Zenith

      Ганс — солнце пустыни в зените.       Безжалостное, жестокое, слепое. Ему все равно, еврей или нацист, — оно сжигает все, что попадает под его лучи.       Альдо никогда не смотрит ему в глаза.       Врачи говорят, смотреть на солнце прямым взглядом опасно для зрения.       Врачи не говорят о том, что смотреть прямым взглядом на Ганса Ланду опасно для жизни. Для этого существует здравый смысл. Кто-то к нему прислушивается. Кто-то нет.       Бывший надсмотрщик какого-то лагеря в Австрии не прислушался. Теперь Ганс поочередно ломает ему пальцы — развлечения ради, скорее, чем с какой-то конкретной целью. Он сегодня не в настроении для своих игр разума — Альдо уже научился различать его состояния. Сегодня тот день, когда сжатая внутри Ганса в пружину энергия стремится наружу самым жестоким образом.       И Альдо предпочитает, чтобы разрядка этого напряжения была направлена на кого-то другого, а не на него самого.       Ганс стреляет нацисту в лоб и заканчивает с этим. — Как насчет ужина? — спрашивает он, и Альдо правда, правда хочет поинтересоваться у него, имеет ли это все какое-то значение. Это был человек, и теперь он мертв.       Он не спрашивает, потому что знает, что Ганс пожмет плечами: «Ну, человеком он был так себе». Он ответил так в первый раз, когда Альдо спросил у него. Он ответил так во второй. Как будто то, что человек был плохим, что-то меняет. Впрочем, не Альдо об этом говорить.       Альдо подозревает, что Ганс просто пытается понять, какой из возможных ответов больше всего понравится Альдо — попытка приспособиться, как он приспосабливается ко всему.       Ответ прост: Гансу безразлично.

***

      У судьбы — у УСС — жестокое чувство юмора.       Когда Альдо впервые узнает, что его напарником будет Ганс Ланда, он смеется.       Он бы заплакал потом, если бы умел.       Ганс, наверное, и месяца не прожил в своем чудесном особнячке на побережье. — Спокойная жизнь не для меня, лейтенант, — говорит он Альдо с улыбкой.       Альдо знает, что дело не в спокойной жизни. Дело даже не в желании Ганса. Это было очевидно с самого начала — то, что Ганс никогда не проживет свою американскую мечту. УСС отправляет его на задание, которое с большой вероятностью означает смерть, потому что очевидно, когда ты выслеживаешь своих общественно опасных бывших коллег, многим из которых пришлось скрыться из-за тебя, смерть — это лишь вопрос времени.       Но Ганс умен. Ганс осторожен. Ганс знает, когда бежать, когда прятаться, когда стрелять и драться — воля к жизни, которой могли бы позавидовать многие из тех, кто оказались в лагерях по его милости.       Ганс все еще здесь, улыбается перед тем, как убить, и жалуется на жару в Аргентине после. Альдо старается не приглядываться. Он видел уродство человечества на войне, не раз. Взглянуть в лицо тому, что от человечества далеко, — вот что по-настоящему пугает.       Альдо умнее, чем подбираться близко. Вблизи солнце обжигает. — Ты пялишься, — говорит Ганс. Вечерние лучи подсвечивают седые виски. Он постарел. — Нет.       Он все еще несправедливо красивый для того, чтобы быть тем, кем он является. — Да, — Ганс хмыкает и откладывает книгу. Смотрит на Альдо. Альдо старательно смотрит на его отполированные ногти. Зачем полировать ногти? — Я не возражаю. Мне нравится, когда мной… любуются.       Еще бы. — Это так теперь называется? — А как это должно называться? — Наблюдением за потенциальной опасностью.       Ганс издает смешок и улыбается. Это неприятная улыбка — всегда неприятная. Тонкая и острая и проникающая. — Опасность наблюдает за тобой в ответ. Довольно контрпродуктивное занятие, как по мне.       Его внимание сконцентрировано на Альдо, и это самое нервирующее чувство, которое Альдо когда-либо испытывал.       И это кое о чем говорит. — Тебе есть, что сказать, фриц?       Рука невольно тянется к поясу. Там нож. Для худшего случая пистолет. Никогда нельзя исключать вероятность.       Ганс склоняет по-птичьи голову, улыбка становится только шире. Движения Альдо для него не секрет. Любое движение для него не секрет — он всегда замечает, потому что он привык выживать. — Я много чего могу сказать. Мне лишь интересно, хочешь ли ты это услышать. — Сейчас все, чего я хочу, — это лечь спать, — отрезает Альдо и отворачивается к стене. Лучше прекратить, пока игра не стала опасной. — Ты ужасный лжец, — говорит Ганс, смеясь.       Альдо ничего не отвечает.

