The iron trees are stained with childhood/Железные деревья хранят следы детства

Сначала она делает это, потому что у неё болят ладони. Оглядываясь назад, она понимает, что это глупая причина для любых поступков. Боль — неотъемлемая часть любого боевого искусства, ожидаемое последствие тренировок и сражений. Но тогда ей было шесть, и она смотрела на мир широко раскрытыми, полными надежды глазами. Вся её жизнь до этого момента была заточением в приюте Бао Гу, существованием дикого и всеми нелюбимого зверька. Наставничество и опека Шифу казались чем-то новым и прекрасным. Наконец-то кто-то разглядел в ней искру. Спустя месяц в новой жизни она переоценивает всё. Кунг-фу — это тяжело, и её учитель тоже тяжёл (не отец, не родитель, не опекун. Она его ученица — эхо, тише и менее яркое, чем оригинал). Она просыпается с горящими мышцами, ломает когти, зубы, кости. Ей шесть, и она узнаёт, что такое настоящая боль. Это не ушибленный палец на ноге — это крик агонии на дне оврага, рука, вывернутая под неестественным углом, и грязь, разлетевшаяся по жилету. Так что да. Сначала она делает это, потому что у неё болят ладони. Удары по деревянным тренировочным манекенам жалят, словно прикосновение ладонями ко льду. Она и так постоянно испытывает боль, и эта маленькая обида кажется невыносимо острой. При каждом новом уколе боли она думает: «Ты слишком слаба для этого». Тигрица рассматривает железные деревья. Они высокие и толстые. Их кора скорее даже серая, нежели коричневая. Она почти уверена, что у них есть другое название — настоящее, а не то, что придумал Угвэй. Но она знает их только под этим именем, и оно, по крайней мере, точное. Она слышала, что Нефритовый дворец нанимает особых рабочих, когда нужна железная древесина — только самые острые и прочные пилы могут её распилить. Тигрица кажется себе крошечной перед их мощью. Первый удар причиняет боль. Такую сильную, что она начинает приплясывать с ноги на ногу, издавая пронзительное шипение. Когда боль утихает, она беспомощно смотрит на свою задачу. Цель — закалить себя, сделать так, чтобы бить ладонью без боли. Но как ей это сделать, если даже удар кулаком обжигает подушечки лап не хуже крапивы? Она возвращается в Нефритовый дворец расстроенная. На следующий день мастер Шифу отводит взгляд, когда она не успевает ударить достаточно быстро, не может быстро вскочить на ноги. Смущение и стыд захлестывают её с головой. Она неудачница, она тратит время мастера, она не заслуживает той доброты, что ей оказали. Она не заслуживает ничего, пока не заставит своего учителя улыбнуться с гордостью. И снова Тигрица оказывается перед железными деревьями. Она должна спать, отдыхать перед следующим днём тренировок, но крутящее, тянущее чувство в животе гонит прочь сон. Она бьёт дерево, и это так же больно, как и в прошлый раз. Она прижимает саднящую лапу к груди, тяжело дыша от выброса адреналина. Больно, больно... но не так сильно, как от сегодняшней неудачи. Тигрица выпрямляется, прижав уши, и снова вкладывает ладонь в гладкую кору. В последующие месяцы подушечки её лап трескаются и кровоточат. Она растягивает запястье, ломает зуб, потому что постоянно сжимает челюсти от боли. Мастер Шифу ругает её за безрассудство, но не спрашивает, откуда у неё травмы. Он не говорит ей остановиться. Угвэй улыбается ей в коридорах, приглашает на чай, учит ухаживать за садом. Он пытается ей помочь, но Тигрица не понимает, как именно. Если бы он действительно заботился, он бы помогал ей тренироваться, помогал угодить Шифу. Но она всё равно идёт к нему, когда он просит её прогуляться, поесть, посмотреть спектакль в деревне. Спустя полгода она ожидает, что её руки станут каменными. Горькое разочарование: они болят сильнее, чем когда-либо. Старые травмы напоминают о себе при каждом ударе о любую поверхность. Но она не может сдаться. Она всё ещё недостаточно быстра, недостаточно сильна, недостаточно идеальна для своего мастера. Она всё ещё недостойная ученица. Через год на её тренировочном дереве остаются шрамы: простые царапины, не более. Однако в этом есть доля гордости — осознание того, что она может оставить след на дереве, которое требует самого острого лезвия. Руки всё ещё болят, но эта боль стала ее спутницей. Она просыпается, и пульсация отдаёт в руках. Она бьёт, и шрамы на подушечках лап ноют от старых ран. Она спит только тогда, когда перестаёт думать о ломоте, пронизывающей кисти. Проходит ещё два года. Ей девять, и каждый год давит на неё грузом взросления. Она начинает двигаться с грацией и скрытностью, начинает понимать более сложные теоретические предметы, которые преподают ей наставники. Она тренирует равновесие на деревянных досках, подвешенных высоко на гребнях скал и утёсах. Если она упадёт, то рискует серьёзно пострадать или погибнуть, если мастер Шифу не успеет её спасти. Сердце колотится от страха, мышцы дрожат, и она никак не может выстоять неподвижно положенные два