Пусть весь мир сгорит дотла

      Гоуст толкнул дверь и вошёл в кабинет.       «Саймон, зачем ты здесь?»       Плеча будто что-то коснулось. Такое знакомое и тёплое, привычное. Такое мёртвое. Гоуст дёрнул рукой, смахивая эфемерное ощущение.       — Саймон, — Прайс кивнул, отодвинул в сторону бумаги, заложил их ручкой и прикрыл папку.       — Капитан, — Гоуст встал по другую сторону стола, не пытаясь приблизиться.       — Рад видеть тебя, — у глаз капитана собрались морщинки, разбежались от уголков к уже седым вискам. Они давно не пересекались.       — Мне нужна информация.       — Тебе нужно закончить это, — Прайс смотрел пристально и чуть устало, как человек, объясняющий ребёнку одно и то же сотый раз подряд.       Солнечные зайчики заплясали по комнате, по стенам и потолку, по кипам документов и мебели: тени, к вечеру собравшиеся по углам, растворились без следа. Огоньки пробежали по столу, запрыгнули на картонные обложки папок, протанцевали по ним, но не оставили следов, спрыгнули на пол; самые наглые вцепились в спинку кресла и коснулись старой панамы. Гоуст коротко глянул на них, и те растворились в воздухе.       Прайс видел их — почти все. Вытянул сигару из ящика стола, зажигалку и принялся чиркать колёсиком. Раз, другой, третий — до тех пор, пока слабый огонёк не лизнул табак.       — А вчера работала, — повертел старенькую Zippo в руках. — Время, — протянул задумчиво, — не щадит никого.       «Гоуст, тебе это не нужно».       В спину толкнулись лбом, сжали кулаки на боках, сминая края плаща. Гоуст чувствовал, что ткань не сдвинулась ни на миллиметр.       — Информация, — повторил он невыразительным голосом.       — Могу предложить разве что сигару, — затянулся и выдохнул дым. — Или чай, как раньше. Не хочешь?       — Нет.       — Как посчитаешь нужным, — пожал плечами и снова затянулся — неторопливо, очевидно наслаждаясь вкусом и ощущениями.       — Мне нужны имена.       — Саймон, Джонни уже отомщён. Все, кто был причастен к его смерти, давно гниют, — взгляд капитана не изменился, всё такой же ровный и спокойный, удивительно терпеливый. Он затушил сигару и прибрал её в ящик. — Твоими стараниями. Не могу одобрить методы: мы не пытаем и не убиваем — тем более так. Но ты ушёл, так что…       Гоуст развернулся и толкнул дверь.       — Он не был бы в восторге от твоих действий.       «Остановись, пожалуйста».       — Я договорюсь со своей совестью.       Вышел, не оглядываясь. Если человек, которого Гоуст считал соратником, не готов помочь, он справится сам.

***

      Имя принёс огонёк от чьей-то спички — маленький и полудохлый, почти истончившийся, едва заметный. Выдохнул образ, свернулся в подставленной ладони доверчивой змейкой, притёрся к пальцам, сомкнувшимся на нём. Гоуст раздавил его, едва тонкий хвостик обвился вокруг мизинца, кинул в пучок света, собравшегося от сонма ламп, расставленных по комнате, к огням, сожравшим каждый клочок, слизнувшим воспоминания о нём с перчаток.       Оставалось дождаться дня, тёплого и солнечного. Диктор в старом телевизоре проговорил спокойно и размеренно, что будет не слишком жарко, комфортные 25 по Цельсию, и временами небольшая облачность. Что погода будет наиболее подходящей для прогулок и что нужно ловить такие дни — они большая редкость. Напомнил про необходимость использования солнцезащитного крема и опасность долгого нахождения на открытой местности.       Гоуст толкнул створку, и огни разбежались, стоило первым солнечным лучам коснуться окна. Розовые и нежные, они высветили старый подоконник, переползли на противоположную стену, окрасили ненужное уже оружие, сваленное неаккуратной кучей, и старую балаклаву. Взгляд зацепился за неё.       «Эй, а помнишь, как мы были командой Гоуста? Это было неплохо. Хоть и странно местами, обычно я наблюдал за тобой через дроны. Ты был таким супергероем вблизи. Смешно, да? Ты и был… героем».       К плечу привалился кто-то, обтёрся о подбородок и шею. Ощущение смазалось из-за плотной ткани костюма. Захотелось содрать его, прочувствовать каждый миллиметр кожи и волосок. Гоуст медленно повернул голову, словно боясь потерять это чувство; пол был пустым и пыльным, только его следы и смятый край плаща.       «Я хотел работать с тобой. В армию пошёл ради этого, учился на куратора. Хотел быть полезным».       Он оттолкнулся от стены и подошёл к распахнутому окну. Город ещё просыпался: шуршали мётлами дворники, ехали редкие машины и автобусы. Свет постепенно заглядывал в каждое окно и в каждый дом, освещал спящих людей. Мужчины, женщины, дети… Все не те. Огоньки рыскали от комнаты к комнате, ждали первых лучей, чтобы запрыгнуть в недоступные помещения, шарили по лицам. Искали, искали, искали одного-единственного человека.

