Педагогические Инструменты

Девятиклассница Настенька влюбилась в Михаила Александровича с первого взгляда. На первом же уроке русской литературы Настенька решила, что в срочном порядке прочитает весь список литературы на прошедшее лето, поступать будет на филфак, а детей назовёт Антошей — в честь Чехова — и Мариночкой — в честь Цветаевой. С отчеством будет отлично сочетаться. Антон Михайлович и Марина Михайловна. Михаилу Александровичу было двадцать два года от роду. Он был высок, плечист и при этом изящен, как молодой клён на ветру. Он носил чёрные рубашки, в расстёгнутом вороте которых виднелись готические амулеты. Он подкатывал рукава, обнажая красивые предплечья и украшенные брутальными чёрными браслетами запястья. Он объяснял самые запутанные темы по синтаксису и пунктуации через мемы и цитаты из «Сумерек». Впрочем, материал в Настеньке всё равно откладывался с трудом. Потому что невозможно что-либо запомнить, когда с тобой говорят таким голосом! А ещё у Михаила Александровича — вся девятая параллель ласково называла его «Мишаней» — была собственная рок-группа. Настенька даже написала для неё пару песен. Правда, Мишаня об этом не был в курсе. Как и о нежной влюбленности Настеньки. Впрочем, он наверняка догадывался, что в него влюблена добрая половина старшеклассниц, потому что не заметить этого мог только слепой. А Михаил Александрович был очень, очень внимательным. Иногда Настенька ощущала некоторую неловкость за свои чувства. Но отнюдь не на уроках русского языка и литературы, а на истории. Историю вёл харизматичный Антон Максимович. Он был тоже очень хорош собой. Но не так хорош, как Мишаня. И объяснял историю очень интересно. Но не так интересно, как Мишаня объяснял русский. И шутки у него были смешные. Но не… В общем, Настенька была влюблена в историка весь восьмой класс. А потом её чувства угасли так же внезапно, как и вспыхнули. На том самом первом уроке русской литературы в четверти. Именно поэтому теперь на уроках истории Настенька ощущала себя несколько неловко. Интерес к мировым перипетиям прошлого угас вместе с любовью. Ироничным было то, что Мишаню и Антона Максимыча часто можно было встретить вместе. В учительской, в столовке, в коридорах. Наверное, это можно было объяснить тем, что мужская часть педколлектива их школы ограничивалась ими двумя и туповатым физруком Виталей, который уж точно не мог вписаться в компанию двух джентльменов. Но наблюдательная Настенька видела их вместе не только в школе! Если уроки у них начинались или заканчивались одновременно — Мишаня и Антон Максимыч неизменно приезжали и уезжали на одном троллейбусе… Впрочем, проследить за тем, выходили ли они на одной остановке, Настенька пока не осмеливалась. *** У учителя биологии первой категории Ольги Анатольевны было куда больше смелости и жизненного опыта, чем у девятиклассницы Настеньки. Поэтому она не ограничилась сталкингом и написанием имени избранника на полях тетрадей. Ольга Анатольевна третий год пылала романтическими чувствами к историку Антону Максимовичу. Олю покорила его харизма, эрудиция и греческий профиль. И несмотря на то, что Оля считала себя слишком молодой для того, чтобы заглядываться на мужчин с усами и бородой, франтоватый вид Антона Максимыча цеплял её с первого дня. Эти светлые рубашки поверх оверсайз-футболок, стильно-бесформенные кардиганы, модные пиджаки, цепочки, татуировки… В общем, рыжие гусарские усы и аккуратная борода скорее дополняли интеллигентно-дерзкий образ Антона, чем портили его. Как и серёжка в ухе. Антон был из тех редких нынче мужчин, которые не только придерживают дамам двери, но и помогают надеть пальто. А ещё — как выяснилось на одном капустнике — Антон Максимыч потрясающе пел. Оля неоднократно намекала историку на свой романтический интерес, но Антон совершенно не понимал намёков. А в сентябре у Антона появился новый коллега, с которым он нянчился, как с личным практикантом! Из-за того, что теперь застать Антона в учительской без сопровождения малохольного русиста было практически