Свидетельство

Альберт Вескер считал сантименты признаком структурной слабости разума. Любовь, привязанность, ностальгия — всё это были сбои в программе, лишние строки кода, которые следовало удалять без сожаления. Его каюта на подводной лабораторной платформе «Нерей» была стерильна и функциональна, как операционная. Ничего лишнего. Только то, что служило цели. И всё же в верхнем ящике стального бюро, под стопкой отчетов о мутагенности штамма «M-Virus», лежала одна фотография. Не Ребекки Чемберс, чье лицо когда-то смотрело на него со служебного удостоверения S.T.A.R.S., — милое, невинное, сосредоточенное. Нет. Это был Крис Редфилд. Снимок был старый, потрепанный по краям, вырезанный из групповой фотографии отряда «Браво». Крис, еще не изможденный годами борьбы, смотрел куда-то за кадр, вытирая пот со лба после учений. Он не позировал, не улыбался. Он просто был. На его майке — пятно грязи. Свет падал неудачно, подчеркивая неидеальность черт. Совершенно бессмысленный кадр. Вескер находил эту бессмысленность бесконечно интересной. Она была антитезой его собственному существованию — спонтанная, не отшлифованная, упрямо человечная. Он изучал её иногда в минуты анализа данных, когда алгоритмы загружались. Не как воспоминание. Как фактор. Как наиболее устойчивую и раздражающую переменную в своем уравнении. Он не ожидал, что переменная проявит инициативу. «Нерей» значился в реестрах как гидробиологическая станция компании «RE-Marine» — скромный бетонный купол на дне океанического желоба, воткнутый в илистый грунт, как булавка в бархатную подушку. Официально здесь брали пробы воды, изучали миграцию глубоководных рыб и раз в полгода отправляли отчеты, от которых веяло скукой провинциального НИИ. Никто не знал, что стройку курировал лично Вескер, а бюджет тихо качался из фондов, которых не было ни в одной открытой отчетности. «Нерей» был аналитическим центром, куда стекались данные с полевых лабораторий, разбросанных по всему миру. Ни образцов, ни подопытных — только серверные стойки, едва гудящие в кромешной темноте, да длинный туннель, уходящий вглубь, к терминалу. Образец, добытый из раковин древних моллюсков, изучался на другом объекте, но окончательные расчеты и моделирование проводились здесь, в тишине, под личным контролем Вескера. Он любил это место. Любил спускаться в одиночестве, обходить этажи, вглядываться в мониторы, перебирать распечатки — словно садовник, осматривающий сад перед долгой разлукой. Сегодня был последний визит. Контейнер с данными давно переправили, лишнее оборудование обесточили, персонал распустили, и лишь небольшой отряд на подхвате ожидал снаружи. Только сам Вескер, вопреки всем протоколам безопасности, задержался на мостике, чтобы лично проверить последние логи. Никто не знал, зачем он здесь на самом деле. Даже его старый коллега, доктор Уильям — тот самый, с кем они начинали проект много лет назад, — лишь догадывался. Уильям видел изменения. Зрачки, теряющие форму. Пальцы, оставляющие едва заметные вмятины на стальных поручнях. Вескер больше не был человеком — по крайней мере, не в том смысле, в каком Уильям оставался им. Но Уильям молчал. Он был слишком предан. И слишком податлив параноидальным настроениям. Вчера он уплыл, увозя последнюю партию отчетов, и теперь станция принадлежала только Вескеру — и незваному гостю, скрытому за доспехами фотохромного снаряжения. Вескер курировал программу подготовки оперативников для работы с биоугрозами — официально как приглашенный вирусолог, негласно как охотник за идеальным носителем. Крис Редфилд попал в его поле зрения сразу: упрямый, живучий, с непоколебимым чувством справедливости — идеальный солдат для нового мира. Вескер не командовал им напрямую, но мягко направлял, подсовывал нужные миссии, изучал его пределы. Крис считал это наставничеством. Вескер считал это долгосрочным наблюдением за особо ценным экземпляром. Крис подозревал. Чувствовал нутром, что за гладкой маской ученого, директора «RE-Marine», его куратора, скрывается нечто большее, чем просто одержимость взращиванием талантов. Но доказательств не было. Ровно до того момента, пока ему не подсунули анонимный донос с досье на него лично и фактами успешных, но жестоких научных изысканий. Он принял обязательство по расследованию в рамках работы спецподразделения. Как Альберту удалось раскрыть его планы — дело десятое. Криса не то чтобы можно было запугать, как неопытного студента. Его представление о фигуре, ставшей для него источником самосовершенствования и восхищения, потерпело болезненный крах, оставляя лишь руины от былого доверия и надежды… На что? На дружбу? «Бред», — Крис пытался избавиться от навязчивой и неизжитой обиды и сосредоточиться на цели, ради которой два года назад Крисом был возглавлен спецотряд с одобрения начальства. И вот она. Ждет тут, на подводной станции, завитки коридоров и отсеков которой он сейчас методично фиксировал в нейроинтерфейсе. Спец, сокрытый фотохромным комбинезоном, изучал объект. Антрацитово-серый цвет снаряжения сливался с затемненными коридорами и скрывал оперативника от ИК-прожекторов и лазерных датчиков движения. Реакторный отсек Крис не тронул — взрыв уничтожил бы всё, включая его собственный путь к спасению. Вместо этого он взломал гермоворота. Один за другим перекрыл основные коридоры, оставив Вескеру единственный маршрут — в технический тупик, где не было даже запасной капсулы. Только реакторная и стена из четырехметрового бетона. «Сиди там, сукин сын», — Крис вытер пот со лба тыльной стороной ладони и двинулся к выходу, туда, где его ждала капсула. — Твои лаборатории уже давно под контролем. Ты под контролем. За тобой придут, в этот раз не прокатит твоя многоходовка». Хотел ли Крис, чтобы всё закончилось? Да. Хотел ли он его смерти? Ему не хотелось рефлексировать свое неуместное, но назойливое милосердие по отношению к бывшему наставнику, коллеге… другу. Того, кого он считал таковым. Кто не смотрел на него свысока и располагал к себе. Возможно, даже слишком. Наваждение резко спало, когда заорали сирены. Системы жизнеобеспечения издали пронзительный писк. Коридоры начало заволакивать паром, запахло морской водой и напряжением.