***

      Гоуст нашёл клерка Джефа Смита в совершенно неподходящем ему районе — среди старых заводов, полуразобранных машин, второсортных граффити и мусора. В своём светлом пальто и чистых ботинках тот смотрелся нелепо, однако шёл уверенно, не озираясь и не используя карту: хорошо знал, куда идти, и был уверен в собственной безопасности.       Солнечные зайчики, отражённые от мутных стёкол, бежали вслед за ним, перепрыгивали с отпечатков ботинок на полы штанов, прихватывали шерсть, оставляя подпалины, но кожу не трогали.       «Раньше ты отвлекал так детей — я помню это. Пускал блики, чтобы они меньше боялись. Говорил, что мешают, но я видел, что ты о них заботишься. Почему всё стало так?»       Гоуст позволил им развлекаться, пока сам наблюдал за человеком — он мог привести к другим людям. Но когда Джеф подобрал чистенький кейс и развернулся, Гоуст почувствовал отголосок разочарования.       Пляшущие на земле огоньки вспыхнули кольцом, заставив человека наконец занервничать. Пару раз он пытался выйти, но пламя поднималось выше, оставив на плаще чёрный след и испортив чистенькие ботинки. Гоуст прошёл мимо него, призвал огонь за собой, заставив Джефа семенить в сузившемся кольце.       «Ты сильно изменился после моей смерти. Я слышал, как капитан говорил, что это нормально. Нас предупреждали: героям и кураторам не стоит привязываться друг к другу. С этим мы не справились».       Они зашли в старое здание, и Джеф устало рухнул на деревянные паллеты, вокруг которых замерло пламя. Гоуст шагнул во вспыхнувшее кольцо и погасил его.       — Что вам нужно? — клерк заговорил высоким напряжённым голосом, отчаянно пытаясь сохранить лицо.       — Информация, — в глазах Джефа отразилось понимание.       — Мои услуги дорого стоят, но я думаю…       Гоуст не стал слушать до конца — одной рукой сжал плечо поменявшегося в лице человека, другой ударил в печень, впрочем, сдерживая силу.       — Мне нужна информация, — повторил он в мокрое лицо. У Джефа был низкий болевой порог, и это было удобно Гоусту. Ударил ещё раз, позволил себе чуть сильнее. Клерк закричал, высоко и противно, съёжился, когда его отпустили, стёк с паллет на пол, скукожился там.       — Мне нужно знать, на кого ты работаешь, — поднял его за подмышки, усадил обратно.       — Хорошо-хорошо, я всё скажу!       Гоуст посмотрел в его глаза, но они бегали из стороны в сторону. Он замахнулся снова.       «Стой, Гоуст, стой, он же на всё согласился!» Перед глазами замельтешило, словно кто-то встал между пленником и Гоустом. «Ты же видишь, он не будет лгать, такие не врут, ну же, стой, пожалуйста…» Сжатого кулака коснулась тёплая рука, огладила каждый палец, заставляя расслабиться, отпустить запуганного клерка.       «Ну же, давай по старинке. Как раньше… Я знаю, что и раньше разговор не был твоей сильной стороной, но ты старался. Пожалуйста, для меня».       — Говори, — придержал за плечо, вгляделся в мокрые глаза с полопавшимися капиллярами.       — Я-я только документы оформляю, они п-приходят, говорят, что и куда, ф-фиксирую, ну, чтобы всё чисто было, чтоб движения денег на счетах были как на бумагах. Всё! Я не знаю ничего, не ездил ни разу…       — Имена, адреса, компромат.       — Я не храню ничего! В-вы что, меня же закопают, если найдут… Аааа! — закричал он, когда кулак Гоуста врезался в печень — в очередной раз — и что-то влажно и громко лопнуло там.       — Где ты хранишь бумаги? — распрямил скрючившегося человека.       — Под кроватью, — клерк провыл это, — в коробке чёрной…       Гоуст отпустил его.