невозможно, Оля решила пойти на радикальные меры. — Антон Максимыч, можно вас на минутку? — Оля нагнала их в коридоре между гардеробом и столовкой. — Есть личный вопросик. Юное дарование из педа тактично отвалило: — Пойду к диктанту подготовлюсь. Антон вежливо улыбнулся Оле и кивнул на тихий закуток у гардероба, где часто обжимались парочки старшеклассников. Оля даже немного смутилась, хотя это было действительно лучшее место, чтобы поговорить. Завидев учителей, из закутка, естественно, выпорхнула смущённо хихикающая парочка. — Восьмиклашки! — возмутилась Ольга. — Цой жив, — меланхолично ответил Антон. Его порой странный юмор тоже Оле очень нравился. Правда, она не всегда знала, когда смеяться. Поэтому на всякий случай смеялась всегда. — Так что за вопрос, Ольга Анатольевна? — Я знаю, что это не моё дело, Антон Максимыч, но такие времена сейчас, понимаете… Я к любым меньшинствам на самом деле хорошо отношусь, но… Такие времена, такие времена… Рыжие брови Антона медленно ползли на лоб. — В общем, вы же всё время с Михал-Санычем вместе ходите. На работу вместе, с работы вместе, в учительской вместе, в столовке вместе. Я понимаю, он в вас видит старшего товарища, наставника… Но уже, знаете ли, пошли разговоры… На самом деле, если разговоры и пошли, то авторкой этих сплетен была сама Оля. Коллегам постарше такая западная ересь и в голову не могла прийти. Все они были убеждены, что неопытный Мишенька — так ласково называли русиста физица и математица предпенсионного возраста — просто увидел в историке пример для подражания. А так как Антон действительно был достойным примером для подражания, проблемы дамы не видели. — Ольга Анатольевна, — пресёк заговорщицкий лепет биологицы Антон Максимыч, — спасибо за беспокойство. Мы с Михаилом ездим на работу и с работы вместе, потому что живём вместе. Его из общаги попросили, мол, для магистрантов мест нет, уступи дорогу молодым. Зарплата у него смешная, сами понимаете, никаких надбавок за стаж, классное руководство и прочее. Вот я и сдал ему комнату за копейки. Какие бы разговоры ни ходили, Мишу где-то в Смоленске ждёт пассия. А я, как вам, Ольга, давно известно, нежно влюблён в Её Сиятельство Историю и ни с кем, кроме неё, жизнь связывать не собираюсь. Антон расслабленно спрятал руки в карманы стильных бежевых брюк. Ничто в его позе или тоне не выдавало ни напряжения, ни возмущения инсинуациями Ольги. — Просто, понимаете, вы так часто вместе… Скоро старшеклассницы про вас фанфики писать будут! Если не уже… — Творчество — это всегда хорошо, Ольга Анатольевна, — загадочно улыбнулся Антон и отлепился от стены, на которую драматично опирался. — Нам с вами пора на уроки. *** Миша шуршал ноябрьскими листьями, подбивая их носками чёрных мартинсов. На лице у него застыло то выражение, с которым он делал только две вещи в своей жизни: писал песни и загонялся. — Что, царевич, ты не весел? Что ты голову повесил? — полуиронично поинтересовался Антон. Миша дёрнул сутулыми плечами, на которые было накинуто чёрное пальто. — Снова все ладони о стол отбил, — наконец мрачно ответил он. — Я не могу с этими девятыми. Я уже и стебал их, как ты учил, и двадцать две двойки поставить угрожал, и договориться пытался, и… Сплясать осталось. Как ты их держишь в узде? У Миши был один спорный педагогический инструмент, от которого он безуспешно пытался избавиться. В моменты, когда детвора совсем уж отказывалась внимать речам юного наставника, Михаил Александрович что было сил лупил ладонью о стол. Работало пока безотказно, но, во-первых, с каждым разом всё хуже, а во-вторых, сам Миша был убеждён, что с детьми так нельзя. — Я, Михал-Саныч, тебе уже неоднократно говорил: у меня — авторитет. Я его четыре года нарабатывал. Антон безмятежно рассматривал пушистые белые облака, быстро бегущие по осенне-голубому небу. — Но ты ведь никогда руками по столу не бил? — Не бил. Зато, бывало, орал так, что у самого в ушах звенело. А ты вот не орёшь. — И как перестал орать? — Со временем нашёл более эффективные