и после аккуратной обрисовки ситуации дали понять, что Ваня перебрался в Петербург. — Вот как, — задумчиво сказал Арсений тогда, — как символично. Я сбежал сюда, чтобы вынести срок ультиматума, и не испортить Ваньке жизнь, а он нашёл меня здесь.   — Главное, что всё закончилось, — поддержал его Серёжа. — Нет, главное, что он нашёл меня сам, — улыбнулся Арсений счастливо и тихо. “— Дядь Арсений, а что такое сила? — Сила бывает разной, Ванюш. Иногда её измеряют в ньютонах, но это очень скучно и неинтересно… — Какой ты дурак, дядь Арсений, я же спрашиваю не об этом! — Я думаю, что сила — это то, что ты ощущаешь в себе. Когда ты признаешься мне, что слопал все карамельки из вазы, например. Сила — это правда, малой. Тот, кто не боится правды, достоин называться сильным.  — А что такое счастье? — Я же рассказывал тебе про театр, помнишь? Когда ты что-то любишь, это делает тебя счастливым. — А если ты любишь не что-то, а кого-то? — Тогда ты счастлив вдвойне. — Значит, я сильный, и я счастлив? — Я бы очень хотел, чтобы это было так.” Когда Ваню спрашивают о том, что такое “счастье”, он добавляет к своей копилке воспоминаний новые. В день своего восемнадцатилетия он идёт на сцену, где заканчивает выступление Арсений Сергеевич, дарит ему огромный букет пионов, и видит, как тот улыбается в ответ. Когда Ваня слышит слово “любовь”, он не думает. Он всегда её чувствовал, она всегда была с ним рядом. Любовь — это знать, что где-то рядом от тобой существует планета Мелмак.