Возврат товара

      Настя влетела в пункт выдачи, готовая рвать и метать.       С утра всё пошло наперекосяк — кофе пролился на белую блузку, оставив коричневое пятно прямо на груди, которое она пыталась оттереть влажными салфетками, но безуспешно. Потом на работе начальник устроил разнос за опоздание — она опоздала на семь минут, всего на семь, но он смотрел так, будто она украла деньги из кассы. А теперь ещё это — платье, которое она заказала на распродаже, оказалось на два размера меньше. Она заказывала свой, сорок четвёртый, а получила какую-то насмешку, кусок ткани, в который не влезла бы даже её левая нога.       Деньги на ветер. Она сжала пакет с платьем так, что пластик жалобно хрустнул, и толкнула дверь пункта выдачи.       Внутри было душно. Пахло картоном — тем специфическим запахом новых коробок, который всегда напоминает о переездах и складах. К этому примешивалась пыль, въевшаяся в стеллажи, и ещё что-то неуловимо затхлое, чем пахнут помещения, где годами хранят вещи и редко проветривают. Типичный запах склада, от которого сразу хочется оказаться на улице, на свежем воздухе, подальше от этой духоты.       Но она не уйдёт, пока не получит свои кровные обратно. Настя ненавидела, когда её разводили. Ненавидела чувствовать себя лохушкой, которую обманули. Она готова была стоять здесь хоть час, хоть два, требовать жалобную книгу, вызывать менеджера, писать в поддержку — всё что угодно, лишь бы доказать, что с ней так нельзя.       За прилавком скучали двое.       Один постарше, лет тридцати с небольшим, сидел на стуле, откинувшись на спинку так, что стул балансировал на двух ножках. Он лениво листал телефон, поглядывая на экран с выражением человека, которого бесит абсолютно всё. Тёмно-синяя форменная рубашка сидела на нём мешковато, рукава закатаны до локтей, открывая крепкие предплечья с выступающими венами. На указательном пальце правой руки Настя заметила белый шрам — старый, застарелый, будто когда-то он поранился серьёзно, может, ножом или стеклом.       Второй — молодой, почти пацан, лет двадцати двух, стоял, опираясь локтями на стойку, и смотрел в пустоту с выражением хронической скуки. Из-под рукава формы выглядывала татуировка на запястье — замысловатый узор, похожий на кельтские орнаменты, чёрная тушь, чуть расплывшаяся от времени.       При её появлении оба ожили. Это было заметно даже по тому, как изменились их позы — старший опустил стул на все четыре ножки, молодой выпрямился, убирая локти со стойки. Они переглянулись. Один короткий взгляд, которым обмениваются люди, понимающие друг друга без слов.       Настя сразу почувствовала этот взгляд — оценивающий, чуть насмешливый, скользящий по фигуре. Она поёжилась, но решила не обращать внимания. Плевать, как они на неё смотрят, главное — вернуть деньги.       — Здрасте, — бросила она резко, швыряя пакет на стойку. Платье выскользнуло и развернулось жалким комочком ткани, безвольным и бесполезным. — Возврат.       Старший медленно отложил телефон, с нарочитой неспешностью поднялся и подошёл к стойке. Движения у него были плавные, даже хищные — так двигаются люди, привыкшие, что их ждут. Он взял платье, покрутил в руках, посмотрел на ценник, потом на неё. Вблизи он оказался крупнее — широкие плечи, тяжёлые кисти рук, тёмные глаза с прищуром, от которого становилось не по себе.       — Что не так? — спросил он. Голос тихий, вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой. Так говорят люди, которые никогда не повышают тона, потому что им и так подчиняются.       — Размер не тот, — отрезала Настя, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Заказывала свой, сорок четвёртый, прислали фигню. Я хочу вернуть деньги.       — Меряли?       — Смысла нет. Оно явно мало. Я на него даже не посмотрела, сразу поняла.       — По правилам нужно оформить заявление, — старший положил платье на стойку и посмотрел на неё в упор. Взгляд у него был тяжёлый, раздевающий. — Пройдёмте в служебное помещение.       Настя нахмурилась.       — Нельзя здесь?       — Здесь только терминал для выдачи, — он развёл руками — жест получился одновременно извиняющимся и насмешливым. — Возвраты оформляем в подсобке. Пять минут.       