Спектакль для двоих

      Под всевидящим оком софитов в аквамариновом платье, плеснувшем весенней акварелью на серые сценические декорации Тартара, стоит он.       Персефона.       Зрители, не отрываясь, следят за его тонкой фигурой. Людям необходима вера. Иногда больше, чем хлеб.       Он делится ей, не скупясь, не жалея души и тела. Внушает уверенность, что после долгой, полной ужасов ночи, солнечное утро снова наступит.       Его голос звенит в тишине, не нарушаемой и вздохом:       – Любовь не заковать в железные вериги!       Весну не запереть в сырых застенках!       Тебе не удержать меня, Аид!       Трогательно прижимает руки к груди, делает шаг к залу. Поток ветра колышет полупрозрачное платье, в светлых кудрях распускаются лилии. Зал взрывается аплодисментами.       Я не ревную. Только не к выступлению. Совсем недавно я и сам ловил в его неистовых движениях обещание скорой встречи. Жаркой ночи, когда я сорву с него ненужные тряпки, не оставив ни малейшей преграды между нашими разгоряченными выступлением, искупанными в овациях телами. Выпью из источника его губ. Присвою плод моего вожделения, вгрызаясь в него, как в спелый гранат.       Заковать. Запереть. Удержать. Каким же глупцом я был…              – Послушайте меня сюда, дороги-и-ие мои, – наш режиссер Никитский прищуривается, поправляя очки.       К гадалке не ходи, в эту патлатую голову пришла очередная гениальная идея, воплощение которой грозит актерам быть закиданными тухлыми помидорами. В лучшем случае.       – Пришло время вдохнуть во-о-оздуха в приевшуюся постано-о-овочку. Да. Отдать дань древнегреческим укладам, так ска-а-ть. Назначить на все роли мужчин.       Так и есть. Огонь во взоре, вихор привстал от собственной феноменальности. А расхлебывать последствия кому?       Раздается возмущенный ропот. Не актуально по нашим временам придерживаться греческих традиций. Слишком вызывающе, некоторыми местами не традиционно получается.       Но Арсений выходит на сцену с цветами в длинных волосах. Шарнирно выкручивает тело – живой человек изогнуться так не может. Трагически вскидывает руки в попытке прикрыться от бездушного Аида, этого губителя всего прекрасного, а в особенности невинных юных дев.       Насчет невинности Арсения лично я бы поспорил, но у всех, наблюдавших за действием, вырывается вздох восхищения. Довольный Никитский хлопает в ладоши, окончательно утверждая свой выбор.       Аида играю я.                     Арсений находит меня в тесной гримерке, где я курю, затянутый в безупречную броню безразличия. Не видеть. Не слышать. Не желать его.       Сеня. Сенечка. Арсенок. Ласковые прозвища слышит только моя подушка, нежно оглаженная рукой – невольный свидетель неугасимого пожара в моих чреслах.       – И сколько будет продолжаться эта несмешная комедия? Хочешь меня?       Вот так просто. В то время как я мучительно давлюсь горьким дымом, не в состоянии выкашлять страх.       Непревзойденная, незапятнанная натуральность – вот так меня должны видеть со стороны. Когда же я был настолько неосторожен, чтобы бросить тень на свой образ?       – Ты пялился, – поясняет он спокойно. – Раздевал взглядом. Трахал глазами. Не только сегодня.       Не знаю, что ошеломляет сильнее – то, что он разглядел сжигающую меня страсть под нахмуренными бровями или осознание возможности заключить его в объятья. Не годный из меня мастер конспирации, в отличие от него, вечно окруженного поклонницами.       – От твоих вздохов ветер на сцене поднялся.       Преувеличивает. Безбожно врет. Я даже не дышал, когда он простонал: «О ты, Аид, чьей темной страсти обязана пленением своим…»       – Так что, выебешь меня наконец, владыка?       Грязные слова, негромко произнесенные припухшими, словно от поцелуев, губами. Мечты о них, запретно-недосягаемых, я привык лелеять лишь на грани сна и яви в одинокой постели.       «Владыка», обращенное не к сценическому Аиду – ко мне – отдается током крови в ушах, ломает последние оковы робости.       – Не здесь, – бросаю коротко. – В девять у меня.       Звучит грубо, но, похоже, его устраивает. Дверной звонок, взорвавшийся трелью секунда в секунду назначенного времени, убеждает – Арсений не шутит.       От него исходит свет, и моя холостяцкая берлога озаряется его сиянием. Там, где он ступает, распускаются цветы. Во всяком случае, они точно источают аромат в моей душе, по которой он прошелся босыми пятками гораздо раньше, чем встал на ковер гостиной.       