Баллада о том, что у куклы характер терпимее

      Этот мир несправедлив как к детям, так и ко взрослым. Старый, малый, слепой, хромой — какая разница? Для бездны, что разрастается в сердце каждой каверны, все они — лишь топливо.             С падением Старой Столицы судьба, эта злопакостная штука, унесла сотни жизней, не церемонясь ни с кем. В их число вошли и родители Е Шуньгуан и Е Шиюаня. Осиротевшие, брошенные, никому в пылу хаоса не нужные — они выжили чудом, и не иначе.             А вместе с этим начала погибать и та детская сторона Шиюаня. Груз ответственности лёг на совсем ещё хрупкие плечи ребёнка, который в тот момент не смог бы защитить даже самого себя. Но мир не спрашивал, готов ли он. Мир просто поставил его перед фактом: либо ты становишься щитом для сестры, либо вас обоих поглотит наползающая тень.             Каждый день в Храме Юнькуй стал для него битвой за право не быть раздавленным. Пока другие дети плакали по ночам, Шиюань заставлял себя заучивать движения меча до тех пор, пока мышцы не начинали гореть, а разум не превращался в холодный кристалл, рассекающий в клочья любые сомнения. Он убил в себе мальчишку, который хотел играть, и воздвиг на его месте стратега, который не имеет права на ошибку.             Его стремление к силе превратилось в одержимость. Он верил, что если будет тренироваться вдвое усерднее, если прочитает на тысячу свитков больше, то сможет обмануть ту самую несправедливость, что забрала их дом. Он стал идеальным учеником не из любви к искусству, а из животного страха снова оказаться тем беспомощным ребёнком среди руин.             Он знал — в мире, где слабость карается смертью, совершенство является единственной валютой, на которую можно выменять безопасность для сестры.             Это утро должно было быть совершенно спокойным и несправедливо скоротечным.             Наставник Мин, проходя мимо рядов, лишь едва заметно удовлетворённо кивал, глядя на Шиюаня.             Тот был идеальным сосудом для традиций Храма — серьёзным, аналитическим, лишённым юношеского легкомыслия. Казалось, юноша сам превратил себя в живой устав, и старик не без удовольствия превозносил юнца как пример для подражания.             Но гармония этого безупречного утра дала трещину, стоило мастеру Мину обернуться к пустующему мату в заднем ряду.             — Снова... — проворчал старик, и его борода забавно дёрнулась от раздражения. — Несносная девчонка, Лянь Бай. Её потоки энергии сегодня утекли куда-то в сторону кухни или, чего доброго, к подножию горы. Шиюань!             Юноша замер, мгновенно выходя из боевой стойки. Его лицо осталось бесстрастным, но кончик лисьего уха едва заметно дёрнулся.             — Да, наставник.             — Найди эту непутёвую. Твоя дисциплина — единственный повод, почему я до сих пор не выставил её за ворота. Передай: если через пять минут её здесь не будет, она будет переписывать трактаты о миазмах до следующего полнолуния.             Шиюань коротко поклонился и направился прочь с плаца.             Его шаги вымерялись твёрдостью, а внутри привычно закипало раздражение, поднимаясь куда-то к горлу.             «Невыносимая», — думал он, обходя залы. Он знал все её «секретные» места, потому что поиски Лянь Бай уже давно стали частью его неофициального расписания, которое возложили на него давно и безоговорочно. А всё из-за дружбы треклятой, о которой он успевает пожалеть несколько раз на день.             Он нашёл её на самой дальней террасе, заросшей плющом.             Сама виновница подпорченного настроения сидела на татами, буквально погребённая под облаком пыли и разноцветных лоскутков нежных тканей. Вокруг неё царил творческий хаос: мотки ниток, обрывки старого шёлка и — что самое возмутительное — ни одного учебного свитка в радиусе десяти метров.             