Молодой за спиной хмыкнул, но ничего не сказал. Этот звук — короткий, сдавленный — почему-то насторожил Настю ещё больше. Она перевела взгляд с одного на другого. Старший смотрел спокойно, открыто. Молодой отвёл глаза, но на губах играла лёгкая улыбка.       — Ведите, — сказала Настя, закатывая глаза. Плевать, пусть ведут куда хотят, лишь бы оформили быстро. Она опаздывала уже на ужин с подругой.       Молодой отклеился от стойки и пошёл первым, открывая дверь в подсобку. Старший пропустил Настю вперёд, и она шагнула внутрь, даже не оглянувшись.       Помещение оказалось небольшим, заставленным коробками до потолка. Коробки громоздились одна на другой, образуя неровные стены из гофрокартона. На некоторых были наклейки с адресами, другие — пустые, с распоротыми боками. В углу стоял старый письменный стол с компьютером, монитор тускло мигал, переливаясь заставкой — буквы летали по экрану в бессмысленном танце. На стуле валялась чья-то куртка, на полу — рулон широкого скотча, пустая бутылка колы и обрывки упаковочной плёнки, похожие на змеиную кожу.       Пахло здесь сильнее. Картоном, пылью, клеем от скотча и чем-то ещё, чем пахнут склады, когда в них никто не убирает неделями — застоявшимся воздухом, человеческим потом, дешёвым кофе.       Молодой закрыл за ними дверь. Щёлкнул замок. Этот звук — металлический, короткий — резанул по нервам. Настя обернулась.       Старший стоял в метре от неё, сложив руки на груди. Молодой — у двери, прислонившись плечом к косяку, и теперь Настя увидела, что дверь не просто прикрыта, а заперта на внутренний засов. Оба смотрели на неё. Тишина стала тягучей, как патока, как густой сироп, в котором вязнут слова.       — Где заявление? — спросила Настя. Голос прозвучал напряжённо, выше обычного.       Старший шагнул к ней. Ещё шаг. Она попятилась и упёрлась спиной в край стола. Холодное дерево толкнуло в поясницу, жёсткий край врезался в тело даже через джинсы.       — Заявление, — повторил он задумчиво, будто пробуя слово на вкус. — А ты уверена, что хочешь именно заявление?       — Что? — Настя моргнула, не понимая.       — Может, мы решим вопрос иначе? — он подошёл вплотную. Теперь между ними не было расстояния — она чувствовала тепло его тела, видела каждую пору на коже, мелкую щетину на подбородке. От него пахло дешёвым парфюмом — что-то древесное, приторное, смешанное с запахом пота и тем самым складским картоном. Почему-то этот запах подействовал странно — низ живота отозвался слабым спазмом, который Настя никак не ожидала здесь почувствовать. — Ты же не просто так сюда пришла. Я видел, как ты на нас смотрела.       — Я смотрела, потому что вы меня бесите, — выпалила Настя, но голос дрогнул на последнем слове, сорвался в хрип.       Старший — Иван, как выяснится позже — усмехнулся. Усмешка была медленная, понимающая, будто он знал о ней что-то, чего она сама не знала. Он протянул руку и взял её за подбородок, чуть приподнимая лицо. Пальцы у него были грубые, тёплые, с мозолями на подушечках, и шрам на костяшке скользнул по её коже — белый, старый, гладкий на ощупь.       — Бесим? — переспросил он тихо. — А почему тогда дыхание сбилось? Почему зрачки расширены?       Настя хотела огрызнуться. Хотела сказать, что это от страха, что он вообще себе позволяет, что она сейчас закричит. Но вместо этого замерла. Она чувствовала его взгляд — тёмный, тяжёлый, раздевающий. И чувствовала взгляд второго, сзади, от двери. Два взгляда, два хищника, и она между ними.       Между ног стало влажно. Это было настолько неожиданно, настолько не вовремя, что Настя едва не застонала от непонимания — как? Почему? Она не хотела этого, не должна была хотеть. Но тело реагировало само, без спроса, без разрешения.       — Мы никуда не торопимся, — добавил Иван. — А ты, кажется, торопилась только злиться. Может, расслабишься?       Позади скрипнул стул — молодой подвинулся ближе. Настя почувствовала его дыхание на затылке — горячее, частое. Он дышал так, будто бежал, хотя стоял на месте.       — Иван, — представился старший. — А это Петя.       — Я Настя, — выдохнула она, сама не зная зачем. Зачем представляться? Зачем участвовать в этом странном разговоре, когда надо бежать, кричать, вырываться?       — Приятно познакомиться, Настя, — Иван улыбнулся. Улыбка была спокойная, почти дружелюбная. — А теперь сними джинсы.       — Что? — Настя дёрнулась, пытаясь отстраниться, но Петя сзади уже взял её за плечи, фиксируя на месте. Пальцы у него были холодные, и это на контрасте с теплом Ивана показалось особенно неприятным.       — Сними, — повторил Иван спокойно, будто просил показать чек или пройти к терминалу. — Или мы поможем.       Она открыла рот, чтобы закричать. Набрала воздуха в лёгкие, готовясь выпустить наружу такой визг, который услышат даже в соседнем квартале.       Но Петя зажал ей рот ладонью.       Резко, грубо, без предупреждения. Ладонь пахла мылом и скотчем — липким клеем, который остаётся на пальцах после упаковки. Настя дёрнулась, замычала, попыталась вырваться, но он держал крепко. Другая рука обхватила её поперёк груди, прижимая к его телу. Она чувствовала, как он возбуждён — член упирался ей в поясницу, твёрдый, явно готовый.       — Тихо, — сказал Иван. Голос у него оставался ровным, будто ничего особенного не происходило. — Никто не услышит. Здесь звукоизоляция, касса в другом конце здания, мы одни. Вообще одни. Так что выбирай: или ты делаешь, что говорят, и получаешь удовольствие, или мы просто берём своё, а тебе будет больно. Очень больно. И удовольствия не получишь никакого.       Настя замерла. Глаза расширились, дыхание рваное вырывалось через нос — короткие, панические всхлипы. Она смотрела на Ивана и видела в его глазах, что он не шутит. Что для него это — обычное дело. Что она не первая и не последняя.       Петя убрал ладонь.       — Пожалуйста, не надо, — выдохнула Настя. Голос звучал жалко, по-детски. — Я... я ничего не скажу. Отпустите просто. Я уйду и никому...       — Поздно, — перебил Иван. — Ты сама сюда пришла. Сама напросилась. Ещё у входа было понятно — такая, как ты, только и ждёт повода. Теперь снимай.       — Я не...       — Снимай, — повторил он. — Или я решу, что ты выбрала второй вариант.       Настя всхлипнула. По щеке покатилась слеза, оставляя мокрый след. Но руки потянулись к пуговице на джинсах.       Это было самое странное — руки слушались, хотя голова кричала «нет». Пальцы расстегнули пуговицу — маленькую, металлическую, которая никак не поддавалась, пришлось повозиться. Потом потянули молнию вниз. Металлический звук показался оглушительным в тишине подсобки — таким громким, будто рвали ткань.       — Молодец, — одобрил Иван. — Дальше.       Настя стянула джинсы вниз. Ткань зацепилась за бёдра, пришлось покачивать тазом, чтобы снять. Перешагнула через штанину, осталась в чёрных трусах и чёрном топе. Кожа покрылась мурашками — в подсобке было прохладно, градусов восемнадцать, или это от страха, она не понимала. Соски затвердели так, что проступали сквозь тонкую ткань топа.       — Бельё красивое, — заметил Иван, оглядывая её с головы до ног. Взгляд задержался на трусах, на топе, снова на трусах. — Специально надела?       — Нет, — прошептала она.       — Врёшь.       Петя сзади усмехнулся и щёлкнул её по лямке топа. Лямка соскользнула с плеча, открывая край груди. Настя вздрогнула от этого прикосновения — неожиданного, лёгкого, но такого собственнического.       — На стол, — приказал Иван. — Животом вниз.       Она посмотрела на стол. Старый, деревянный, заваленный бумагами, с тусклым монитором в углу. На столешнице виднелись пятна — кофе, чернила, что-то ещё.       — Быстро, — добавил Петя и подтолкнул её в спину.       Настя шагнула к столу, опёрлась руками о край и легла животом вниз. Ледяная поверхность обожгла кожу — топ задрался, и голый живот прижался к холодному дереву. Грудь расплющилась о бумаги, которые всё ещё валялись разбросанные — какие-то накладные, квитанции, обрывки отчётов. Щека легла на холодный пластик, и она увидела боковым зрением, как Петя берёт рулон скотча.       — Руки за спину, — сказал Иван.       Она завела руки назад. Плечи хрустнули, грудь сильнее вдавилась в стол. Петя присел рядом, и она услышала характерный звук разматываемого скотча — липкий, шелестящий. Скотч прилип к запястьям.       Липко, туго, не порвать. Лента обхватила кожу, впилась, приклеилась к волоскам, дёрнула их. Петя обмотал раз, другой, третий, накладывая виток на виток, и руки оказались намертво прижаты друг к другу. Настя дёрнула — бесполезно. Скотч держал мёртво, только кожа натянулась до боли.       — Теперь ноги, — услышала она голос Ивана.       — Зачем? — выдохнула она, хотя уже знала ответ.       — Чтобы не дрыгалась.       Петя присел на корточки у её ног. Она чувствовала, как он берёт её за лодыжки, приподнимает, приматывает к ножкам стола. Скотч натянулся, впился в кожу поверх носков, зафиксировал ступни в одном положении.       Настя оказалась распята на столе — животом вниз, задницей вверх, беспомощная, как бабочка на булавке.       Иван подошёл сзади. Она не видела его, но слышала шаги, чувствовала, как он приближается. Потом его рука легла на её ягодицы — сквозь тонкую ткань трусов она ощутила тепло ладони, тяжёлую, уверенную.       Пальцы надавили, раздвигая ягодицы, прошлись по промежности. Ткань трусов вмялась внутрь, скользнула по влажным складкам.       — Мокрая уже, — констатировал Иван с лёгкой усмешкой. — А говорила — не надо. А говорила — не хотите.       — Это не от вас, — прошептала Настя в стол, но губы предательски дрожали.       — Конечно, — усмехнулся Иван.       Он взялся за край трусов и рванул вниз. Резко, без предупреждения. Ткань скользнула по ягодицам, по бёдрам, спустилась до колен. Настя осталась голой от пояса до колен — трусы болтались на лодыжках, примотанные скотчем вместе с ногами.       Холодный воздух ударил по влажной коже.       Она была мокрой. Такой мокрой, что почувствовала, как выделения стекают по внутренней стороне бедра. Это было унизительно — знать, что тело предаёт, что оно хочет того, от чего голова отказывается.       Иван тем временем расстегнул форму. Она слышала звуки — шорох ткани, звон ремня, металлический щелчок пряжки. Потом его руки снова легли на её бёдра, раздвигая шире, насколько позволял скотч.       — Петя, подержи её, — сказал он.       Петя навалился сверху, прижимая её плечи к столу. Вес его тела был ощутим — не тяжёлый, но достаточный, чтобы лишить возможности дёрнуться. Его член упёрся ей в спину, горячий, твёрдый.       А потом член Ивана упёрся ей между ног.       Она почувствовала головку — скользкую, горячую — которая ткнулась во влажные складки, скользнула по клитору, нашла вход. Иван даже не смачивал, не готовил — просто вошёл.       Сухо. Туго. Резко.       Настя закричала.       Не от боли — хотя боль была, острая, режущая. От неожиданности, от того, как резко заполнило, растянуло, разорвало изнутри. Она почувствовала каждый миллиметр, когда он входил — толстый, тяжёлый, медленно проталкивающийся сквозь сжатые мышцы.       Иван не останавливался. Вошёл до конца, упёршись лобком в её ягодицы, и замер. Тишина повисла на секунду. Только дыхание — его, ровное, и её, рваное, со всхлипами.       — Узкая, — выдохнул Иван. — Хорошо.       И начал двигаться. Медленно сначала. Вышел почти полностью — она почувствовала, как головка скользит по стенкам, как они смыкаются за ним, пустые, ищущие. Потом снова вошёл. Так же глубоко, так же медленно. Потом быстрее. Ещё быстрее.       Стол ходил ходуном под ними. Бумаги разлетались в стороны, монитор подпрыгивал, грозя упасть. Ножки стола скребли по полу с мерзким звуком. Настя мычала в стол, зажмурившись, чувствуя, как внутри нарастает что-то тёплое, пульсирующее. Страх смешивался с возбуждением, и она ненавидела себя за это. Ненавидела, но не могла остановить.       Петя тем временем расстегнул свою форму. Она услышала тот же набор звуков — ремень, молния, шорох — и через секунду его член оказался перед её лицом. Она подняла глаза. Длинный, тонкий, с бледной головкой, на которой уже выступила прозрачная капля предэякулята. Член покачивался перед её ртом, и Петя смотрел сверху вниз с выражением нетерпеливого ожидания.       — Открой рот, — сказал он.       Настя сжала губы.       — Открой, — повторил он, и в голосе появились металлические нотки. — Или я помогу.       Она открыла. Он вошёл резко. Сразу глубоко, почти до горла. Головка упёрлась в нёбо, скользнула дальше, коснулась языка. Настя закашлялась, забилась, но Петя держал её за волосы, фиксируя голову.       Член был длинным — она чувствовала, как он проталкивается всё глубже, касается гортани, заставляет сжиматься мышцы глотки. Она попыталась отодвинуться, но Петя держал крепко.       — Соси, — приказал он.       