Если бы не видел воочию, никогда не поверил бы, как разительно может меняться человек. Не внешне, это умеет всякий хороший актер. Арсений перерождается у меня в руках совершенно иным существом. Мягким, податливым, словно глина. Жаждущим власти над собой. Раздвигающим коленки трепетно-медленно, словно крылья бабочки, замершей на цветке.       И я боюсь стряхнуть пыльцу с этих хрупких крыльев.       Прикасаюсь к нему невесомо, ласкаю губами матово-мраморные колени и бедра. Беру его бережно. Исследую с осторожностью археолога, отыскавшего драгоценную реликвию. Двигаюсь плавно, ведя безукоризненную мелодию своей партии через аккуратное крещендо к финальному катарсическому аккорду.       В моем холодильнике – ужин и выпивка на двоих. В моей ванной комнате – два полотенца и два халата. Но, едва приведя себя в порядок, он уходит, бросая на прощание:       – У тебя потрясный член. Если хочешь видеть меня снова, не будь таким нежным. Это скучно.       Я раздавлен. Морально уничтожен, низведен до уровня использованного дилдо.       Какая боль! Мне хочется звать его Сенечкой и угощать по утрам какао с горячими круассанами. Носить на руках, а не насиловать, как требует он.       Мне необходимо видеть его снова.       Я хороший актер. Я перекраиваю себя и становлюсь тем, кем он хочет.       В следующий раз его ягодицы расцветают от шлепков ладони. Он дрожит, извивается и кусает губы. Он вскрикивает, ругается и плачет. Он требует еще.       Вхожу в него неистово, воодушевленный музыкой стонов. Трясется всем телом и пробует отползти. Хватаю за шею и вдавливаю лицом в кровать Престо! Престиссимо! Бешеная разрядка накрывает обоих, унося в блаженное забвение.       Он кажется довольным. По крайней мере, позволяет оставить себя, искупать, смазать кремом зудящую от моих стараний задницу и уложить рядом с собой. Ночью наше общее одеяло оказывается намотанным вокруг него. Не бужу. Встаю, отыскиваю плед и не сплю, наблюдая за ним в надежде, что под теплым коконом покрывала в этот момент формируется новая восхитительная стадия наших отношений. Я готов предложить ему жить вместе.       Арсений отказывается.       – Вот от кого, а от тебя не ожидал такой банальщины, – утром отвечает он, причесываясь. Смотрит не прямо, а через лживую поверхность зеркала, перед которым стоит. – Отношения не для меня. Я возбуждаюсь, когда во мне видят дырку для траха. Для унизительного и жесткого траха.       Что должно произойти с человеком, чтобы он желал превратить священный акт слияния любящих сердец в безумную пляску страдающей плоти?       Как Орфей за Эвридикой я следую за ним. Как Орфей, не могу перестать петь о своей любви даже под бурление кипящей адовой лавы.       Ему нравится, что я молчалив. Когда беру его грубо, безжалостно сворачивая в узлы. Когда пачкаю свою речь непристойностями. Стоит по-хамски ухватить его волосы пятерней – обмякает, словно кошка, поднятая за шкирку. Глаза стекленеют, рот приоткрывается. Но стоит допустить хоть немного ласковости, как он тут же наказывает презрительным безразличием.       Его возбуждают мужчины и женщины.       Он изменяет мне с женщинами и мужчинами.       Он не любит вопросов, объяснений и сантиментов. Ненавидит объятия, ревность и поцелуи. А я целую его при каждом удобном случае – везде, где могу застать и достать.       Брыкается и шипит.       Он буквально дрессирует меня. Просит жестче.       Страдаю, но покупаю игрушки, чтобы не быть скучным. Изучаю шибари. Выдумываю и привожу в исполнение щекочущие нервы сценарии, находя компромисс между его страстью к насилию и моему стремлению видеть его счастливым.        Арсений попадает к озабоченному леснику, в подвал к маньяку, в инквизиторские застенки. Арсений в восторге. Арсений остается на ночь, две, на неделю, и я, заигравшись, думаю, что теперь он мой целиком и полностью, навсегда.       От слова «навсегда» тепло в середине груди, и я договариваюсь в ближайшем кафе о ежеутренней доставке свежих круассанов.       Однажды он притаскивает с улицы потрепанного кота. Искренне радуюсь. Не столько ободранному мерзавцу, сколько промелькнувшей надежде, что у Арсения возникло желание приютить живую душу, связывающую нас в некое подобие семьи. Пусть не ко мне, но хотя бы к ней он будет возвращаться.       Тщетно. Скоро он опять исчезает, оставив нас притираться друг к другу. Коту безразлично, он отъедается и спит. Мне хочется устроить пьяный погром с разбитием семейного фарфора. Прогоняю кота с постели из глупой мстительности.       Какое-то время вижу Арсения только на репетициях.              Приглушенный свет выхватывает из мрака две фигуры на сцене, прижатые друг к другу. Темный плащ Аида зачерняет небесную акварель платья Персефоны, ее ладони упираются в обнаженную грудь, противясь непрошенной ласке.       