Вечер в библиотеке.

Вечернее солнце тонуло в густой синеве за высокими стрельчатыми окнами библиотеки Рейнсвортов. Пылинки золотой пудрой кружились в косых лучах, оседая на бесконечные ряды корешков в кожаных переплетах. Гилберт, прислонившись плечом к резному шкафу, машинально поглаживал большим пальцем ребро ладони, сжимая перчатку. Тишина нарушалась лишь шелестом страниц, которые листал Оз, и тяжелым вздохом, который раздался уже в третий раз. Оз поднял глаза, улыбнувшись той самой легкомысленной улыбкой, от которой у Гилберта всегда приятно ёкало в груди. — Гил, присмотри за Алисой, хорошо? - почти шёпотом сказал Безариус, - Мне нужно обсудить пару моментов с Шэрон. Это ненадолго. — Как прикажете, молодой господин, — склонил голову Гилберт, пряча недовольный блеск в глазах. «Присмотреть за Алисой» означало ровно одно: следующие полчаса он проведет в обществе капризного существа, которое считает себя пупом земли. Как только дверь за Озом закрылась, Алиса, до этого момента делавшая вид, что её интересует витраж на потолке, спрыгнула с подоконника. Её длинные каштановые волосы колыхнулись в воздухе, когда она приземлилась на ковёр совершенно бесшумно. Она оглядела комнату, задержала взгляд на Гилберте, и на её губах появилась та самая, слегка высокомерная ухмылка. — Эй, дворецкий. Чем тут можно заняться? Мне скучно. Оз ушел, а ты просто стоишь как истукан. — Она подошла ближе, рассматривая старинный глобус, и бесцеремонно ткнула в него пальцем, заставив шар бешено закрутиться. — Ску-у-учно. Хочу чего-нибудь сладкого. Гилберт дернул щекой. «Истукан». Он сжал перчатку в кулаке так, что кожа жалобно скрипнула. Её наглость всегда действовала ему на нервы, заставляя кровь быстрее бежать по венам от глухого раздражения. — Это тебе не трактир, Крольчиха, — его голос прозвучал на удивление ровно, с оттенком ледяной вежливости. — И не смей трогать вещи молодого господина. Если тебе скучно, можешь посчитать книги. Или просто посидеть в углу и помолчать. Молчание тебе очень идёт. Он отошел к столу, демонстративно поправляя стопку фолиантов, хотя его спина оставалась напряженной, а уши невольно ловили каждое движение Черного Кролика за спиной. Он ждал её следующей колкости. Алиса хмыкнула, тряхнув чёлкой. - Можно подумать, тебе самому весело жить настоящую жизнь, только пока твой драгоценный господин рядом. Хотя бы иногда притворялся живым человеком в его отсутствие, унылый Ворон. Гилберт замер, его пальцы, только что поправлявшие корешки книг, снова сжались в кулак. Слова Алисы упали в тишину библиотеки как камни в глубокий колодец — слишком точно, слишком близко к тому, что он сам в себе боится признать. — Заткнись. — Голос его прозвучал ниже обычного, почти рычаще. Он резко обернулся, и в полумраке вечерней комнаты его золотистые глаза вспыхнули холодным огнём. — Ты ничего не знаешь о моей жизни. И о том, что для меня значит быть рядом с молодым господином. Свет от камина в другом конце зала бросал длинные тени, и сейчас они с Алисой стояли друг напротив друга в полосе угасающего дня — двое, связанных одной нитью, ведущей к Озу. — По крайней мере, я не трачу всё время на то, чтобы ныть и жрать десерты, как избалованный ребёнок, который не знает, чего хочет. — Гилберт скрестил руки на груди, принимая привычную защитную стойку. — И при чём здесь «притворяться живым»? Я не притворяюсь. Я делаю то, что должен. Он смотрел на неё сверху вниз (всё-таки рост позволял) и чувствовал, как внутри закипает знакомое раздражение. Эта девчонка вечно лезет туда, куда не просят. Вечно заставляет его чувствовать себя... неуютно. Будто она видит что-то, что он тщательно прячет за маской идеального слуги. Но где-то глубоко, на самом дне этого раздражения, шевельнулось нечто другое. Гордость? Нет. Скорее обида на то, что она права. Без Оза он действительно чувствует себя... наполовину пустым. И оттого, что Алиса — единственная, кто понимает это чувство, потому что сама привязана к Озу не меньше, становится только хуже. Ветер за окном качнул ветви старого дуба, и тени на миг исказили лицо Гилберта, сделав его старше, усталее. — И вообще... — он опустил голову, посмотрев на неё исподлобья. — С чего вдруг тебя волнует, живой я или нет? Тебе плевать на всех, кроме себя и еды. Повисла пауза. Где-то в доме часы пробили половину часа. Алиса стояла со скучающим выражением лица. Её как обычно не только не пугала агрессия Гила, но даже вызывали досаду его бесконечные попытки защищать своё дурацкое вредное поведение ещё более дурацким. - А с того. Пытаешься почувствовать себя человеком, распробовать вкус жизни в этом вашем мире, попробовать побольше ощущений.. - её голос повысился, - Так нет, под боком вечно с кислой миной ходит какой-то кудрявый и бесконечно жалуется на всё. Здесь так много интересного, вкусного, живого, а ты только и можешь, что злиться и возмущаться всему, колонча патлатая! Она явно завелась под конец своей тирады. Гилберт моргнул. Из всех колкостей, что она могла бросить, эта застала его врасплох. Не оскорбление — хотя «колонча патлатая» ещё та фраза, — а