Язык сам задвигался, обводя головку, скользя по стволу. Губы сомкнулись, втягивая, массируя. Она сосала, давясь слюной, чувствуя, как по подбородку течёт, капает на стол.       Иван сзади ускорился. Он вбивался в неё жёстко, глубоко, почти выходя и снова входя до упора. Каждый толчок отдавался в груди, в горле, в члене Пети, который двигался в такт.       Настя задыхалась. От члена во рту, от толчков сзади, от того, что происходило с телом. Оно горело, плавилось, предательски отзывалось на каждое движение. Она чувствовала, как внутри нарастает напряжение, как сжимаются мышцы вокруг члена Ивана, и по его участившемуся дыханию понимала — он тоже это чувствует.       Петя кончил первый. Она почувствовала это по тому, как напряглись мышцы его бёдер, как член дёрнулся глубоко в горле. Горячая струя ударила прямо в глотку — густая, солоноватая, обильная. Вторая, третья — она глотала, давясь, чувствуя, как сперма течёт по языку, заполняет рот, смешивается со слюной. Часть вытекла из уголков губ, потекла по подбородку, упала на стол.       Петя вышел, оставляя на губах белую полосу. Член ещё подрагивал, с головки свисала капля. Настя перевела дыхание, насколько это было возможно с Иваном сзади.       Иван всё не останавливался. Он трахал её жёстко, ритмично, и Настя уже не сдерживала стоны — они вырывались сами, громкие, хриплые, в такт толчкам.       — Ещё, — выдохнула она сама не понимая, что говорит.       Иван услышал. Усмехнулся где-то сверху.       — Нравится?       Она не ответила. Только застонала громче, когда он вошёл особенно глубоко, задев что-то внутри, от чего по позвоночнику побежали искры.       Он кончил в неё. Горячо, сильно, глубоко. Она почувствовала, как пульсирует член, как сперма вытекает по бедру, смешиваясь с её выделениями. Толчок, ещё толчок, ещё — казалось, это длится бесконечно. Иван вышел.       — Развязывай, — кивнул он Пете.       Скотч хрустнул, освобождая запястья. Настя выдохнула — руки упали вдоль тела, онемевшие, с красными полосами на коже. Потом освободили лодыжки.       Она осталась лежать на столе, голая, липкая, с текущим между ног, с чужой спермой на губах. Попыталась встать, но ноги не держали — пришлось сесть на край стола, сводя колени и чувствуя, как сперма вытекает из неё на стол, оставляя мокрые следы.       — Отдохни, — сказал Иван. — Мы ещё не закончили.       Они дали ей пять минут. Настя сидела на столе, тяжело дыша, и смотрела, как они приводят себя в порядок. Иван застёгивал форму, неторопливо заправляя рубашку в штаны. Петя пил воду из бутылки, запрокинув голову, и кадык ходил вверх-вниз.       — Вкусно было? — спросил Петя, кивая на её губы.       Настя промолчала. Язык сам провёл по губам, слизывая остатки спермы. Вкус был — горьковатый, солёный, чужой. Странный вкус, к которому невозможно привыкнуть. Она сглотнула.       — Подойди сюда, — позвал Иван.       Она сползла со стола. Ноги дрожали, пришлось ухватиться за край, чтобы не упасть. Сперма потекла по бедру, оставляя мокрую дорожку.       — Встань на колени.       Она опустилась на холодный пол. Бетон обжёг колени — твёрдый, пыльный, с мелкими камешками, которые впились в кожу. Пахло картоном, пылью, сексом — всё смешалось в один тяжёлый, густой запах, от которого кружилась голова.       Иван расстегнул ширинку. Член уже снова стоял — толстый, тяжёлый, с влажной головкой, набухшими венами на стволе.       — Давай, — сказал он. — Покажи, как умеешь.       Настя обхватила его рукой. Пальцы не смыкались до конца — такой толстый. Кожа была горячей, натянутой, под пальцами пульсировала кровь. Она наклонилась и взяла в рот.       Головка скользнула по языку, и она услышала, как Иван выдохнул — коротко, с присвистом. Она работала медленно, старательно, облизывая, вбирая, массируя языком. Губы плотно обхватывали ствол, растягиваясь до предела. Рука помогала рту — сжимала у основания, двигалась в такт, натягивая кожу и тут же отпуская.       — Хорошо, — выдохнул Иван. — Петя, давай сюда.       Петя подошёл и встал рядом. Его член оказался перед глазами — длинный, тонкий, с прозрачной каплей на головке, которая уже готова была сорваться.       — Обоим сразу, — сказал Иван. — Справишься?       