Зрительный зал в волнении ждет, чем завершится их противостояние. Людям необходима надежда. Иногда больше, чем вода.       – Не властен я сиянье утренних лучей запретом удержать, – возвещает Аид. – Но знай, подземный прах питает корни жизни, что к свету тянется. Вкуси же плод граната в знак возвращенья твоего ко мне.       Персефона поспешно кусает разломленный плод. Красный сок стекает по ее губам.              В тот день я думаю, что лучше бы он не возвращался. Лучше бы вообще никогда не пересекал мой порог. Арсений был для меня источником жизни, а обернулся тропой, приведшей к адовым мукам.       – Обещай, что не будешь драматизировать, – просит он. – Одна хорошая знакомая попросила о ребенке, и я согласился. Но кроме секса нас с ней ничего не связывает.       Не справляюсь. Не могу сыграть принятие. Я терпел измены в надежде, что когда-нибудь смогу вытеснить собой безликую массу тех, кого он использует, чтобы потешить похоть. Но соединить себя с другим человеком узами такой связи, которой никогда не могло возникнуть между нами… Не нахожу сил посмотреть на него.       – Ей нужна только моя внешность. Набор генов, – голос звучит виновато, но какая теперь разница. – И я подумал, раз уж мы с тобой будем…       Замолкает в ожидании, а я стою зажмуренным истуканом, впуская понемногу в легкие воздух, ставший тяжелым болотным илом, который постепенно и болезненно заполняет внутренности вязкой массой.       Он все понимает без слов и спрашивает потерянно:       – Ты не простишь? Значит, все? Конец?       Я бы ответил что-то, если бы мог. Будь я хорошим актером, умеющим играть не только пни и деревья, то улыбнулся бы и сказал: «Будет славно, если ребенок выйдет похожим на тебя».       Но я плохой актер. Стоит открыть рот, и оттуда вырвется совсем другая фраза – гадкая, злая, поэтому сжимаю изо всех сил зубы и молчу.       – Значит, все, – отвечает он сам себе.       Ночью приходит кот, ложится сытой тяжестью на грудь, мурлыкает в губы, и я не в силах прогнать его, так же безжалостно преданного.       Видеть Арсения на прогонах спектакля – мысль кажется абсурдной. Остаться в постели, похоронив себя заживо под ворохом одеял – вот мой удел в этой юдоли страданий. Отключить телефон и дверной звонок, оборвать всю связь с бессмысленно бурлящим бытием.       Накануне премьеры в дверь тарабанит Никитский, черствый к моим душевным терзаниям.       – Болван! Ничтожество! Алкаш! – орет он в замочную скважину.       Последнее унизительно. Считает, моих умственных способностей не хватит, чтобы вынести себе мозг без алкоголя.       – Сорвать спектакль? Тряпка! Убожество! Завтра чтоб как штык! Как пуля! И не сметь! И не думать! Понял?       За кого он меня принимает. Я актер. В этом моя жизнь. Все, что у меня есть. Приду, даже если меня потом унесут на носилках от сердечного приступа.       Оставшись один, опрометчиво включаю телефон только для того, чтобы быть засыпанным сообщениями:       «Ушел слишком глупо»       «Вел себя, как кретин»       «Прости, что не попытался объяснить»       «Мне нужна твоя нежность»       «Снятся твои поцелуи»       «Теперь только ты»       Не верю ни одному слову. Ни одному лживому слову.       В день премьеры решаю не бриться. Запавшие, обведенные темными кругами глаза, горящие болью страданий, угрюмая решительность познавшего всю глубину бездны – выгляжу повелителем ада и без грима.       Занавес поднимается, шелестя, как плащ гладиатора.              – Я снова здесь, Аид. В подземном мире       текут ключи, питающие реки и озера –       источник жизни всех, кто наверху.       Так мрачная любовь твоя питает       души моей неугасимый свет.       Я снова здесь, но Зевс коварный       обманом вынудил меня с ним быть.       Теперь в себе ношу плод ночи этой.       Что скажешь? Примешь ли меня?               Прожектор моего пылающего взгляда направлен на единственную точку на сцене, где в аквамариновом платье, покаянно склонив голову, стоит он.       Персефона.       Мне необходима его любовь. Больше, чем моя гордость, мое искусство, сама моя жизнь.       Но отчего-то многократно отрепетированная фраза никак не может выползти изо рта.       Я мстительно представляю, как молчу, срывая спектакль.       Как в полной тишине опускается занавес, навсегда разделяя нас.       Как слово «навсегда» падает могильным камнем, закрывая пещеру моего сердца от солнечного света.       И в панике ору во всю мощь легких:       – Приму, как принимал всегда!       Тебя! Твоих детей!       Приди же, Персефона!