Призраки из прошлого

      Окна моей студии выходят на восток, поэтому по утрам здесь невыносимо светло, если не задёрнуть шторы. Я их не задёргиваю уже много лет. Привык. Как привык к кофе в этой дурацкой кружке с отбитой ручкой, к белому шуму в наушниках, к тому, что ночь — лучшее время для работы. Когда город засыпает, мысли становятся громче. И тишина перестаёт давить на уши.       Временами мёртвый, но чаще живее всех остальных.       Пальцы сами находят клавиши, когда в голове пустота. Я сижу за чашкой кофе и сочиняю стих. Очередной. Который, скорее всего, никогда не увидит свет. Или увидит, но никто не догадается, что «привычные слова и люди вполне привычные» — это всё о тебе. О том, как я пытаюсь заполнить пустоту рутиной, потому что воспоминания всё равно прорываются.       Чимин.       Я не видел тебя уже несколько лет. Целую вечность. Иногда мне кажется, что я придумал тебя. Что никакого тебя не было. Была только зима, холодный подъезд, баллончик с краской в кармане и бешено колотящееся сердце. Но потом оживают картины.       Я снова вижу это. Тот день. Вернее, ту ночь.       Ты стоял, вжавшись спиной в стену возле лифта, а надо мной орала консьержка — та самая, жирная и злобная, размахивая тряпкой. Я тогда был слишком молод и слишком влюблён, чтобы бояться.       «Ты что там вытворяешь? Я сейчас полицию вызову!» — голос у неё был такой, что стёкла дрожали.       А я выписывал твоё имя. На стене, свежей краской из баллона, огромными корявыми буквами, дрожащей рукой. Не потому, что я вандал. А потому что ты сказал, что любишь, когда красиво. А что может быть красивее, чем признание в любви на полстены? Я хотел, чтобы весь мир знал. Чтобы каждый, кто войдёт в этот подъезд, прочитал: «Чимин, я тебя люблю». Глупо, да? Сейчас я понимаю, как это по-детски. Но тогда это казалось самым важным поступком в моей жизни.       Ты помнишь? Нет, конечно, не помнишь. Ты тогда просто смотрел на меня огромными глазищами, в которых смешались ужас, восхищение и какое-то дикое изумление. Твои губы шевелились, но ты не мог выдавить ни звука.       Потом консьержка выскочила с ведром и тряпкой, вручив это добро мне, требуя немедленно оттереть «это безобразие». Краска, та ещё падла, засохла моментально. Нифига не оттиралась. Я тёр, сдирая кожу с пальцев, но только размазывал цветные пятна по штукатурке.       А ты вдруг шагнул ко мне. Взял тряпку из моих рук, отбросил её в сторону. И сказал консьержке: «Не трогайте его».       И мне тихо: «Это красиво. Пусть остаётся».       Я тогда замер. Я думал, ты будешь ругаться. Ты всегда был такой правильный, такой аккуратный. А тут — стена в разноцветных разводах, и ты вдруг на моей стороне.       Консьержка ещё поворчала для порядка, но махнула рукой и ушла обратно в свою каморку, бормоча про ненормальную молодёжь. А мы остались вдвоём в этом холодном подъезде. Ты взял мои ободранные ладони в свои руки, подул на ссадины. И улыбнулся.       «Ненормальный», — сказал ты тихо.       «Знаю», — ответил я.       И поцеловал тебя прямо там, под этой недоделанной надписью, пахнущей краской и зимой. Твои губы были холодными и сладкими, как леденцы, которые ты всегда носил в кармане.       Мы простояли там, наверное, час. Просто обнимались и молчали. А когда вышли на улицу, снег шёл такой густой, что фонари казались размытыми пятнами света. Ты запрокинул голову, ловил снежинки ртом и смеялся. И я подумал тогда: вот оно. Вот человек, ради которого я готов разрисовать не один подъезд, а весь город. Весь мир.       Я отхожу от окна, наливаю ещё кофе. Чёрный, без сахара. Рука слегка дрожит — то ли от кофеина, то ли от воспоминаний. Слишком много лет прошло. Слишком много всего случилось. Иногда непрошенными являются призраки из прошлого. Ты — мой самый красивый призрак.       