Душа моя

— Не припомню, чтобы мы были знакомы, — осторожно говорит Пьер Кошон, впервые услышав о маршале Тэлботе. Его Величество Генрих V посмеивается и рассеянно щёлкает пальцами по простому кубку, предложенному ему святейшим епископом. Короткий неровный звон служит ему ответом. — Полагаю, Ваше Преосвященство, потому, что встречаться вам и не случалось. Если я только немного знаю Джона Тэлбота, — а король знает своего маршала более чем хорошо, — он назвал ваше имя, стоило мне завести речь о браке, чтобы отделаться от этого вопроса. Француз, епископ… Какова вероятность? Пьер Кошон опускает взгляд, мысленно повторяя изложенную ему историю. Король, предложивший маршалу выбрать в супруги любого, кого он только пожелает. Маршал, безрассудно назвавший французского епископа — по случайности оказавшегося одним из королевских советников… В самом деле, какова вероятность? Похоже на расставленный капкан. Вы увлечены охотой, Ваше Величество? — Вы завели этот разговор, потому что полагаете, что я могу согласиться? — негромко уточняет он. Генрих V виновато разводит руками: — Могу ли я упустить шанс утереть Джону Тэлботу нос его же собственным условием? Ему следовало вспомнить, где он мог слышать ваше имя. И, в конце концов, ему невозможно повезло: вы не слишком сильно старше его, да к тому же красивы. Пьер Кошон прикладывает ладонь к груди, будто благодаря за столь высокую оценку. Однако часть сказанного — пустая лесть: имена людей, подобных ему, нечасто звучат при дворе. — Но мой советник — это не официальный статус, — делано задумчиво произносит Его Величество. Он отпивает из кубка и щёлкает по ободку снова. Звук меняет тон. Пьер Кошон замирает, склонив голову к плечу. — А супруг моего маршала — и с недавних пор графа… Генрих V выразительно замолкает, позволяя ему принять решение самостоятельно. Пьер Кошон, прикусив губу изнутри, слепо смотрит перед собой. Он взвешивает все «за» и «против». Потерю сана — но возможность открыто влиять на государственные дела Англии, обеспечить союз с бургиньонами. Оставленный далеко на юге Святой престол — и близость вечно непокорного Уэльса. — И насколько же богато графство вашего маршала? — негромко спрашивает он. Глаза Генриха V смеются. — Спросите любого торговца на британском берегу, будет ли он на ярмарке в Шрусбери, и он ответит вам да, Ваше Преосвященство. Пьер Кошон решается. Он медленно поднимает свой кубок — и касается им кубка Его Величества. Звон, рождённый соприкосновением, впервые за вечер чист, словно колокольный звон.