***

      Дом клерка — Джефа — был совершенно невыразительным, точно таким же, как дома слева и справа: один этаж, крыша, лужайка, забор и качели.       «Саймон, здесь ребёнок».       Гоуст прижал палец к замочной скважине, и металл потёк по двери, осел каплями на коврике с надписью «Welcome». Нужная кровать была в дальней хозяйской комнате. Гоуст прошёл через коридор и гостиную, мимо закрытых дверей и толкнул нужную.       — Дядя, а вы супергерой? — детский голос раздался за спиной.       «Был им когда-то. Да, Гоуст? Спасал жизни, защищал… А теперь мы тут — в доме, где нас не звали».       — Салли, не говори с ним! — какие-то звуки, громкие шаги.       — Но, мам… — хлопнула дверь. — Джим говорил, что он супергерой!       Гоуст шагнул в комнату и толкнул кровать в сторону. Ножки громко проскрипели по полу, оставили за собой следы в дереве. Чёрная обувная коробка стояла у стены, но чуть не уехала вслед за ножкой.       — Стой на месте! Убирайся из моего дома! — женщина громко и нелогично кричала.       Гоуст развернулся. Она держала в дрожащих руках старенький зауэр, дуло которого ходило из стороны в сторону.       — Убирайся! Я знаю про тебя! — она махнула рукой на окно.       Гоуст шагнул к ней навстречу.       «Гоуст, давай просто уйдём? Ты взял всё, что нужно».       — Что ты знаешь? — остановился в паре шагов от неё — по комнате уже расплывался запах пота, женщина вся взмокла.       — Ты монстр, — сдавленным шёпотом.       «Я не хочу в это верить. Ты не мог им стать. Только не ты».       Гоуст неопределённо повёл плечами.       — Возможно, — шагнул к ней и к выходу. — Дверь за твоей спиной.       — Проваливай!       — Дверь за твоей спиной.       «Там её дочь, она не пустит».       В комнате разом стало светлее и жарче. Женщина испуганно заозиралась, отступила на шаг назад. Тревожно посмотрела на оружие и перехватила его крепче.       — Уходи. Сейчас же!       — Дверь.       «Она не пропустит, Гоуст!»       Стало ещё светлее, почти невыносимо ярко. Огни собрались у ног женщины, запрыгнули ей на бёдра и руки, оставили в ткани дырки, собрались у рук и впитались в пистолет. Почти сразу она закричала и попыталась отбросить оружие, но раскалённый металл прилип к коже. Женщина хватала ртом воздух и бестолково размахивала руками, пошатнулась, врезалась в комод, с него посыпались вещи — фотографии, флаконы, статуэтки. Духи разбились одними из первых, и очень быстро комнату заполнила невыносимая цветочная вонь. Раскалённый воздух усугубил ситуацию: лицо женщины покраснело, она начала задыхаться.       «Когда всё стало так? Почему ты не остановился после Макарова?»       Гоуст обходит воющую от боли женщину, отпихивая разбитое стекло ногой. Оно звучно хрустит и лопается, когда пистолет отваливается от обожжённой руки и падает в мешанину из осколков и фотографий.       В коридоре слышатся торопливые детские шаги, и девочка врывается в комнату, всем телом навалившись на дверь.       — Мама! — она бежит к пытающейся подняться женщине и запинается о край ковра, растягиваясь на пороге комнаты.       Гоуст перешагивает хнычущего ребёнка и выходит из дома, на ходу просматривая найденные документы. Мелькают знакомые лица и имена: он видел и слышал о них раньше, но не имел доказательств связи с теми событиями. Теперь они были перед ним: чёрные буквы и цифры на белых листах. И самое главное — адреса — снимали необходимость в бестолковом рысканье по всему миру.       Клерк оказался полезнее, чем казался на первый взгляд.       «Гоуст, зачем?» Слова неслись в спину и кололи. «Она просто оберегала своего ребёнка. Ты был супергероем, ты клялся защищать таких».       Гоусту следовало поторопиться. Одна из целей — нефтяной магнат с невыразительным именем Уилл Коулсон — забралась достаточно далеко от острова и часто путешествовал к тому же. Если не поймать его в текущей точке, неизвестно, где потребуется искать дальше.       «Я не понимаю, чего ты добиваешься! Саймон, Макаров давно мёртв, и все они, все его приспешники, — трупы из-за тебя. Эти люди не виноваты в моей смерти, тем более эта женщина и её дочь. Оставь это полиции или армии, суду. Оставь эти методы. Пожалуйста, Саймон».       Магнат должен был присутствовать на открытии своего нового завода. До знаменательного события всего три дня и несколько стран расстояния. Необходимо было приложить некоторые усилия к дороге: не в положении Гоуста было просто сесть на международный рейс и высадиться в международном же аэропорту.