***

      Ганс вблизи теплый. Горячий даже, свернувшийся комком, вжавшийся Альдо в бок. — Ты думаешь о том, что будет после? — спрашивает Альдо, потому что знает, что Ганс не спит. Ганс не спит почти никогда — всегда начеку, всегда готов. — У меня нет после. — У тебя есть дом.       Ганс поднимает на него глаза. На его спине царапина. Альдо не помнит, как оставлял ее. Его взгляд кажется хищным и плоским, прежде чем в нем загорается привычный огонек веселья. — Как ты думаешь, сколько я в нем проживу прежде, чем отстрелю себе голову от скуки? — Ставлю на неделю.       Ганс смеется. Его кожа мягкая под пальцами Альдо, его тело вибрирует, кости и мышцы, и это хорошо.       Альдо ненавидит это. — Ты мне льстишь, — говорит Ганс. — Три дня — максимум.       Шевелится на месте, пытаясь лечь поудобнее, — прижимается ближе к Альдо. — Ужасный матрас, — говорит он. — УСС не могли снять нам что-то получше? — Мы в жопе мира. УСС не будет платить за то, чтобы твоей тощей заднице было удобно. — Жаль. В СС мне всегда давали хорошие квартиры.       Ганс говорит это без ностальгии и с той лёгкостью, которая прослеживается во всех его действиях. Как будто от мухи отмахивается.       Кроме, пожалуй, моментов, когда он занимается с Альдо сексом. Видимо, это требует больших усилий.       Это идея Ганса.       Он просто вышел из душа, в халате, с мокрыми волосами, как будто героиня нуарного фильма, и сказал: — Ты очень привлекательный, Альдо. — Что, блять?       Ганс пожимает плечами. — Просто набоюдение. Мы спим в одной комнате, мы едим вместе, мы убиваем вместе. Это кажется… Естественным продолжением. — Не уверен, что здесь есть что-то естественное, — что что-то, связанное с Гансом, может быть естественным. — Ты хочешь меня трахнуть. — Я много хочу. Уехать из этой дыры. Выпить бокал приличной мадеры. Узнать, с каким звуком ты кончаешь, — он замолкает. — Можно в другом порядке.       Альдо должен был сказать нет.       Но вот они здесь. И это не первый раз — и явно не последний, не сегодня, не сейчас, потому что Альдо понимает, что Ганс уже понял, о чем он только что думал. Возможно, Ганс думает о том же, возможно, прокручивает в голове звук, который он услышал.       По крайней мере, у него перехватывает дыхание, а потом он целует Альдо снова, ненасытный, как голод, и такой же жгучий.