Знаешь, а ведь я не видел тебя уже несколько лет. Может быть, у тебя теперь есть дом и семья. Почему бы и нет? Ты всегда хотел тепла, уюта, какой-то дурацкой стабильности. Чтобы вечером кто-то ждал с работы, чтобы на выходные можно было уехать за город, чтобы на кухне пахло выпечкой. А я мог дать тебе только холод и снег, баллончик краски в кармане и бессонные ночи в студии. Я тогда выбирал музыку.       Я думал, что успею и к тебе вернуться, и всё наверстать. А время шло, и мы становились чужими людьми, которые просто иногда переписываются по праздникам.       Надеюсь, у тебя всё хорошо. Люди вокруг жестокие и злые, я как никто это знаю. На своей шкуре испытал, что такое предательство, зависть, пустые обещания. Надеюсь, что никто тебя не обижает. Правда. Я бы этого не хотел. Но где бы я ни был — в этом кресле, на сцене перед тысячами, в другой стране, в отеле с видом на незнакомый город — я часто тебя вспоминаю.       И льщу себе тем, что тебе тоже меня иногда не хватает.       Я ставлю кружку на стол и замечаю, что пальцы сами собой выстукивают какой-то ритм. Старый ритм. Тот самый, под который мы танцевали в моей первой съёмной комнатушке, где из мебели были только матрас на полу и раздолбанный синтезатор. Ты кружился, закрыв глаза, а я смотрел и не мог поверить, что такое чудо вообще существует на свете. В голове всплывает мелодия. Я сам не заметил, как начал напевать её вслух. Глупо. Столько лет прошло, а она всё ещё звучит во мне.       Мы расстались некрасиво. Через полгода после той ночи в подъезде. Я уезжал в Сеул, поступать, пытаться пробиваться. Ты оставался здесь, в нашем городе, с нашей недописанной историей. Я обещал звонить каждый день, писать, приезжать при первой возможности. Я врал. Не специально. Просто так вышло. Музыка сожрала меня целиком, без остатка. Я пропадал в студии сутками, забывал о времени, о людях, о себе. А когда вспоминал — было уже поздно. Ты перестал отвечать на сообщения. Трубку брал через раз, говорил сухим голосом. Потом и вовсе исчез.       Я искал тебя. Честно. Пробивал через знакомых, искал в соцсетях. Нигде не было. Как сквозь землю провалился. Я даже приезжал в тот подъезд через год — надпись всё ещё была там. Чуть выцветшая, но всё та же. Я простоял под ней час, дурак дураком, и уехал обратно.       Сегодня почему-то воспоминания навалились особенно сильно. Может, потому что за окном снег. Как тогда.       Я допиваю остывший кофе и вдруг слышу звук домофона. Странно. Времени уже за полночь, ко мне никто не приходит без предупреждения. Я подхожу к трубке, нажимаю кнопку.       — Слушаю.       Тишина. Потом шорох. И голос. Твой голос.       — Открой. Я замёрз.       У меня сердце останавливается. Буквально. На секунду я перестаю существовать. Потом нажимаю кнопку открытия двери, бросаю трубку и стою посреди комнаты, не зная, что делать. Убраться? Причесаться? Спрятать пустые чашки? Зачем? Ты уже идёшь сюда.       Через минуту — стук в дверь. Я открываю.       Ты стоишь на пороге. Такой же красивый. Мокрый снег тает на твоих волосах, ресницах. Ты смотришь на меня и улыбаешься. Той же улыбкой. Ничего не изменилось. Или изменилось всё.       — Привет, — говоришь ты. — Прости, что без предупреждения. Я проезжал мимо. Увидел свет в окне. Решил… ну, мало ли.       Я молчу. Не потому что не рад. Потому что если открою рот — разревусь как мальчишка. Только потом ты расскажешь, что узнавал обо мне у знакомых, приходил под эти окна, но не решался зайти.       Ты делаешь шаг вперёд, заходишь в студию. Оглядываешься. Видишь синтезатор, микшерный пульт, разбросанные листы со стихами. Видишь ту самую кружку с отбитой ручкой.       — Всё так же кофе пьёшь по ночам? — спрашиваешь ты.       — Ага, — выдавливаю я наконец. — Привык.       Ты подходишь к окну, смотришь на восток, откуда скоро должно показаться солнце. Потом оборачиваешься.       — Знаешь, а ведь ждал тебя. Так надеялся, что объявишься.       — Я искал, — говорю я. — Ты пропал.       — Я уезжал. Надолго. Думал, всё забудется. Не забылось.       Ты снова улыбаешься, но теперь грустно. И я не выдерживаю. Делаю шаг, потом второй, и вот я уже рядом, вдыхаю твой запах, тот самый, из прошлого, и понимаю, что никакие годы не имеют значения.       — Прости меня, — говорю я. — За всё. За тупость, за молчание, за то, что выбрал не тебя.       — Ты выбрал себя, — отвечаешь ты. — Это нормально. Мы были детьми.       — А сейчас?       Ты молчишь. Смотришь в глаза. Потом поднимаешь руку и касаешься моей щеки. Ладонь холодная, пахнет снегом и улицей.       — А сейчас я просто хочу, чтобы ты меня обнял, — говоришь ты. — Если захочешь, конечно.       Я обнимаю. Крепко, до хруста. Зарываюсь лицом в твои волосы, вдыхаю, чувствую, как внутри оттаивает что-то, что было замёрзшим много лет. Ты что-то бормочешь в моё плечо, но я не разбираю слов. Да и не надо. Важно только то, что ты здесь. Что ты пришёл. Мы стоим так долго. Снег за окном всё идёт. Где-то внизу проезжает редкая машина. Мир живёт своей жизнью, а у нас здесь, в этой маленькой студии, остановилось время.       Наконец ты отстраняешься, вытираешь глаза — кажется, ты тоже плачешь, но делаешь вид, что нет.       — Я видел ту надпись, — говоришь ты. — В подъезде. Её так и не закрасили.       — Серьёзно? — я не верю.       — Ага. Жильцы, говорят, привыкли. Даже гордятся. Говорят, тут когда-то знаменитость признавалась в любви.       Я смеюсь. Впервые за долгое время смеюсь искренне, громко, от души.       — Ненормальный, — говоришь ты, как тогда.       — Знаю, — отвечаю я.       И целую тебя. Прямо здесь, у окна, на фоне рассвета, который начинает золотить горизонт. Потом мы пьём кофе. Ты сидишь на моём кресле, подобрав ноги, и листаешь мои старые блокноты. Я смотрю на тебя и не могу насмотреться.       — Найдутся ли мои треки в твоих плейлистах? — спрашиваю я вдруг.       Ты поднимаешь глаза.       — А ты как думаешь?       — Думаю, что намеренно искал, — улыбаюсь я.       — Намеренно, — подтверждаешь ты. — И слушал. Все. Каждый день.       Я молчу. Потому что слова опять застревают в горле.       — А у тебя как? — спрашиваешь ты. — Всё как обычно? Привычные слова, привычные люди?       — Было, — говорю я. — До сегодняшней ночи. А теперь… теперь, кажется, всё по-новому.       Ты улыбаешься той самой улыбкой, из-за которой я когда-то решил, что готов разрисовать весь этот город.       Мы говорим до утра. Обо всём. О том, что было, чего не было, что могло бы быть. Оказывается, у тебя нет никакой семьи. Ни дома, ни возлюбленного, ни детей. Ты тоже всё это время искал себя. И тоже не находил без меня.       — Дураки, — резюмирую я.       — Ещё какие, — соглашаешься ты.       За окном встаёт солнце. Я не задвигаю шторы — никогда не задвигаю. И сейчас особенно рад этому. Потому что солнечный свет падает на твоё лицо, и ты кажешься мне самым красивым человеком на земле.       — Оставайся, — говорю я просто.       — Надолго? — спрашиваешь ты.       — Навсегда.       Ты не отвечаешь. Просто киваешь и кладёшь голову мне на плечо. Мы сидим так и молчим. За окном просыпается город. Где-то начинают играть мои старые треки, случайно включился плеер. Я узнаю мелодию — ту самую, под которую мы танцевали в моей первой комнате. Ты тихо напеваешь. Я закрываю глаза.       И понимаю, что счастлив. По-настоящему. Впервые за много лет.       Иногда призраки из прошлого приходят не чтобы напомнить о боли. Иногда они приходят, чтобы остаться. Навсегда.