***

      Мужчина занимал своим телом большую часть импровизированной сцены; неизвестные люди в костюмах жались к ленте, балансируя на краю невысокого помоста. До здания завода вела красная дорожка, заставленная по краям пластиковыми цветами и тумбами с непонятными, но, очевидно, важными бумагами. Вокруг входа были навешаны воздушные шары и бумажные ленты, пестрели надписи; сами двери были прикрыты красной же тряпкой, сливавшейся у земли с ковром.       «Пафосно они тут всё оформили. Саймон, а помнишь, как брали того… Иисусе, забыл, как его звали, представляешь? Террориста того, на празднике. Потом ещё вечность блестяшки эти из одежды и оружия вытряхивали. Ласвэлл нас тогда ещё назвала кей-поп-отрядом и обещала в следующий раз выдать представительскую миссию».       Тёплое тело привалилось рядом, промяло бедром край плаща на ограждении крыши. Складки ткани двинул порыв ветра.       Уилл на сцене взял ножницы с красной подушки и принялся размахивать ими, продолжая свою речь. Гоуст не вслушивался — смотрел, как тучи расходятся на небе, заливая площадку перед заводом светом. Люди в синих спецовках, оторванные от работы, начали оглядываться, нервно прокручивая в руках каски: для конца сентября было удивительно тепло, почти жарко, и солнце грело толпу.       Наконец магнат закончил говорить и, развернувшись к зданию, принялся спускаться по невысокой лестнице. Люди в костюмах засеменили следом, защёлкали камеры, замелькали вспышки. Гоуст подхватил появившиеся огоньки, но не дал им разгореться: отправил бежать по жёлтой канве ковра, мимо ленты, до штор и шариков, до солнечных бликов от стеклянных окон. Остался ждать, пока Уилл не заговорит снова, пока не поднимет золотые ножницы и алую ленту, разрезая её, пока не начнёт размахивать её куском, словно окровавленной тряпкой.       «Что ты делаешь?»       Огоньки затерялись среди жёлтых шаров и стекольных бликов, запрыгали по вспышкам фотоаппаратов и блестящему конфетти, разлетающемуся из хлопушек. Пробежали по ковру к сцене и по шторам наверх, к открытым окнам офисов; забрались по жёлтым газовым трубам, по теплотрассам, обмотанным жёлтым утеплителем. С удовольствием уселись на цистернах и баках, пригрелись там под солнцем, ловя лучи, и начали расти.       «Нет, Гоуст, не надо. Они не террористы и не бандиты, ты не можешь их трогать. Ну же, вспомни — ты обещал Прайсу, что пострадают только виновные. Ты говорил, что отомстишь и остановишься. Саймон, кто ещё должен умереть?»       Помощницы магната дёрнули за ленты, и шторы начали опадать вниз, открывая вид на медленно разгорающийся за стеклом огонь и на тлеющие транспаранты под звуки лопающихся шаров. Языки пламени плясали по столам и стенам, жрали напольное покрытие, бумаги и мебель.       На миг все застыли: магнат и люди в костюмах, работники в синих спецовках. В тишине было слышно, как шипит и лопается от температуры оформление проходной, как гудит взбудораженный огонь, пожирая воздух, как в офисах начинают кричать. За бронебойными стёклами метались тени, засвеченные жаром огня.       «Саймон, останови это! Ты же можешь!»       Порыв ветра толкнул Гоуста в грудь, заставляя отступить на несколько шагов.       Ворота рядом с проходной заклинило, створка то отъезжала на несколько сантиметров, то звучно врезалась в уплотнитель, не давая никому выйти. Толпа рабочих пёрла через выход для охраны, напирая на застрявших в дверях людей, кидая их под ноги и выбегая по воющим телам.       «Зачем?! Зачем ты это делаешь? Ты мне — мне — клялся, что это будет справедливая месть! На моей могиле ты говорил, что больше не допустишь подобного!»       Огонь от здания сбежал по ковру, по ногам и юбкам, по помосту и синим спецовкам, догоняя убегающего магната. Запрыгнул на жирное тело, сожрал серый костюм и принялся за кожу, жадно потрескивая. Уилл заверещал высоким противным голосом. Гоуст вслушался в его крик сквозь какофонию горящего завода, всмотрелся сквозь пламя в облезающую кожу, в глаза магната — красные и отчаянные.       