часа. Мастер Шифу говорит, что нужно скорректировать её уроки, сделать их более тщательными. Теперь она понимает: у него были другие ученики до неё, и все они, должно быть, двигались быстрее. Она начинает бить по железным деревьям с силой, уже не пытаясь просто пережить лёгкий удар, а стремясь переломить дерево пополам. Она воображает, что сделана из чего-то твёрдого и несгибаемого, что однажды один её удар сможет рассечь что угодно. Она ломает левое запястье, ещё больше замедляя свой прогресс. К одиннадцати годам она перестаёт ходить на прогулки с мастером Угвэем. Она вежлива, отказывая, и никогда не придумывает отговорок. Она слишком уважает его, чтобы лгать. — Простите, мастер, я вынуждена отказаться. Мне нужно тренироваться. Это всегда правда — она действительно всегда тренируется. Мастер Угвэй мягко улыбается, похлопывая её по плечу и говоря, что пригласит в следующий раз. В этом же году она узнаёт о сыне Шифу — Тай Лунге. Воин, настолько искусный, что даже её собственный мастер не смог его одолеть. Воин, чья сила так велика, что для него построили целую новую тюрьму. Слуги говорят, что с этим ребёнком, своим ребёнком, Шифу был мягок, что в перерывах между занятиями он останавливался, чтобы провести с ним время, похвалить, поговорить. У Тигрицы щемит сердце за мастера и щипит в глазах. Теперь она видит: он страдает уже давно. Не только её некомпетентность делает его скованным от гнева тяжести ноши — он потерял сына и не приобрёл взамен ничего, кроме ученицы, которая не может оправдать его ожиданий. Она перестаёт надеяться, что её успех заставит его улыбнуться. Она не знает, помнит ли он ещё, как это делается. В четырнадцать она собирает остальных членов Неистовой пятёрки. Это с её стороны ошибка, но мастер Шифу, кажется, все принимает. Возможно, он уже привык к её промахам. Он даже позволяет ей изменить стиль боя на тот, что больше соответствует её природным инстинктам, но это не успех. Она просто не может достичь уровня мастера, поэтому приходится идти на уступки. Неистовая пятёрка — странные. Она всегда была самой младшей во Дворце, но никогда не чувствовала это так остро. Гадюка — самая близкая к ней по возрасту, ей восемнадцать, но даже это делает её взрослой в глазах Тигрицы-подростка. Есть кое-что ещё более непостижимое — она самая искусная из всех. Это немалый подвиг: Богомол был наёмником задолго до того, как стал лекарем; Журавль, будучи всего лишь уборщиком, сумел впечатлить своих учителей; Гадюка в четырнадцать одолела врага, многократно превосходившего её размерами и возрастом. И всё же она опережает их всех. Она быстрее, её удары раз за разом сбивают с ног других членов команды. Она может победить любого из них в бою, даже справляется, когда дерётся с несколькими сразу. Шифу, кажется, это не беспокоит. Она знает, что он осведомлён о её недостатках, но считает нормальным, что остальные отстают от неё. Тигрица чувствует смятение — она не знает, как вести себя ни с мастером, ни с другими учениками. Журавль просит у неё совета, когда у него сводит ноги. Гадюка зовёт её на фестиваль в город. Обезьяна пытается печь для неё угощения. Это непрофессионально, это отвлекает. Она изредка отвечает Журавлю, отказывает Гадюке, не обращает внимания на подарки Обезьяны. Она не проводит с ними время после уроков Шифу. Она не разговаривает с ними в коридорах перед завтраком. Она идёт к железным деревьям и продолжает тренировки. В шестнадцать она может легко удерживать равновесие на чём угодно, как бы высоко и долго ни пришлось стоять. Чувство опасности — как старая рана: оно больше не удивляет и не выбивает из колеи. Оно влияет на неё, но она так долго носила в себе эту боль, что может предугадать её появление и знает, как с ней справиться. Журавль проводит много времени, паря поблизости, когда она медитирует на тонкой ветке, торчащей из скалы над пропастью. Он притворяется, что рисует или тоже медитирует. Она подозревает, что на самом деле он ждёт, когда она упадёт, чтобы подхватить её на лету, и находит это слегка оскорбительным. В этом же году Обезьяна застаёт её за тренировкой в лесу железных деревьев. Сначала он впечатлён её самоотверженностью, и она позволяет себе мимолётную вспышку удовлетворения, прежде чем подавить это чувство. Всё идёт наперекосяк только после того, как она, думая помочь и находясь под влиянием его похвалы, предлагает ему тоже попробовать. — Какого чёрта ты лупишь по этим штукам?! — спрашивает он, держась за руку в лазарете. Тигрица пытается подавить чувство вины, которое закипает в груди при взгляде на его сломанные пальцы. Она не может ему ответить. Она начала с наивного предположения, что со временем боль уйдёт. Потом она делала это, чтобы улучшить свои никчёмные навыки. Потом это стало привычкой, стало медитацией. Обезьяна не рассказывает об этом остальным, и она не знает почему. Неистовая пятёрка заставляет её отпраздновать двадцатилетие. Гадюка заявляет, что