Настя кивнула, насколько позволяло положение. Развела руки — одну на член Ивана, вторую на член Пети. Ртом взяла Петю — он был длиннее, входил глубже, касался горла. Головка упёрлась в нёбо, скользнула дальше, заставила сглотнуть.       Рука дрочила Ивану — вверх-вниз, сжимая толстый ствол, чувствуя, как пульсируют вены под пальцами. Она двигалась ритмично, переключаясь — то Петя во рту, и тогда язык работал активнее, обводя головку, то рука на Иване ускорялась, сжимая сильнее.       Слюна текла по подбородку, смешиваясь с предэякулятом, который она собирала языком с головки Пети. Мужчины сверху тяжело дышали, переглядывались, перекидывались короткими фразами — «смотри, как берёт», «глубже давай», — и это заводило её ещё сильнее.       — Хватит, — остановил Иван. — На стол. Рачком.       Настя поднялась с колен. Ноги затекли, пришлось постоять секунду, восстанавливая равновесие. Потом снова легла на стол — теперь уже грудью на холодную поверхность, задницу подняла высоко, раздвинула ноги, насколько позволяли мышцы.       Иван вошёл сразу.       В киску — резко, глубоко, до упора. Она была ещё влажная после первого раза, и член скользнул легко, заполнив, растянув. Настя застонала в стол, вцепившись пальцами в край.       Петя подошёл спереди и сунул член в рот. Она взяла жадно, глубоко, работая языком, вбирая, посасывая. Губы смыкались вокруг ствола, головка упиралась в горло, и она расслаблялась, позволяя войти глубже.       Так они и двигались — Иван сзади, Петя спереди. Ритм сбивался, но Настя ловила, подстраивалась, принимала оба члена так, как им было удобно. Стоны вырывались сами, громкие, с хлюпающими звуками — влажными, неприличными.       — Меняемся, — скомандовал Иван.       Они вышли одновременно. Настя осталась стоять на столе на четвереньках, тяжело дыша, с текущим по ногам. Сперма вытекала из киски, капала на стол, на пол.       — Садись на Петю, — приказал Иван. — Сверху. А я сзади.       Петя лёг на спину прямо на пол, на какую-то куртку, которая валялась у стены. Раздвинул ноги, член торчал вертикально, длинный и тонкий.       Настя нависла над ним. Присела на корточки, нацелила член рукой, чувствуя, как головка касается входа. Медленно опустилась.       Длинный, тонкий, он вошёл легко, сразу глубоко. Она почувствовала, как наполняется, как головка упирается куда-то глубоко внутри. Замерла на секунду, привыкая к ощущению, потом начала двигаться — вверх-вниз, насаживаясь киской на его член.       Иван тем временем встал сзади на колени. Раздвинул её ягодицы руками, рассматривая, оценивая. Потом плюнул на пальцы и провёл по анусу. Слюна заставила Настю вздрогнуть, мышцы сжались.       — Расслабься, — сказал он. — Или больно будет.       Она попыталась расслабиться, но это было трудно — Петя внутри двигался, отвлекал, заставлял стонать. Иван надавил пальцем. Вошёл медленно, растягивая, подготавливая. Потом убрал палец и приставил головку.       — Дыши, — сказал он.       Он вошел в попу — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Настя ахнула, замерла, чувствуя, как растягивается, как наполняется сразу с двух сторон. Головка Ивана проталкивалась сквозь тугое кольцо мышц, и это было больно — но приятно-больно, тем особенным чувством, от которого перехватывает дыхание.       Он вошёл до конца. Замер.       Настя оказалась зажата между ними — Петя в киске, Иван в попе. Полная, растянутая, беспомощная, с двумя членами внутри.       — Двигайся, — сказал Иван.       Она начала. Медленно сначала — вверх-вниз на Пете и навстречу Ивану. Члены двигались внутри неё в разном ритме, терлись друг о друга через тонкую перегородку, и это сводило с ума. Каждое движение отдавалось дрожью, стонами, текущей слюной.       Потом быстрее. Смелее. Петя кончил первый.       Она почувствовала, как напрягся его член внутри киски, как дёрнулся, забился. Горячая струя залила её — густая, обильная, тёплая. Петя застонал, выгнулся, приподнимая бёдра, входя глубже в последний раз.       Настя замерла на нём, принимая, чувствуя, как сперма заполняет, вытекает по его члену. Иван не останавливался. Он трахал её в попу, пока Петя выходил, пока она оставалась насаженной только на одном члене. Потом резко вышел.       — На стол, — выдохнул он. — Животом. Быстро.       