На территории завода заскрежетал оплавленными шинами автобус, пробуксовывая на месте. Взвизгнул дисками об асфальт и поехал к выходу, завилял на поворотах.       «Ты стал тем, с чем мы боролись… Когда? Я же был с тобой и всё видел. Я хотел смерти Макарова, хотел увидеть Милену и Нолана в тюрьме, но не этого. Чёрт возьми, ты же был самой справедливостью. Что от этого осталось?»       Гоуст перевёл взгляд с магната и принялся наблюдать за автобусом и за отчаянно кричащим водителем; смотрел, как машина набирает скорость, сносит препятствия и врезается в ворота, собираясь гармошкой об укреплённые металлоконструкции. Почувствовал, как в урчащем двигателе занимается огонь, и поддержал его, дал сил вырваться из рукотворного плена.       «Ты гасил такое пламя! И сейчас можешь! Как это произошло? Почему? Почему я понял только сейчас…»       Смотрел, смотрел и смотрел, ловил, как рабочие почти затоптали магната, как его помощницы в оплавленных юбках истерично кричат в трубки, вызывая скорую. Слушал, как воют приближающиеся сирены; смотрел, как бегут спасатели и медики, как пожарные пытаются бороться с разошедшимся огнём.       «Гоуст, хватит!»       От крика зазвенело в ушах.       Гоуст отозвал пламя с цели, оставив поскуливающего человека. Он должен был жить и видеть, помнить.       «Ты… перешёл грань. Давно, если честно, Саймон. Я так надеялся, что ты остановишься, хотя бы перестанешь уничтожать всё вокруг. Умолял прекратить… Я устал, Саймон, чертовски устал. Почему я не могу уйти от тебя?»       — Ну привет, Джонни, — Гоуст отвернулся от завода и мельтешащих людей. — Потому что ты моя совесть.       «Так ты слышишь меня!» Полный горечи смех. «Всё это время, с самой моей смерти, ты меня слышал». Выдох в спину.       Гоуст развернулся и сделал несколько шагов.       — Что? — этого не могло произойти.       «Какого чёрта, Саймон? Ты знал, что я рядом, что это всё — всё, что было после Макарова, — не нужно мне, и продолжал! Тем более не так. Ты стал… монстром».       «Ты монстр», — женский шёпот осел в ушах.       — Пожалуй, — мельтешение в воздухе собралось, сделалось чётким, и Гоуст увидел Джонни таким, каким запомнил его перед самой смертью: яростным, жаждущим справедливости. Почти живым — солнце просвечивало фигуру, слепило, не давая рассмотреть глаза. Гоуст помнил, какими они были — синими-синими, как чёртово небо, но сейчас они сливались с безоблачным горизонтом.       — Я… Мне больно видеть тебя таким, — Джонни протянул ладонь, но не коснулся Гоуста; рука безвольно упала вдоль тела. — Я не хочу видеть тебя таким.       Гоуст молчал.       — Зачем, Саймон? — лицо Джонни было плохо видно, чёртово солнце искажало черты.       — Хотел, чтобы они пожалели. Чтобы поняли меня. Чтобы каждый увидел смерть самого дорогого.       — Они? — Джонни махнул рукой себе за спину. — Вот эти люди? Простые рабочие?       — Они часть завода, они…       — Ни в чём не виноваты! — с силой толкнул в грудь, и Гоуст впервые за всё время действительно ощутил в этом движении не ветер. — Ни они, ни та женщина, ни её муж, ни все те люди после смерти Макарова! Я думал, что понимаю, когда ты убивал террористов, когда выбивал информацию из того вора! Думал, что ты видишь грань! Ты же видел её всегда! — продолжил бить, замахиваясь и врезаясь кулаками в тело. — В этом мире есть чёртова полиция, грёбаный суд — и ты слышал, что я говорил об этом! Всё это время я смотрел, чем ты становишься, думал: если ты меня услышишь… Если только ты услышишь меня, сможешь измениться…       — Ничего уже не изменится, Джонни, — Гоуст поймал его запястье и прижал к себе, сперва одно, затем другое, ласково огладил напряжённую спину. — Я уже не изменюсь.       — Лучше бы ты умер следом, — Джонни запрокинул голову, и Гоуст смог рассмотреть его глаза. Притянул ближе к себе и сделал несколько шагов вперёд.       — Прайс бы с тобой согласился, — мир распростёрся у ног.       — Не смей о нём говорить, — Джонни рванулся в сторону, но он и живой был слабее.       Гоуст поцеловал его в лоб, прижался губами к тёплой коже, втянул до боли знакомый запах и сделал последний шаг.