это важный этап взросления, а Богомол говорит, что она просто обязана пойти, чтобы искупить вину за разбитые чашки. Тигрица неловко сидит между ними, держит чашку с сакэ, но не пьёт. Они заказывают еду на вынос из какой-то лапшичной, и она едва может есть, несмотря на восхитительный аромат. Её здесь быть не должно, в окружении тепла и смеха, распаковывающей подарки и слушающей фальшивое пение Гадюки. Она должна быть там, у своих железных деревьев, чувствовать холод ночи и растворяться в тренировке. На следующее утро она даже не может смотреть на мастера Шифу — так велико чувство вины. Когда ей идёт двадцать четвёртый год, мастер Угвэй объявляет, что в ближайшие годы назовёт имя Воина Дракона. Как по написанному сценарию, Неистовая пятёрка начинает говорить об этом как о чём-то, что вот-вот случится с ней, как о неизбежности. И мастер Шифу не осаживает их за глупость — он, кажется, почти согласен. Тигрица не может этого понять. Её мастер считает её достаточно способной, чтобы стать Воином Дракона. Она никогда не считала такое возможным, даже через двадцать лет. Она ожидает почувствовать гордость, может быть, даже счастье. Вместо этого она не может спать, не может медитировать. Она недостойна. Когда час настаёт год спустя, часть её не удивлена, что мастер Угвэй указывает на другого. Она менее спокойна, когда выясняется, что Воин Дракона — шутка, необученная панда, никогда в жизни не занимавшаяся боевыми искусствами. Он учится вещам в двадцать шесть, которые она освоила в шесть, и делает это с большей лёгкостью. Он подпрыгивает и орёт всякий раз, когда его ударяют или валят, и каждое слово, слетающее с его губ, глупо и невнимательно. Мастер Шифу ненавидит его, и она, как его преданная ученица, не может не делать то же самое. Кто это идиотское создание, мнящее себя достойным похвалы её мастера и защиты всего Китая? Только вот, оказывается, он этого достоин. По доказывает, что способен быстро учиться, когда её мастер берётся за его индивидуальные занятия— он даже снисходит до использования еды как мотивации. Тигрица остаётся с эмоцией, которую, как она думала, она больше не способна испытывать. Ярость. Она не Тай Лунг, считавший себя настолько могущественным, что имел право на Свиток Дракона, но она не может сдержать это чувство, когда видит улыбку своего мастера, обращённую к По. Это похоже на её самый первый удар по железному дереву — она снова маленький тигренок, осознающий, что вся прежняя боль была ничем по сравнению с этой новой, худшей. Она сражается с Тай Лунгом и снова терпит неудачу. На этот раз у неё нет времени на тернии стыда. Если Тай Лунг доберётся до долины, он убьёт сотни людей. По — единственная надежда, что у них осталась, и она не может злиться на это, не когда на кону жизни невинных. Когда она кланяется ему в пыли после его победы над Тай Лунгом, она делает это искренне. Он — Воин Дракона, её новый мастер, и она будет служить ему с той же верой, что и Шифу. Она молится у персикового дерева небесной мудрости. Это не то же самое, что делить чашку чая с мастером Угвэем, но с тех пор прошло много лет. Долина спасена, и она увидела мудрость его выбора. Она притворяется, что чувство внутри неё — это покой, а не горе. Жизнь с Воином Дракона оказывается хуже, чем жизнь с Неистовой пятёркой. Он неуязвим для её холодного молчания и попыток отмахнуться. Он, кажется, не замечает её настроения, донимая её, когда она медитирует, ест, тренируется. Она всё ещё спаррингует с ним и по большей части побеждает, к своему замешательству. Она не понимает, как могла проиграть Тай Лунгу, но побеждать По, который победил Тай Лунга. По, кажется, не расстраивают поражения, только подталкивают стараться ещё больше. Его объяснение, похоже, сводится к тому, что он создан для боя с кем-то вроде Тай Лунга, кто «относился к себе слишком серьёзно», а не с ней. Относится ли она к себе легко? Обезьяна катается от смеха рядом с места их схватки, и она думает, что, возможно, он не согласен. Это очень странно — учить чему-то своего собственного мастера. Но она должна, ведь у По было относительно мало времени на обучение. Каждый новый навык поражает его — он не становится высокомерным, несмотря на свои впечатляющие достижения. Она пробует его новый лапшичный суп, с ужасом осознавая, что проводит время с ним и остальными — время, не потраченное на тренировки. Как это случилось и как этого избежать? Хуже того, она иногда ловит себя на том, что ей весело. Тигрица не чувствовала настоящей радости с тех пор... с тех пор, наверное, когда была совсем маленькой. Она забывает пойти к железным деревьям впервые за двадцать лет. На следующий день она сидит у нелепо названного персикового дерева Угвэя и молится ему. «Так для меня лучше?» — спрашивает она, крепко зажмурившись. Ветер лениво кружит розовые лепестки. Она не получает ответа. Она замечает, впервые за долгое время, что уже много лет не чувствует боли в ладонях.n