методы. Анекдоты, например, рассказываю. Миша поджал губы и выразительно засопел, явно выдумывая аргументы в стиле «это другое». Так ничего и не придумав, выдал: — Всё равно. Антон сдержанно улыбнулся и ободряюще похлопал Мишу по плечу. — У тебя завтра уроки есть? Миша мотнул головой. — Только репетиция вечером. — Вот и славно. Значит, сегодня расслабимся. Снимем, так сказать, стресс, — бодро сообщил Антон. Миша взглянул на Антона исподлобья, одновременно с упрёком и насмешкой. «Бухать будут», — подумали хором Настенька и Ольга Анатольевна, которые как ни в чём не бывало шли на остановку троллейбуса следом за Михаилом Александровичем и Антоном Максимовичем. *** Миша очень не любил использовать Антона в качестве педагогического инструмента. В конце концов, их тонкие и глубокие отношения, ради которых Миша послал ко всем чертям пассию из Смоленска и некоторые государственные законы, были совсем не для этого. Но иногда это было просто физически необходимо. Иначе он снова и снова будет стучать ладонями об учительский стол. Иначе ладони будут зудеть и чесаться, пока он не расчешет их до крови. Поэтому Миша проверил последнюю тетрадку с изложением, решительно поднялся из-за стола и направился в комнату Антона. Тот, периодически злорадно похихикивая, составлял тест по истории для любимых одиннадцатиклашек. Миша прочистил горло, обозначая своё присутствие. Антон тут же отложил ручку и повернулся к нему. Ему не нужно было пояснять, зачем Миша пришёл, но, видимо, на лице у Миши было написано что-то такое, что Антон выразительно покривил губы, щёлкнул пальцами и поинтересовался: — Ну-ка, Михал-Саныч, почему учительницу геометрии не пустят в рай? — Не знаю, — пожал плечами Миша. Каламбуры были для Антона языком любви. — Потому что она чертила. Миша тихо прыснул, опустив голову. — Так-то лучше. Вот тебе ещё один про училок. Пуля, попавшая в учителя, вышла и зашла как положено. Миша широко улыбнулся и качнул головой. Антон удовлетворённо хрюкнул. — Давай уже сюда свой ремень. Миша выдохнул, торопливо вытянул из шлёвок любимый чёрный ремень, на который на уроках русского и литературы залипали многие старшеклассницы и некоторые старшеклассники, и подал его Антону. Опустился перед ним на колени, складывая ладони одна над другой и подставляя под удары. Антон ловко перехватил ремень так, чтобы он облизывал раскрытые руки пекучим языком. Заглянул Мише в лицо, обнаружил на губах полуулыбку и только после этого ударил первый раз. Миша тихо цыкнул, поморщился и поменял руки, подставляя другую ладонь. Ему хватало десяти ударов, чтобы несколько недель подряд останавливать руку, занесённую над столом, и искать другие варианты призвать класс к дисциплине. Кожу ладоней пекло и саднило от ремня, но совсем иначе, чем от ударов о гладкую поверхность столешницы. После ремня расчёсывать ладони в кровь не хотелось. К последнему удару Миша сопел и кусал губы, чтобы не захныкать, как мальчишка. Заслужил, в конце концов. Намерение никогда больше не лупить руками по столу было как никогда острым. Антон снова наклонился, поймал влажный взгляд Миши, взлохматил ему волосы. — Что-то ты снова погрустнел. Ну-ка, чей гроб наполовину полон? Миша фыркнул от самого вопроса, поднял глаза на Антона, проморгался. — Чей? — Гроб карлика-оптимиста. — Господи, Антон! — сдерживая улыбку, возмутился Миша. — Н. — Что? — ГосподиН Антон. Ладно, шучу. Антон откинулся на стуле, весело улыбаясь, и похлопал себя по коленям. — Снимай штаны и тащи сюда свою задницу. Миша многозначительно шмыгнул носом, но быстро разделся и устроился на коленях у Антона, упираясь зудящими ладонями в прохладный паркет. Ремень впечатался в кожу буквально сразу же, задавая ритм вдохам и выдохам. Миша закрыл глаза и расслабился, практически растекаясь по тёплым коленям Антона. Все мысли и переживания вынесло из головы искристым потоком. …Где-то в разных концах города тоскливо смотрели в осенние окна скучающая над домашкой девятиклассница Настенька и скучающая над проверкой домашки биологица Ольга Анатольевна.