***

Вескер покинул мостик за шесть минут до того, как гермоворота захлопнулись. Он не бежал — шел спокойно, сверяясь с био-таймером, встроенным в мутировавшую сетчатку. План отступления был просчитан до секунды. Кроме одной детали: чтобы попасть к запасной капсуле, нужно было миновать вход в личную каюту. Небольшая задержка. Минута, чтобы стереть логи экспериментов. В конце концов, даже если Редфилд замурует его здесь, Вескер найдет другой выход. Он всегда находил. Он вошел, игнорируя вой сирен. Нужно было только убедиться, что ничего не оставлено. Его взгляд скользнул по бюро. Ящик был выдвинут. Содержимое — разбросано. И в центре этого хаоса, под мигающими красными светодиодами, застыл Крис Редфилд. В его руке, в пальцах, привыкших сжимать рукоять пистолета, была зажата та самая, потрепанная фотография. Крис обернулся. На его лице не было ни ярости, ни торжества. Только глубокое, животрепещущее недоумение, смешанное с чем-то, что Вескер не мог идентифицировать. Возможно, с обидой. — Это что, — голос Криса был хриплым, но тихим, — насмешка? Вескер замер у порога, едва различимый за взвесью пара, мерцающего красным. Его тактический костюм дополнял плащ с едва переливающимся аммонитовым золотистым узором на плечах. Он рассчитал десятки вариантов стычки, но этот не входил ни в один. — Это данные, — отрезал Вескер, и его голос прозвучал слишком механически даже для него самого. — Всё, что связано с тобой, требует анализа. — Анализа, — повторил Крис, не сводя глаз с фотографии. — Ты пять лет гонялся за мной по всему миру, пытался убить, выкашивал моих людей — и всё это время держал в столе мой старый портрет. Для «анализа». Он сделал шаг вперед. Вескер не отступил. Дистанция между ними составляла три метра — ровно столько, чтобы успеть среагировать на атаку. — Ребекку ты выкинул, — продолжал Крис, и в его тоне прозвучала та самая, невыносимая для Вескера, пронзительная прямота. — Билли тебя не интересовал. Джилл... ты видел в ней угрозу. А это... — он ткнул пальцем в фотографию. — Это что, твой талисман? На удачу? Снаружи грохнул взрыв, и платформа содрогнулась. На потолке выступил конденсат. У них оставались минуты. — Не придавай этому значения, Редфилд, — холодно произнес Вескер. — Материальный артефакт. Не более того. Но он не двигался. Не пытался выхватить фотографию или атаковать. Он просто стоял, наблюдая, как Крис пытается разгадать эту последнюю, самую личную из его головоломок. Крис посмотрел на фото, потом на Вескера. И внезапно, невероятно, он улыбнулся. Горько, без тени веселья. — Знаешь что? Я почти верю, что ты и сам не знаешь, зачем она тебе. Может, чтобы просто... помнить. Какими мы были. До того, как ты всё сломал. Он не стал рвать снимок. Не швырнул его в лицо. Он аккуратно, почти бережно, положил его обратно на разбросанные бумаги, точно кладя цветок на могилу. — Охраняй свои «данные», Вескер. Мне пора. И он пошел к выходу. Прошел мимо, плечом почти задев плащ мужчины, и на мгновение ткань вспыхнула ониксовым отблеском, реагируя на тепло его руки. А потом отсек смяло как консервную банку.