***

Это стоило того, утомлённо думает Пьер Кошон, когда Генрих V говорит: — Позвольте представить, Джон Тэлбот: Пьер Кошон, до недавнего времени — святейший епископ Бове, а ныне — ваш будущий супруг, — и подмигивает, так что на мгновение белеет кожа, наверняка болезненно стянутая длинным шрамом. Дескать, цените, маршал, знали бы вы, каких трудов мне стоило ваше счастье. Но в голосе сквозит прикрытое наигранно ворчливым добродушием торжество. Пьер Кошон, несмотря на мучительную морскую болезнь, воспоминания о коей ещё чересчур свежи, и несколько бессонных ночей, склонен разделить это чувство. Слишком уж располагает к тому откровенное недоумение на лице английского маршала. И он, с некоторым удовольствием отмечает Пьер Кошон, вполне хорош собой. — Насчёт свадьбы можете не беспокоиться. — Его Величество благодушно, почти по-отечески похлопывает своего маршала по плечу. — Мне будет только в радость устроить её для вас. — Благодарю вас, — чопорно отвечает за своего онемевшего жениха Пьер Кошон. — Мы признательны вам за заботу. На то, чтобы помочь ему спуститься с лошади, Джона Тэлбота всё же хватает. Всю дорогу он то и дело косится на Кошона, пока тот наконец не выдерживает: — Полагаете, мессир, я не тот, за кого себя выдаю? — Полагаю, что мне очень повезло, если только это и в самом деле вы, — ухмыляется Джон Тэлбот и неожиданно нежно целует его пальцы. — А если нет — я с радостью позволю водить себя за нос. Кошон негодующе фыркает, но не отбирает руки. Только старается не обращать внимание на то, как от чужих слов теплеют щёки. Недели до свадьбы — чересчур пышной, если ему позволено судить по длительности подготовки, но, очевидно, достойной и графа, и готовящего её короля, — Кошон вопреки всем приличиям проводит в замке своего будущего супруга. К радости Джона Тэлбота, ему нравится Шропшир. Долгие холмы, покрытые коричневатыми проталинами, ещё не зазеленевшие просторы до самого горизонта, где туманными силуэтами проступают горы Уэльса. Северн, охвативший окрестности замка неровной петлёй, его неумолчный, на грани слышимости, говор. Сонные и мутные глаза неостриженных овец. Частые дожди. Перекличка птиц, укладывающихся спать в гуще деревьев, их незнакомые голоса. Даже воздух здесь совсем иной, непривычный ему. И Шрусбери звучит иначе, совсем не так, как Бове или Реймс. — Вы скучаете по Франции? — спрашивает его Джон Тэлбот во время одной из неторопливых конных прогулок, ибо он, к удивлению Кошона, старается сопровождать его и внимательно выслушивает рассеянные замечания, будто мало что интересует его более имён птиц и трав. Свита держится поодаль, и это тоже почти непристойно, они чересчур много времени проводят наедине. Но, впрочем, всякому ясно, что брак этот — простая формальность. — А вы скучаете по войне? — вопросом на вопрос отвечает Пьер Кошон. Он не тоскует в полном смысле этого слова, но привычка — страшная сила. Он едва ли сумеет однажды, войдя в собор Шрусбери, не сделать два шага по направлению к амвону, прежде чем очнуться и занять место на скамье. — Может быть, — бросив на него искоса взгляд, соглашается Джон Тэлбот. — Простите, мессир, я не уделял должного внимания тварям Божьим. Это грех? — Для маршала, полагаю, небольшой, — снисходительно решает Пьер Кошон. — Не беспокойтесь, мессир. Я покажу вам. Это не изыскания в полном смысле слова, но — познание. Искусство случайных наблюдений, раскрытых глаз. Шропшир — земля коров и овец, и когда Кошон, тонкой ладонью