Настя перетекла на стол, упала животом на холодную поверхность, раздвинула ноги, задницу подняла. Иван вошёл снова — в попу, сразу глубоко, жёстко.       На этот раз он не сдерживался. Вбивался резко, сильно, почти выходя и снова входя до упора. Стол ходил ходуном, бумаги разлетелись по всему полу, монитор наконец упал, звякнув пластиком.       Петя тем временем встал у её головы.       Она не сразу поняла, что он собирается делать. Думала — снова в рот, снова член. Но когда увидела, как он становится прямо над её лицом, что-то внутри сжалось.       Тёплая струя ударила в щёку. Настя дёрнулась, но Иван держал её за бёдра, фиксируя на месте. Моча залила лицо — тёплая, с резким запахом, обжигающе-солёная. Струя скользнула по щеке, по носу, по губам. Она зажмурилась, задержала дыхание, но часть попала в рот. Горькая. Солёная. Горячая.       — Открой рот, — приказал Петя.       Она не открыла. Сжала губы, отвернулась, насколько позволяло положение.       Тогда он направил струю ей на губы, заставляя разомкнуть их. Моча потекла в рот — тёплая, обжигающая, с привкусом того, чем он питался сегодня. Настя сглотнула — против воли, рефлекторно. Жидкость потекла по горлу, оставляя послевкусие, от которого кружилась голова.       — Глотай, — сказал Петя.       Она глотала. Снова и снова. Тёплая струя лилась, заполняла рот, текла по подбородку, смешивалась со слюной и спермой, которая ещё оставалась на губах. Когда струя иссякла, Петя удовлетворённо хмыкнул.       — А теперь рот, — сказал он.       Мокрый, пахнущий мочой, но всё ещё твёрдый. Сунул ей в губы. Она взяла. Сосала, облизывала, чувствуя на языке свой и его вкус, смешанный, странный, порочный. Член пах резко, но это почему-то заводило — понимание того, что она делает, что принимает, что подчиняется.       Иван сзади кончил в неё. Глубоко, сильно, заливая попу. Она почувствовала, как горячо стало внутри, как сперма заполняет, растекается, вытекает по бедру. Он замер на секунду, потом вышел.       Настя осталась лежать на столе, голая, липкая, с текущим изо всех дырок. С мочой на лице и спермой внутри. Она не могла пошевелиться — просто лежала и дышала, чувствуя, как тело пульсирует в такт сердцу.       — Вставай, — сказал Иван.       Она поднялась. Ноги дрожали так, что пришлось опереться на стол. С пола, с бумаг, на неё смотрело её же отражение в осколках разбитого монитора — растрёпанная, с разводами на лице, с припухшими губами.       — На пол. Рачком. Попу вверх.       Она опустилась на четвереньки. Холодный пол обжёг колени — бетон, пыль, мелкий мусор впился в кожу. Она прогнулась в спине, подняла задницу как можно выше, раздвинула ягодицы руками, показывая им всё.       Растянутое, красное, с текущей спермой. Анус пульсировал, сжимался и разжимался, из него медленно вытекала густая белая жидкость.       — Смотри, — сказал Иван Пете. — Как разошлась.       Петя присел на корточки, разглядывая. Взял её за ягодицы, раздвинул шире, заглянул внутрь.       — Красиво, — выдохнул он. — Пальцем можно?       — Валяй.       Он вставил палец — медленно, осторожно, исследуя. Настя застонала, напряглась, но не убрала руки — продолжала раздвигать, показывать.       Палец скользнул глубже, повернулся, вышел. Вошёл снова, теперь два пальца. Растягивал, разводил края, позволяя увидеть, как пульсируют мышцы внутри.       — Давай покажи, — сказал Петя. — Растяни сама.       Она надавила пальцами, разводя края ануса ещё шире. Внутри было горячо, влажно, видно, как сокращаются стенки. Сперма вытекала быстрее — густая, белая, медленно стекала по промежности, капала на пол.       — А теперь мы, — Иван кивнул Пете. — По очереди.       Петя вошёл первый.       Длинный, тонкий член скользнул легко — попка была уже растянута, подготовлена. Он вошёл сразу глубоко, до упора, и замер. Потом начал двигаться — медленно, смакуя, глядя, как она растягивается вокруг него.       Настя стонала в пол, упираясь лбом в бетон, продолжая раздвигать ягодицы руками. Каждый толчок отдавался в груди, в горле, в глазах темнело от удовольствия.       Петя вышел. Иван вошёл следом.       Толстый, тугой — растянул до предела, заполнил так, что воздух застрял в лёгких. Он двигался жёстче, быстрее, вбиваясь глубоко, почти выходя и снова входя.       — Ещё, — выдохнула Настя. — Пожалуйста...       Иван усмехнулся.       — Просишь?       — Да...       — Хорошо.       Они менялись несколько раз. Петя, Иван, снова Петя, снова Иван. Каждый толчок отдавался дрожью, стонами, текущей слюной. Она потеряла счёт времени, потеряла себя, осталось только тело — горячее, принимающее, жадное.       — Я кончаю, — выдохнул Иван в очередной раз, входя в неё.       Он замер глубоко внутри, и она почувствовала, как новая горячая струя заливает попу. Толчок, ещё, ещё — сперма заполняла, вытекала, смешивалась с предыдущей.       Одновременно Петя встал сверху, навис над ней, и его сперма залила её ягодицы, спину, потекла вниз, затекая прямо в растянутый анус поверх спермы Ивана.       Горячая, густая, она текла внутрь, заполняя, смешиваясь, вытекая обратно.       Настя застонала, чувствуя, как наполняется до краёв, и рухнула на пол, не в силах держаться.       Лежала на боку, тяжело дыша, с текущим из попы, с разводами спермы на спине. В глазах темнело, в ушах шумело, но внутри было так хорошо, так пусто и полно одновременно, что она не хотела двигаться.       — Не всё, — сказал Иван. — Поднимись.       Она с трудом встала на колени.       — Оближи нас.       Она подползла к ним на коленях. Сначала Иван — взяла его член в рот, вылизала тщательно, собирая сперму, слюну, мочу, свой вкус, его вкус, всё вместе. Член был мягкий, но она старательно обводила языком головку, забиралась в складки, проглатывала всё, что находила.       Потом Петя. Долго, старательно, обводя языком головку, собирая остатки, чувствуя, как под языком пульсирует ещё живой член.       — Хорошая девочка, — сказал Иван.       Он погладил её по голове. Потом отстранился.       — А теперь встань.       Она встала.       — Открой рот.       Она открыла.       Петя встал напротив, и тёплая струя ударила ей в лицо.       На этот раз она не отворачивалась. Открыла рот шире, позволяя затечь внутрь. Глотала тёплую, горькую жидкость, чувствуя, как она течёт по горлу, заполняет желудок.       Потом Иван. Его струя была сильнее, горячее, пахла резче. Она стояла на коленях, запрокинув голову, и пила. Прямо из источника. Прямо с неба этой душной подсобки, пропахшей картоном и сексом.       Когда они закончили, она облизнула губы.       — Спасибо, — прошептала она. И сама удивилась этому слову.       Иван протянул ей рулон бумажных полотенец.       — Приведи себя в порядок.       Она вытиралась молча. Лицо горело, кожа липла, волосы слиплись от засохшей мочи и спермы. Запах стоял такой, что кружилась голова — картон, пыль, пот, сперма, моча, секс. Всё вместе, густо, тяжело, въедалось в кожу, в волосы, в лёгкие.       Она натянула трусы — чёрные, теперь мокрые и липкие, с тёмными разводами на ткани. Топ — тоже влажный, пахнущий. Джинсы пришлось натягивать на влажную кожу, ткань противно липла. Обулась.       Иван сидел на стуле, застёгнутый, спокойный, будто ничего не произошло. Петя стоял у стены, пил воду из бутылки, поглядывая на неё с лёгкой усмешкой.       — Так что там с возвратом? — спросил Иван.       Настя посмотрела на пакет с платьем, валяющийся в углу. Белый пластик, из которого торчал жалкий кусочек ткани. Посмотрела на них. На Ивана — спокойного, уверенного. На Петю — молодого, с татуировкой на запястье.       Улыбнулась криво.       — Какой возврат?       Петя засмеялся — коротко, согласно. Иван покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.       — Заходи, если что, — сказал он. — Мы работаем до одиннадцати.       Настя кивнула. Открыла дверь, вышла в основной зал, потом на улицу.       Вечерний воздух ударил в лицо — свежий, холодный. Она вдохнула глубоко, пытаясь выветрить из лёгких запах подсобки. Но он въелся. В кожу, в волосы, в память.       Она села в машину, включила зажигание, посмотрела на себя в зеркало заднего вида.       Из зеркала на неё смотрела растрёпанная женщина с разводами на лице, с припухшими губами, с блестящими глазами. Глаза были странные — не испуганные, не затравленные, а... живые. Очень живые.       Настя облизнула губы. Во рту всё ещё чувствовался вкус — горьковатый, солёный, чужой. И свой. Она улыбнулась своему отражению. Завтра она приедет снова. У неё ещё много заказов, которые нужно вернуть.