Она была полностью поглощена процессом, сосредоточенно набивая лавандой туловище будущей куклы, и даже не подняла взгляда, когда Е Шиюань направился к ней, намеренно преувеличенно ступая громче.             — Наставник Мин обещал заставить тебя переписывать трактаты о миазмах до полнолуния, — Шиюань остановился над ней, его тень перекрыла ей свет. — Ты пропустила три круга медитации. Лянь Бай, ты хоть понимаешь, что твоя безалаберность ставит под удар всё твоё обучение?             Лянь даже не вздрогнула. Она только чуть сильнее затянула нить на «шее» игрушки, и Шиюань с ужасом узнал в этом бесформенном пока комочке ткани что-то подозрительно похожее на себя.             — Обучение никуда не денется, Ши-Ши, — лениво отозвалась она, наконец поднимая на него взгляд сытого наглого воробья. — А вот у этой куклы характер будет портиться с каждой минутой, если я её сегодня не дошью. Смотри, он уже такой же хмурый, как ты сейчас.             Ему захотелось отчётливо дёрнуть юницу за косу, а волна возмущения подкатила к горлу, заставляя уже открыто показать, что терпение его кануло куда-то в глубины каверн.             Шиюань стоял над ней ещё несколько минут, чеканя каждое слово, словно вбивал гвозди в крышку гроба её дисциплины. Он перечислил всё: от ответственности перед предками до точного количества кругов циркуляции энергии, которые она бессовестно проспала. Он ждал раскаяния. Или хотя бы того, что она уронит иголку от испуга.             Но белобрысая лишь высунула кончик языка от усердия, пытаясь продеть упрямую нить в ушко. Она даже не удосужилась сделать вид, что внимает каждой нотации. Она вообще существовала в какой-то иной плоскости бытия, где не было ни разгневанных мастеров, ни строгих канонов Юнькуй, ни, кажется, самого Е Шиюаня.             — Ты неисправима, — наконец изрёк он привычный приговор, на котором обычно ставят крест.             Но весь пыл сдулся, как воздушный шар, а в горле пересохло.             С тихим, почти обиженным ворчанием Шиюань подобрал полы своих безупречно чистых одежд и опустился на пыльный дощатый татами рядом с ней.             Шиюань сел идеально ровно, скрестив ноги в каноничной позе медитации, создавая комичный контраст с Лянь, которая сидела, подогнув под себя одну ногу и окружив себя хаосом из лоскутов, больше напоминающим минное поле.             — Если наставник Мин увидит меня здесь, он решит, что твоя лень заразна, — пробурчал он, глядя куда-то в сторону гор, но не делая ни малейшей попытки встать. — И он будет прав. Я трачу своё время на то, чтобы смотреть, как ты переводишь ценный шёлк на… это.             — «Это» зовут Маленький Ши, — поправила она, не оборачиваясь, проделывая очередной стежок. — И он очень внимательный слушатель. В отличие от настоящего тебя, он не читает мне нравоучения по поводу моего характера.             Шиюань искоса глянул на куклу в её руках. Та действительно смотрела на него пуговицами-глазами с каким-то пугающим сходством. Юноша почувствовал, как по его спине пробежал холодок, но он лишь сильнее нахмурился, скрывая за этим жестом странное, неуместное в этой ситуации спокойствие.             Здесь, в тени колонн, пахнущих старым деревом и лавандой, голос совести затихал. Весь его мир, состоящий из графиков, тренировок и страха за Шуньгуан, на мгновение сузился до размеров этой террасы.             Редко когда он мог так спокойно вздохнуть, отпустив на время всю браваду.             — У куклы левое ухо кривое, — внезапно произнёс он, указывая пальцем на игрушку. Голос его всё ещё был строгим, но в нём прорезалась та самая отеческая нотка, которую Лянь Бай так любила в нём видеть. — Дай сюда. Ты же его оторвёшь при первой же примерке.             