***

      До этого Ганс как-то избегал ранений. Хотя бы просто потому что он Ганс Ланда, а это почему-то автоматически означает, что он недосягаем. Пули облетали его стороной, а ножи никогда не касались кожи.       Ганс даже не пытается зажать ранение рукой — ничего слишком серьезного, плечо. Просто сидит, прислонившись спиной к стене, как сломаная кукла, истекая кровью на пальто. Альдо пытается отстреливаться, но это немного сложно, когда твой напарник ранен, а сопротивление сильнее, чем обещала разведка. — Ты можешь двигаться? — спрашивает Альдо. Ганс не предпринимает никаких усилий, чтобы пошевелиться. — Дай мне секунду. Я думаю. — Думай быстрее.       Ганс поднимает глаза к небу, беспечный. — Я думаю, неужели я умру так. Я хотел что-то эффектнее. — Ганс, блять. Ты не умираешь.       Это не совсем правда. С количеством крови, которое он потерял…       Сейчас не время думать об этом. — Заткнись, — приказывает Альдо, беря его под руки и начиная тащить к машине. — Не указывай, что мне делать.       Ганс тяжелым грузом лежит в его руках, не помогая и не сопротивляясь, обессиленный. Издает жалобный, мягкий звук, когда Альдо затаскивает его на задние сиденья. Универсальный зов о помощи, свойственный людям или тем, кто хочет казаться человеком, — «Помогите, мне больно», — слабый, тихий, звериный.       Альдо садится за руль и не смотрит в зеркало заднего вида.       УСС по крайней мере озаботились тем, чтобы нанять врача. Рана выглядит неплохо. Аккуратная окружность темно-красного на белой коже — ее обрабатывают и прячут под повязкой.       Ганс выглядит хреново. Бледный, как смерть, глаза темные, огромные от морфия, весь в испарине. — Опять ужасный матрас, — жалуется он, голос ленивый, тягучий. — Даже в Гестапо так не издевались. — Ты там служил.       Ганс улыбается. Странная, обдолбанная, зубастая ухмылка. — Вообще-то, я служил в СД. — Бога ради, Ганс.       Альдо наконец может взглянуть ему в лицо. Аргентинский закат бросает косые лучи — синеватые тени лежат под его глазами, и на висках, и под скулами.       Смешно. Такой человек — в СД. — Ты знал, что морфий делает человека очень многословным? — Ты и так слишком многословный, — Альдо достает сигарету, прикуривает, затягивается. — Можешь помолчать, для разнообразия. — Я могу рассказать все, что происходит у меня в голове, пока нет фильтра, — продолжает Ганс, как будто эта идея должна быть соблазнительна для Альдо. — Не надо, — отрезает он скоропалительно и отворачивается к окну, чтобы дым выходил на улицу.       Ганс смеется. — Спи, — говорит ему Альдо.       Дыхание Ганса медленно выравнивается. Альдо докуривает сигарету и снова бросает на него косой взгляд. Его глаза закрыты, грудь поднимается ровно и мерно.       Лучи больше не жгут — солнце спит.

***

      Затмение не может длиться вечно. — Мне скучно, — жалуется Ганс на третий день после ранения. — Мне похуй, — отвечает Альдо, потому что это правда хотя бы наполовину. Или потому что это взбесит Ганса.       На самом деле, лучше не давать Гансу Ланде скучать. Они оба это знают — более того, Ганс знает, что Альдо знает. Что непременно означает, что он этим воспользуется. — Чего ты от меня хочешь? — конце концов спрашивает Альдо, потому что чужой взгляд упорно прожигает его затылок. — Прямо сейчас? Или в целом?       Это несправедливо — то, как бесшумно он ходит.       Альдо вздрагивает, когда обнаруживает Ганса у себя за плечом. — По-моему, тебе запретили вставать.       Ганс отмахивается здоровой рукой. — Это мило, что ты заботишься, Альдо, — говорит он ехидно. — Мне достанется от начальства, если ты сдохнешь.       Ганс усмехается, становится серьезным на секунду. — Я бы не был так уверен, — говорит он, но у Альдо нет времени над этим задуматься. — Итак, на чем мы остановились? На моих планах на тебя в краткосрочной и долгосрочной перспективе.       Что-то внутри Альдо мерзко екает. — Прекрати говорить обо мне так, будто я — твое новое дело в СС.       Иногда Ганс до сих пор бывает страшным.       Чаще, чем Альдо хотелось бы признать.       Ганс смеется — мягкий, переливчатый звук, не внушающий надежды. — Ты был бы очень интересным делом, — отвечает он, и в сочетании со всем, что Альдо о нем знает, и с тем, что Ганс прижимается к его спине, это звучит как очень сомнительная форма флирта. — Ты можешь лучше, — сухо замечает Альдо, стараясь игнорировать тепло чужого тела, чужие пальцы, бесцеремонно расползающиеся по его животу и груди, чужой подбородок на плече, — пытаясь игнорировать Ганса в целом.       Это не самая удачная идея, но с Гансом выбор не велик. — Могу, — мурлычет. — Зачем стараться? Ты уже здесь. Все еще здесь. — Мне приказали. — Не лишай меня сладкой иллюзии.       Альдо закатывает глаза. — Ты как ребенок. Три дня назад чуть концы не отдал, а уже туда.       Ганс улыбается своей неприятной улыбкой, тонкие губы складываются в оскал.       Альдо наконец разворачивается и впивается зубами в его шею, просто чтобы не смотреть ему в лицо.