само её признание. Она пытается «распробовать жизнь»? — Я... — он запнулся, не найдя достойного ответа. Обычно в их перепалках был чёткий сценарий: она язвит, он огрызается, всё по накатанной. Но сейчас она сказала что-то, что нельзя парировать привычным «заткнись». В библиотеке сгущались сумерки. Где-то внизу, в холле, зажгли свечи, и мягкий свет теперь лился из-под дверей, смешиваясь с последними лучами заката за окном. Гилберт стоял, прислонившись спиной к книжному шкафу, и в этом двойном освещении его бледное лицо казалось высеченным из мрамора — слишком правильные черты, слишком острое выражение глаз. — Я не жалуюсь, — наконец выдавил он, но голос прозвучал глухо, неуверенно. — Я просто... выполняю свою работу. Он провёл рукой по волосам — жест, выдающий растерянность. Пальцы запутались в смоляных прядях, и он резко отдёрнул руку, словно поймал себя на том, что ведёт себя слишком не серьёзно. — И вообще, при чём здесь «распробовать жизнь»? Жизнь — это не только сладости и развлечения. Это ещё и долг. И ответственность. И... — он снова запнулся, поймав себя на том, что пытается объяснить очевидные вещи той, кто живёт в этом мире всего ничего. — Ты просто не понимаешь. Он отвернулся. Даже он сам не верил в свои слова. Потому что где-то внутри, под слоями выученной преданности и служебных обязанностей, жил мальчишка, который когда-то тоже хотел просто бегать по полям и чувствовать ветер в волосах. Который тоже хотел «распробовать вкус жизни». Закат догорал. В библиотеке стало почти темно. Только огоньки свечей внизу да серебристый свет луны, начавшей подниматься над горизонтом. Цепь испытующе молчала. — И что ты предлагаешь? — неожиданно для самого себя спросил он, снова поворачиваясь к ней. В его голосе не было прежней агрессии — только усталость и странная, непривычная для него неуверенность. — Мне тоже начать лопать пирожные и скакать по коридорам, притворяясь, что мир — это большая конфета? Что это вообще такое, "жизнь"? Он смотрел на неё в упор, и в полумраке его золотистые глаза казались почти прозрачными — как у хищной птицы, загнанной в угол собственными мыслями. Ветер за окном стих. Тишина стала почти осязаемой, нарушаемая лишь треском свечей где-то далеко внизу. Алиса шаркнула ногой, чуть растерявшись от серьезности своего собеседника. Его неожиданная искренность и некоторая взрослость реакции вызвали смешанные эмоции. Скрывая растерянность девушка отвернулась, скрестив руки. - Откуда мне знать, что для тебя жизнь, глупый Ворон - голос прозвучал неуверенно, она выдохнула, - Думаешь, для меня это только сладости и мясо? Это просто маленькая радость, без которой было бы намного хуже, но это точно не всё. Гилберт в очередной раз растерялся, наблюдая, как Алиса отворачивается, пряча лицо. Эта её внезапная потерянность была настолько нехарактерной, что он на миг забыл, что хотел сказать. Обычно она либо огрызается, либо командует, либо с аппетитом что-то жуёт. Но сейчас... сейчас она говорила почти серьёзно. — Маленькая радость, — повторил он медленно, словно пробуя эти слова на вкус. Голос его потерял прежнюю колючесть, став тише, задумчивее. В наступившей темноте библиотеки он сделал шаг ближе — сам того не заметив. Лунный свет, пробившийся сквозь витраж, упал на его лицо, высветив острые скулы и чёрные пряди, упавшие на лоб. Без привычной маски раздражения он выглядел почти уязвимым — молодой человек, который слишком рано стал взрослым и слишком долго носил маску. — А ты... — он запнулся, подбирая слова. Руки сами собой сжались в кулаки, потом разжались. Он никогда не спрашивал Алису ни о чём подобном. Не позволял себе. Потому что спрашивать — значит проявлять интерес. А проявлять интерес к ней — значит признавать, что она для него не просто «проклятая цепь Оза» и «надоедливый кролик». — А что для тебя жизнь, Алиса? — Вопрос вырвался раньше, чем он успел его остановить. Полумрак библиотеки поглощал их обоих. — Ты говоришь, это не только еда. Тогда что? Где-то внизу хлопнула дверь — ветер, или, может, Шэрон выходила из комнаты. Но здесь, в этом тёмном углу библиотеки, время словно остановилось. Гилберт стоял слишком близко — не нарушая личного пространства, но уже не на том безопасном расстоянии, которое он всегда держал между ними. Он ждал ответа, и впервые в его взгляде не было ни раздражения, ни попытки защищаться. Только тихое, почти испуганное любопытство к внезапной искренности обычно такой закрытой цепи. Девушка нервничала. Её попытка скрасить досуг спором на личную тему вышла из под контроля, теперь уже вопрос Гилберта поставил её в неловкое положение. Это её злило. Конечно, именно злило, только поэтому она даже немного порозовела. Идиот, какой идиот, зачем он это спрашивает? О себе бы подумал, это у него проблемы с поисками себя, а не у неё. -Ты.. Ты что, совсем не соображаешь? - она резко повернулась, встретившись с ним глазами, отчего немного опешила. Сначала она подумала, что он издевается, задавая такой вопрос Цепи, но он выглядел необычно растерянным - Я.. Я просто пытаюсь делать всё, что помогает не думать о Бездне.