***

Сознание возвращалось медленно, сквозь ватную пелену. Первым пришло тепло — глубокое, проникающее под кожу, совсем не похожее на лихорадочный жар раненого тела. Оперативник попытался открыть глаза и понял, что может это сделать. Что вообще может дышать. Что его грудная клетка, которую секунду назад — час? день? — распороло искореженным куском стали, больше не саднит адской болью. Он лежал в приоткрытой капсуле, автоматически приподнятой под максимально комфортным углом, будто это не капсула, а лежак у бассейна. Он находился в теплом и стерильном помещении, залитом мягким бирюзовым светом. Теплосберегающий плед, наброшенный сверху, пах одеколоном — терпким, но с тонкими нотками морского бриза. На выдвижном столике рядом с капсулой стояла чашка остывшего чая. Такая домашняя, такая невозможная, что казалась просто голограммой. Рядом Крис заметил фотографию в серебряной рамке. Это была его фотография. Та самая. Крис рывком сел, сбрасывая плед. Тело слушалось идеально. Слишком идеально. Он провел рукой по груди — никаких шрамов. Никаких следов. Он встал и подошел к высокому зеркалу, вмонтированному в стену. Из зеркала на него смотрел он сам. Крис Редфилд. Но что-то было не так. В глубине зрачков, в едва заметном золотистом отливе радужки, в том, как свет преломлялся в сетчатке. На шее, у самого основания, там, где бьется пульс, вилась тонкая, едва различимая вязь — словно след от прикосновения, оставленный на стекле. Аммонитовый золотистый след. Крис медленно поднял руку к горлу. Пальцы ничего не нащупали, но он знал. Он чувствовал это всем существом — чужеродное, вплавленное в каждую клетку, неотторжимое. Вирус жил в нем. И не просто жил — он пел, переливался под кожей, даря небывалую легкость и остроту восприятия. Он спас его. Не Джилл. Не BSAA. Он. Вескер вытащил его из-под обломков «Нерея», умирающего, с развороченной грудью, и… он преобразил его. Обновил. Вернул к жизни. Крис смотрел на свое отражение и не узнавал себя. В груди, там, где раньше жила простая и ясная ненависть и обида, теперь циркулировало нечто странное, обволакивающее, но неумолимое, как придонное течение. Чувство, которое нельзя было назвать благодарностью. Слишком горькой была цена. Он провел пальцами по золотистой аммонитовой спирали на шее — невесомой, как поцелуй. Поцелуй морской змеи. Она ужалила, но не убила. Оставила свой яд в крови, чтобы он никогда не забыл, кому обязан вторым рождением. Чтобы каждое биение сердца, каждая капля, бегущая по жилам, напоминала о том, кто теперь владеет частицей его души. Крис медленно опустил руку. В зеркале, в проеме позади него, на мгновение мелькнула тень — высокая, в узнаваемом плаще, с оранжевыми отблесками глаз. А потом исчезла, оставив после себя только запах морского бриза. Он был один. И никогда больше не будет один. Крис закрыл глаза и вдохнул этот запах. Впустил его в себя, как уже впустил уроборос. Как уже впустил Вескера — под кожу, в кровь, в самую глубину, откуда не вытравить ни пулей, ни пламенем вулкана. Фотография на столе была молчаливым и бескомпромиссным свидетельством. Змея оставила след. И этот след горел как клеймо. Как благословение. Как проклятие. Как обещание, что их история далека от завершения.