***

      Оказывается, трахаться с пулевым ранением в плече — как неожиданно — плохая идея.       Посткоитальная нега несколько смазана необходимостью быстро менять повязку и вкалывать Гансу морфий. Ганс, впрочем, выглядит более чем довольно, лежа теперь на свежих простынях. Альдо не уверен, в чем дело, — в сексе или в том, что он под кайфом. — Ты мог бы вырезать мне на лбу вторую свастику, а я бы даже не заметил, — говорит Ганс. Голос у него выше обычного, радостный какой-то — может, находит эту мысль смешной. Может, приятной. Альдо многое узнал о нем, деля с ним постель, чего предпочел бы не знать. — Не подкидывать мне идеи.       Ганс хихикает. Взгляд — осмысленно-пустой — направляет в потолок. — Мне холодно, — ноет он и пододвигается ближе к Альдо.       В Аргентине в тени +35.

***

      Две недели спустя они снова движутся дальше. И дальше. И дальше.       Сегодня получилось некрасиво. Ганс с брезгливо-отстраненным лицом вытирает ладонь о штаны бывшего гестаповца, которому в новой жизни не очень-то помогло новое имя, — монотонный, механически-компульсивный жест. Ладонь давно чиста.       Ганс залит кровью с ног до головы.       Обычно белая рубашка теперь в веере красных брызг, липнет к спине, но Гансу как будто бы все равно. Брызги на его лице тоже, на скуле и на подбородке. — Ты весь в крови, — говорит ему Альдо. — Правда? — спрашивает Ганс с неизменной долей невозмутимой иронии. Альдо проводит пальцем по пятну — теперь это похоже на индейский боевой раскрас.       У них еще есть время перед тем как уйти.       Альдо целует его, закрывая глаза. Ганс впечатывается в него горячим телом — Альдо теперь тоже в крови.       Сердце колотится, жар сворачивается в животе. Мерзко. — Это ненормально, — говорит Альдо. — Мы трахаемся после убийства.       Ганс смеется — он всегда смеется, этот мягкий, переливчатый звук, не внушающий надежду. — Нет ничего, что я считал бы ненормальным, — отвечает он ласково, ладони обхватывают лицо Альдо. Альдо опускает взгляд на его губы.       Это проблема, отстраненно думает Альдо, то, что он продолжает.       Он не останавливается. Он сам это начал.       Потом Ганс не оставляет места и времени для мыслей, как он это умеет. Альдо вжимает его лицом в стену, и это должно быть, наверное, больно, но Ганс не жалуется. Ганс даже доволен, судя по тому, как у него стоит.       Они смываются оттуда так быстро, как могут, как только заканчивают.

***

      Проходит время, и охотиться становится не на кого. Все нацисты или пойманы, или мертвы.       Кроме одного.       Солнце медленно закатывается за горизонт. — Так мы и умираем, правда? — Ганс не пытается бежать. Просто стоит, раскинув руки, грудь открыта. — Люди вроде меня и тебя.       Альдо нажимает на спусковой крючок.