Лянь Бай наконец подняла на него взгляд и расплылась в торжествующей улыбке. Она знала: когда Шиюань начинает давать советы по её «ерунде», это значит, что он окончательно сдался.             — Вот видишь, — хихикнула она, протягивая ему заготовку. — Я знала, что твоё занудство можно направить в мирное русло. Придерживай вот здесь, только осторожно…             Шиюань взял заготовку из её рук с таким видом, будто принимал важнейший государственный свиток, и начал методично поправлять кривой шов. Его пальцы, привыкшие к эфесу меча, работали с иглой на удивление ловко — сказывалась та самая одержимость совершенством, которую он проявлял во всём, и юница позволила себе пару минут просто понаблюдать.             — Ты тратишь столько времени на ерунду, Лянь, — буркнул он, не поднимая глаз. — Твои таланты к манипуляции эфиром могли бы сделать тебя лучшей среди защитников внешнего круга. А ты… ты шьёшь игрушки. Для чего? Чтобы Шуньгуан было с чем спать?             Почему-то он был непоколебимо уверен, что именно ради подруги она и занималась куклой.             — Не только, — Лянь Бай перевела взгляд с рук на лицо, вглядываясь в сосредоточенное лицо друга. — Шуньгуан боится. Каждый раз, когда заходит разговор о бремени Небесного меча, она начинает дрожать, боясь забыть всё. Тебя, меня, запах утра и вечера, забыть вкус сладостей. Она смотрит на тебя и видит скалу, Шиюань. Но скалы холодные. А ей нужно что-то тёплое, что будет напоминать о доме, когда память начнёт ускользать.             Шиюань замер. Игла застыла в миллиметре от ткани.             — И поэтому ты шьёшь… меня? — его баритон понизился.             — Потому что ты — её якорь. Но ты слишком занят тем, чтобы быть идеальным братом и лучшим учеником. Ты не даёшь ей себя обнимать, когда тебе самому страшно, — Лянь мягко потянула за край ткани, приоткрывая слои одежды куклы. — Смотри внимательнее.             Шиюань прищурился. Там, внутри, среди набивки, был спрятан крошечный, почти невесомый лоскут шёлка, на котором тончайшей нитью была вышита печать «Ясного покоя». Но это была не просто стандартная техника из учебника. Узоры переплетались так сложно, что Шиюань сразу узнал в них почерк Лянь — хаотичный на первый взгляд, но безоговорочно корректный, чтобы печать работала.             — Это защитный амулет, — выдохнул он. — Ты соединила подавление миазмов с гармонизацией памяти? Лянь, это техника четвёртого круга! Откуда… ты же спала на лекциях!             — Я не спала, я прислушивалась, — она пожала плечами, возвращаясь к своему обычному расслабленному тону. — И я шью Маленького Ши не только для неё, но и для тебя. Если печать сработает, она будет подпитываться от тепла кожи Шу. Представляю, как ты озаботился бы, узнай, что ей снятся кошмары.             Она сделала паузу, а затем добавила совсем тихо, глядя на то, как солнце золотит край его лисьего уха:             — К тому же, Шиюань… ты ведь тоже человек. Тебе тоже нужно, чтобы кто-то присматривал за тобой, пока ты присматриваешь за всем миром. Считай, что этот амулет — мой способ сказать, что ты мне нравишься. Даже когда ты такой невыносимый зануда, которого хочется придушить.             Вот здесь система Шиюаня дала окончательный сбой.             Это было прямое, честное признание в том, что она видит его насквозь — видит его страх, его усталость и его жертву. И принимает это.             Краска начала заливать его лицо стремительно. От воротника она поднялась к скулам, а затем кончики его ушей вспыхнули ярко-пурпурным цветом. Он резко вскочил, едва не выронив куклу (Лянь выругалась, едва поймав её), и начал судорожно поправлять каку-оби, не зная, куда деть руки.             — Это… это абсолютно недопустимое нарушение субординации! — выпалил он; голос его сорвался на высокой ноте. — Какие ещё амулеты в игрушках? Это кустарщина! Немедленно… немедленно собери этот мусор и иди на практику! Ты уже пропустила два часа! Живо!             Он схватил её за локоть и буквально потащил в сторону зала, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что чувствовал, что его лицо сейчас горит ярче, чем закатное солнце над горой Юнькуй.             — Эй! Полегче, мамаша-Шиюань! — Лянь Бай смеялась, запутавшись в лоскутках, но крепко прижимая к себе недошитую куклу. — Я же не доделала ему рот! Он так и останется молчаливым! Я этого не переживу!             — Вот и отлично! — рявкнул он, шагая всё быстрее. — Хоть один Шиюань в этом мире будет молчать, пока ты несёшь эту чепуху!             — Пусти! Я его уроню! — Лянь Бай, которую Шиюань тащил за локоть с решительностью конвоира, споткнулась о порог террасы, но куклу из рук не выпустила. — Слушай, Шиюань, я всё поняла. Ты просто завидуешь!             Юноша замер так резко, что она едва не врезалась ему в спину. Он медленно обернулся, и его лицо, всё ещё необычайно похожее на мак, выражало крайнюю степень когнитивного диссонанса.             — Я? Завидую? — переспросил он шёпотом, от которого у любого другого ученика Юнькуй подкосились бы ноги, но у Лянь был иммунитет. — Чему? Твоему умению переводить ценные ресурсы на мусор? Твоей способности игнорировать прямые приказы наставника?             — Тому, что у Шуньгуан будет Маленький Ши, а у тебя — нет! — Лянь Бай заливисто расхохоталась, бесцеремонно ткнув его куклой прямо в грудь, в область бьющегося дробью сердца. — Если ты так хочешь, я могу сшить и тебе. Выбирай: хочешь маленькую Шуньгуан? Или… — она хитро прищурилась, — хочешь маленькую меня? Будешь таскать её в рукаве и читать ей нотации по расписанию. Она будет кивать и никогда не скажет, что ты зануда. Ну, а если ты такой самовлюблённый, могу сделать тебе ещё одну копию маленького Ши.             Шиюань открыл рот, чтобы выдать тираду о достоинстве, но Лянь Бай не дала ему вставить ни слова. Она склонила голову набок, делая вид, что критически осматривает его высокую, уже почти мужскую фигуру.             — Хотя… — протянула она с притворным сочувствием. — Ты же у нас такой взрослый. Пятнадцать лет — солидный возраст для ученика горы Юнькуй. Наверное, ты уже слишком стар для таких игрушек, да? Совсем старик. Тебе бы только свитки перебирать да ворчать на молодёжь.             Шиюань почувствовал, как у него дёргается не только глаз, но и хвост. Это было прямое попадание по его эго, что, кажется, издало последний посмертный стон от нокаута.             — Я… я не… — он запнулся, глядя на её смеющиеся глаза. — Мне не нужна никакая кукла! Особенно — твоя копия! И я не старый!             — Ну-ну, не кипятись, дедуля, — она ловко вывернулась из его хватки и, прежде чем он успел её снова поймать, припустила в сторону тренировочного зала. — Беги быстрее, а то песок посыплется! Я подумаю над твоим заказом, Ши-Ши! Скидок не будет за красивые глазки!             Шиюань остался стоять на пустой галерее, сжимая кулаки. Его лицо горело, сердце колотилось где-то в горле, а в голове набатом билась одна-единственная мысль:

«Она невыносима. Абсолютно, катастрофически невыносима».      

      Но он невольно растёр пальцы, которые всё ещё сохраняли чужое тепло, словно пытаясь заклеймить себя.             — Дура, — тихо выдохнул он в тишину, но в этом слове не было и капли злости.             Через секунду он сорвался с места и побежал вслед за ней — собираясь упиваться её отчиткой уже более значимой фигуры.