прикрыв глаза Тэлбота, спрашивает: «Что вы слышите?» — тот смеётся и отвечает, что слышит самых многочисленных из своих подданных. Кошон фыркает, но убирает руку недостаточно быстро. Джон Тэлбот целует его в середину ладони. Пьеру Кошону, надо же, почти жаль, что этот брак — всего лишь условность. Время, когда Джон Тэлбот занят делами графства, Кошон почти непрерывно спит. Ленность — страшный грех и неодолимое искушение. Он убеждает себя, что дозволяет себе эту слабость ненадолго, всего лишь до свадьбы. И, в конце концов, он ведь исправно посещает церковные службы. Однажды, ранним утром, ещё до рассвета, он застаёт в своих покоях Джона Тэлбота. Тот с неясным любопытством изучает заспанного, взъерошенного Кошона, окопавшегося в ворохе покрывал, и, поймав ответный взгляд, делает шаг к дверям. — Вы можете остаться, — ворчливо замечает Кошон. Тэлбот ухмыляется: — Всё больше радуюсь, что вы не девица, мессир. — Девицу вы, полагаю, способны найти себе и без меня, — огрызается недовольный ранним пробуждением Кошон и зарывается обратно в одеяло. До литургии у него ещё есть несколько часов. Разумеется, принимать посетителей в его спальне Тэлбот не может, но часы ночных бодрствований они привыкают по-семейному проводить вместе. Кошон, укутавшись в одеяло, сидит на краю постели. Он отмечает перемещения Джона Тэлбота, словно маршрут войска на карте: от подоконника к резному деревянному креслу, а после на пол, застеленный шкурами и шуршащим тростником, — у самых его ног. — Расскажите мне о делах графства, — велит ему однажды Кошон. Птицы, овцы, холмы и реки хороши, но ему следует узнать и о людях. Тэлбот покорно рассказывает о последних делах, которые ему приходилось разбирать, о налогах и сельском хозяйстве. Кошон, увлечённый, не сразу замечает тёплые шершавые пальцы, вкрадчиво поглаживающие его стопу и выступающую косточку на лодыжке. Он возмущённо фыркает, пинает Тэлбота пяткой в руку и подгибает ноги под себя: — Не забывайтесь, мессир! Джон Тэлбот прокашливается: — Прошу прощения. На чём я остановился? — Уэльс, — раздражённо напоминает Кошон. — Вы рассказывали о недавнем восстании в Уэльсе и о поставках зерна. — Верно, — хмыкает Тэлбот и устраивается подбородком на краю кровати, глядя на него снизу вверх, словно верный пёс. — Верно. Не ожидал, что вы столь сведущи в светских делах, Ваше Преосвященство. Пьер Кошон поджимает губы, но не одёргивает его. — Если вы не знали, мессир, епископ Бове наделён титулом графа и правом на светскую власть в пределах епархии. Впрочем, в наши беспокойные времена права оборачиваются обязанностями. У людей подчас не остаётся иной власти, кроме Церкви. — Вот как! — Тэлбот удивляется как ребёнок. — Я не был осведомлён, мессир. — Он лукаво щурится: — Тогда позвольте спросить, для чего же вам я? Я полагал, вы заинтересованы в титуле, но, возможно, я ошибся? — Не льстите себе, — фыркает Кошон. — Я знал о вас едва ли больше, чем вы обо мне. Но титул титулу рознь. В Бове я в первую очередь епископ, а Реймс не так уж далеко. И можете мне поверить, иерархия Римской католической церкви — совсем не то же, что ваша клятва королю. Джон Тэлбот морщит лоб, словно высчитывая что-то. — Отсюда до Реймса и правда далековато, — наконец соглашается он. И смеётся. — Как и до Лондона, — любезно подсказывает Кошон. Тэлбот хмыкает, оценивающе смотрит на него, а после, нащупав сквозь одеяло ладонь, накрывает своей. И Пьер после секундного раздумья всё-таки не отбирает её.

***

Их свадьба приходится на следующий день после Пасхи. Разумеется, всё готово раньше, но даже королям должно, смирив сердце, дожидаться конца Великого Поста, хотя Джон Тэлбот всячески выказывает нетерпение. Пьер Кошон полагает это не слишком искренним, но куртуазным, относится снисходительно и клеймит мессира маршала безбожником всего лишь через раз. Торжественный въезд в город и следующие за ним торжества — череда утомительных, но неизбежных сцен, сменяющих одна другую. Пьер благодарит Господа, что супруг его — только граф и свадьба пышностью заметно уступает королевской. Ему, тогда ещё студенту, уже, впрочем, успевшему освоиться в столице, не довелось видеть празднеств в честь венчания в Амьене, но, говорят, въезд Её Величества в Париж четырьмя годами позднее был куда более великолепен. Выходя из церкви, Пьер Кошон утомлённо опирается о руку Джона Тэлбота. Он рассеянно провожает взглядом трепетные белые свечки верб, покачивающиеся на ветру над водами Северна. Очевидная бессмысленность принесённых клятв тяжким грузом ложится на его плечи. Может быть, ему бы хотелось… Он с досадой отбрасывает эту мысль. Джон Тэлбот поклялся в том, в чём был обязан, но, даже сказанные от всего сердца, из века в век брачные клятвы отнюдь не всем приносили любовь и верность. — Устали, душа моя? — шёпотом спрашивает Джон Тэлбот, склонившись к нему. Кошон молча качает головой. Ни к чему портить праздник несбыточными мечтаниями. Они впервые спят в одной постели, но после десятков проведённых вместе вечеров и бессонных ночных часов это едва ли непривычно. Пьер утомлённо вздыхает, когда Джон Тэлбот осторожно обнимает его и притискивает к себе. Он возится пару секунд, устраиваясь удобнее в кольце тёплых рук, а после крепко засыпает, прижавшись спиной к чужой груди. Со следующего утра дела графства поглощают его внимание в достаточной степени, чтобы не задумываться о робкой близости, возникшей между ними с Джоном Тэлботом. Пьер ложится раньше, но каждое утро просыпается в объятьях маршала, и это странно, но отнюдь не неприятно. В этом есть некое неясное удовольствие, а однажды, когда Кошон рывком выныривает из сна с неожиданно яркой мыслью, что он проспал литургию, Джон Тэлбот с глухим ворчанием прижимает его к своему плечу. И Пьер, успокаивая колотящееся сердце, находит в себе решимость обнять его в ответ. И они всё ещё так много гуляют вместе — на лошадях или спешившись, среди зацветающих холмов. Там, где прихотливо изогнутое русло Северна закладывает очередную петлю, Джон Тэлбот помогает ему спуститься к самой воде. Свита — досадная помеха, с радостью оставленная ими обоими. Только собаки сопровождают их — породистые графские гончие, свадебный подарок Тэлбота своему супругу. — Вам нравится Шропшир? — спрашивает Джон Тэлбот, приподнимая ивовую ветвь, чтобы дать ему пройти. Пьер Кошон сдерживает на кончике языка все рассуждения о продаже шерсти, о новых сыроварнях, соперничающих с аббатской… — Здесь хорошо, — тихо говорит он. На затопленной пойме бурые утки учат нырять маленьких пёстрых утят. Согбенные ивы стоят по колено в воде. Пьер, помявшись, снимает перчатку, и Джон Тэлбот тут же прижимает его прохладные пальцы к губам. — Хотите посмотреть ближе? — лукаво предлагает он. Пьер не успевает спросить, на что они собираются смотреть. Тэлбот уже подсаживает его, помогая вскарабкаться на узловатую ивовую ветвь. Пьер охает и машинально обхватывает её пальцами. Маршал ловко забирается к нему и упирается сапогом в широкий ствол. — Сдвиньтесь ближе к краю, — подсказывает он. — Не бойтесь, душа моя. Вы ничего не весите. Пьер раздражённо фыркает, но любопытство берёт своё. Он сдвигается к нависающему над водой краю ветки и как мальчишка вытягивается на ней на животе. Тэлбот бережно придерживает его за плечо, склонившись следом. Пахнет мхом, сыростью, застоявшейся водой. Мелкие рыбёшки серебристыми выблесками скользят прямо сквозь их отражения, мелкой рябью сплетённые в единую тень, увенчанную остриями юных листьев. Здесь и сейчас Пьер верит во все истории о водяных лошадях, уносящих неудачливых всадников на глубину. Дыхание Джона Тэлбота касается его уха, и Пьер выпрямляется так резко, что чуть не падает в воду. Маршал ловит его за пояс и помогает спрыгнуть с дерева. Кошон, недовольно хмурясь, отряхивает одежду. Всего лишь помрачение. Он уже давно не ребёнок. — Что… — начинает Джон Тэлбот. Пьер проходит мимо него и поднимается вверх по скользкому склону. — Пора возвращаться, — сухо говорит Кошон. Джон Тэлбот растерянно чешет аккуратно выстриженную бороду, но не спорит, только придерживает под уздцы лошадь, пока Кошон вскакивает в седло. На обратной дороге молчание между ними нарушает только весёлый лай разыгравшихся собак. И всё же ночью — плоть человечья слаба — Пьер привычно прижимается виском к плечу своего супруга, прежде чем уснуть.

***

— Что на вас нашло? — недовольно бормочет Пьер Кошон, просыпаясь оттого, что шершавые пальцы Джона Тэлбота щекотно скользят вдоль его рёбер под камизой, осторожно проскальзывают ниже, обводят выступающую бедренную косточку… — Вы в целом графстве не можете найти себе ни одной девицы? — Могу, — покладисто соглашается Джон Тэлбот, привычным жестом подкладывая вторую руку ему под щёку, так что Пьер оказывается лежащим на сгибе локтя. — Но я не хочу девиц, душа моя. Я хочу вас. Кошон медленно моргает. Это заявление не так-то просто осмыслить. — С чего бы вдруг? — осторожно уточняет он. — Раньше вы не изъявляли… подобного желания. — Ещё как изъявлял, — хмыкает Джон Тэлбот. — Но вы вечно засыпали раньше, чем я успел бы сделать хоть что-то, а мне было так жаль вас будить… Соблазнять вас, душа моя, всё равно что выслеживать редкого зверя. Щёки Пьера заливаются краской. — Я не так уж много сплю! — возмущается он, наконец разворачиваясь к Тэлботу лицом, и тут же получает поцелуй в кончик носа. Пьер сглатывает, и смотрит в его глаза, и тонет в нежности, искрящейся в глубине зрачков. — И всё же: почему я? — спрашивает он неожиданно севшим голосом. Тэлбот вздыхает и поясняет медленно и терпеливо, словно имеет дело с непонятливым ребёнком: — Потому что вы красивы. Потому что вы говорите, и я хочу слушать вас. Потому что благословен тот день, когда я назвал своему королю ваше имя. — Его голос смягчается: — Вам никогда не признавались в любви? — Пьер медленно, недоверчиво качает головой. Тэлбот фыркает, будто смеясь над самим собой. — Ну конечно, кого я спрашиваю об этом. — Вы мой супруг, — негромко произносит Пьер. Он вспоминает тёплые руки Джона Тэлбота в их первую совместную ночь, твёрдое плечо под своей щекой, первое несмелое объятье, сплетённые воедино отражения. — Вам стоило всего лишь сказать, это ваше право… — Я не хочу, чтобы это было правом, — фыркает Джон Тэлбот. — Я хочу, чтобы вы сами желали этого. Его губы, припечатывающие поцелуем ладонь, пальцы, сплетённые с пальцами… — Может быть, — торопливо говорит Пьер, не позволяя ему убрать руку из-под камизы, — может быть, я желаю. Тэлбот замирает, будто сделав охотничью стойку, а потом расплывается в улыбке и бережно укладывает Пьера на подушку, нависая над ним и жадно вглядываясь в лицо. Пьер тяжело сглатывает, но Джон Тэлбот не делает ничего особенного, просто убирает с его лба встрёпанные со сна волосы. Пьер приглушённо вздыхает и несмело протягивает к нему руки. И тут же охает, когда Тэлбот буквально вдавливает его в постель. Тот, к счастью, чувствует его растерянность, смеётся и осторожно переворачивается, укладывая Пьера на себя. Камиза, задранная почти до бёдер, обвивается вокруг его ног, Пьер возится, пытаясь выпутаться, но Джон Тэлбот решает проблему проще — сдвигает ткань с плеча, бережно целует обнажившуюся кожу, а потом ловко поддевает подол пальцами, стягивает камизу и откидывает в сторону. Кошон цепенеет и настороженно поводит плечами. Но ни продрогнуть, ни смутиться не успевает, потому что на одном поцелуе Джон Тэлбот останавливаться не намерен. Пьер весь дрожит, послушно прогибаясь в его руках, и только расслабленно мычит, когда Тэлбот, всё-таки устроив его на постели и придерживая за колено, предупреждает о чём-то. В покоях удушающе пахнет лавандой. Пьер морщит нос. — Что такое, душа моя? — шепчет Тэлбот. Его борода колет чувствительную кожу под ухом. Пьер запрокидывает голову, и его тут же влажно целуют в горло. — В следующий раз возьмите другое масло, — велит Пьер. Джон смеётся: — В следующий раз! — Пьер открывает рот, чтобы осадить его, но с губ срывается только восхищённый вздох. Джон Тэлбот с болезненным любопытством вглядывается в его лицо, а потом склоняется ниже, так головокружительно близко, золотые искры перед глазами — огоньки свечей во мраке, прозрачные тени верб… — Джон, — сипло зовёт Пьер, когда они лежат рядом, пытаясь отдышаться, и мокрые от пота волосы липнут к его щекам. Тэлбот издаёт вопросительный звук и ощупью находит его руку, поглаживает невесомо костяшки. На подушечках пальцев у него мозоли от тетивы. Пьер умиротворённо вздыхает. — Я люблю тебя, — говорит он. Это выходит так же естественно, как дышать. Почему он не сказал раньше? Джон Тэлбот долго счастливо смеётся — и наконец скрепляет их союз поцелуем.

***

— Климат Шропшира пошёл вам на пользу, — доброжелательно сообщает король, не без интереса разглядывая Пьера Кошона. Тот коротко церемонно кланяется в ответ. Генрих V щурится и не без ехидства добавляет: — Даже жаль разлучать вас с вашим супругом, мессир, ради таких мелочных вопросов, как письмо герцога Бургундского. — Не стоит волнения, Ваше Величество, — чопорно заверяет его Пьер. — Граф изъявил желание сопровождать меня. Брови Его Величества неровно ползут вверх, придавая лицу интересное выражение: — Вы уговорили Джона Тэлбота явиться ко двору? Воистину, мессир, забрав вас у Церкви, я лишил мир нового святого, иным такие чудеса не под силу! Пьер Кошон скромно опускает глаза и — ещё одно чудо милосердия! — не спешит обвинять короля в святотатстве. — Ну что вы, Ваше Величество, — делано равнодушно бросает он. — Итак… — Постойте, постойте, мессир! — Король веселится? Пусть его, решает Пьер, худа не будет. — Мне следует предупредить Екатерину, пусть прячет своих придворных дам, раз граф Шрусбери здесь! Пьер Кошон улыбается уголками губ. Ему прекрасно известно, что Джон Тэлбот ныне даже не взглянет ни на одну из красавиц в свите королевы. — Излишне, Ваше Величество, — снисходительно говорит он. — Так что же пишет вам герцог Бургундский?