Море

Когда так много позади,

Всего, в особенности — горя,

Поддержки чьей-нибудь не жди,

Сядь в поезд, высадись у моря.

Иосиф Бродский

      Темный Лорд пал. На прошлой неделе кончилась война. Во всех газетах гремели заголовки то о чьих-нибудь похоронах, то о суде над очередным Пожирателем, то фото Золотой Троицы, мелькнувших где-то в Министерстве. Новость о гибели Вол-де-Морта, о славной победе Мальчика-который-выжил звучала едва-ли не из каждого утюга и тарелки, это обсуждали все, кому не лень, даже те, кто никакого прямого отношения к битве у Хогвартса не имел. А ведь этот день войдет в учебники истории Волшебного мира.       — Гарри, нам пора, — Гермиона похлопывает поникшего друга по плечу, и уводит в зал.       Временный, и, скорее всего, уже окончательный, Министр магии Кингсли клятвенно заверял, что это точно последнее судебное разбирательство, где их присутствие необходимо. До страшного хотелось в этой верить.       Из-за всей этой канители Гарри толком не успевал ничего осознать и прочувствовать. Война кончилась, но вместо облегчения, столь ожидаемого им, пришла пустота. Чистая, влажная, как темный подвал, совершенно прозрачная и гудящая. Ни единой связной мысли в последние дни не приходило, только что-то обрывочное. Поттер совершенно не помнил, как прошли похороны всех павших и что он сказал им на прощание, и, наверно, уже никогда не вспомнит.       В один день хоронили сразу по десятку людей, чтобы было быстрее. Средств на что-то нормальное прощание не имелось ни у семей пострадавших, ни у Министерства, обнищавшего после прихода к власти сторонников Вол-де-морта.       Сначала в лучший мир отправили пострадавших детей, кто попал под горячую руку по случайности. В их честь установили мемориал на территории школы. Кто-то восхвалял юного героя, за то, что избавил мир от зла, кто-то — желал смерти, за то, что не смог уберечь их чадо. Но разве возможно было их всех спасти? Впрочем, за нападки Гарри их не винил. У самого к душе прилипла тоска.       Потом же в несколько дней прощались с аврорами и участниками Ордена — всеми теми, кто пал в обороне школы. День запомнился клочками и обрывками. Кажется, кто-то выказывал свои соболезнования, где-то над могилой Фреда истерично плакала Молли, что-то еще говорила профессор МакГонагалл про Тонкс и Люпина, но сколько бы ни пытался Гарри, а слов ее выхватить из головы не мог. Все люди в тот день разговаривали с ним из-под воды, утопленные в пустоте души. Кажется, было пасмурно. И, возможно, было не по-майски прохладно.       В зале собралось много людей. Фигура Снейпа всегда была не однозначной. Практически все Пожиратели указывали на то, что зельевар являлся почти что правой рукой их повелителя, в то время как Орденцы утверждали, что он работал на Дамблдора. А вот кому верить суд не знал.       — Гарри Джеймс Поттер, — позвал Кингсли, — что вы можете нам о нем сказать?       Словно пробудившись от сна, Гарри вздрогнул и огляделся вокруг. Множество пар глаз глядели на него.       — Гарри, — шепнула сидевшая ближе всех Гермиона, — говори.       — Мисс Грейнджер, прошу тишины, — грозно постучал судья молотком.       — А, да... Профессор Снейп он... — бормочет Гарри, сам не разбирая собственных слов.       Речь у него совсем бессвязная и невнятная не то от нервов и сонности, не то от того, что красноречие не его сильная сторона, но из-за статуса героя к нему прислушиваются даже так. В конце-концов проще было отдать ту стекляшку с воспоминаниями и дело быстро бы завершилось, но, по мнению Поттера, это было бы... было бы неуважительно к Снейпу. Хотя оттуда, сверху, какая ему к черту разница, что думают про него живые?       — Убивал ли при вас кого-нибудь Северус Снейп?       — Да.       — И кого? — спрашивает судья, словно бы не знает ответа.       — Альбуса Дамблдора.       Среди членов Визенгамота прокатывается волна шепота, почти что оглушающего.       — Да, убил, но это было по собственной воле профессора Дамблдора, — вспыхивает Поттер.       — Неужели?       Гарри выступавшую после него Гермиону почти что не слышит, хотя сидит совсем рядом, но голос ее, раздающийся сквозь пелену, четки и уверенный. Умница и отличница, как всегда, раскладывает все по полочкам и по фактам. Рон тоже что-то лапочет, но не долго, он все еще не отошел от смерти брата.       — Гарри, с тобой все нормально? — окликает его Гермиона на выходе из зала суда.       — Угу, устал только, — кивает он.       Гарри свято верит, что выглядит нормально, потому что после войны так выглядят все: уставшие, мрачные и помятые, еле живые и бледные, в подобии тех, кого закопали, пустые. Сама подруга выглядит не лучше него самого, но у нее есть Рон. Поттер так же свято верит в то, что его друзья смогут друг друга отогреть, даже несмотря на то, что Рон сейчас в сильном трауре.       Они почти что не разговаривали после похорон Фреда. Тяжко их семейству далась эта потеря, хотя Молли и Артур все еще рады видеть Поттера на пороге своего дома.       — Все закончилось, слышишь? — подруга вглядывается в зеленые глаза. — Его оправдали и посмертно наградили. Ты свободен.       Она говорит совершенно очевидные вещи, которые Гарри просто не слышал. Как только догадалась — не понятно. Ее рука теплая, греет плечо, и, кажется, что мир существует только в этой точке прикосновения. Едва стоит ей убрать руку и уйти вслед за Роном, как мир вновь становится пуст.       Это так странно жить всю жизнь одной войной, единственной целью, которая в моменте рано или поздно обрывается и иссякает. Было бы проще, если бы Гарри все таки умер в лесу. Не пришлось бы мучатся теперь. Кажется, что тот страх и то смирение перед собственной судьбой давались куда легче, чем жизнь, пришедшая после со своей тишиной. Кровь не закипает, теперь — только стынет и каменеет вместе с телом.       А что делать?       Пыльный диван на Гриммо не знает ответа на этот вопрос, как и брюзжащий Кикимер. Старый эльф что-то бормочет в недовольстве, но изо рта не исходит ни звука, а по губам читать Поттер еще не умеет. Не слышно даже как Кикимер метет пол, а иногда, от случая к случаю, наоборот, метет так громко, что болит голова.       В доме действительно стоит прибраться уже окончательно. Но, смотря на все эти сушеные головы, оставленные прошлыми хозяевами, Гарри думается, что с ними у него гораздо больше общего, чем с живыми людьми.       Раньше казалось, что крестраж внутри совсем не ощутим. Ну нет его, ну есть он — разве им имеется какая-то разница, кроме того, что Поттер умеет говорить со змеями? Да нет, вроде. Во всяком случае, так думалось до смерти Вол-де-Морта. Но теперь... От Поттера отодрали кусок мяса с кровью и костью. Кажется, что пророчество ошиблось: “Один не может жить пока жив другой” — бред и неправда. До того, как тело Лорда рассыпалось прахом, Гарри чувствовал себя самым живым на этой планете, а сейчас что?       Пусто.       Даже в бабочках, живущих всего один единственный день, больше движения и страсти.       Прошла всего лишь неделя, тянущаяся по ощущениям больше месяца. Дни длинные-      длинные и вместе с тем совсем не осязаемые. Даже если попытаться вспомнить в деталях, что в них было, все равно ничего не получится. Кажется, что даже смерть Вол-де-Морта уже начала забываться.       И плечи. Плечи совсем легкие до невыносимости. Теперь Гарри заимел дурную привычку ими передергивать, когда совсем задумается, потому что просто-напросто не чувствует собственных рук. Слишком невесомые и пустые, как шарики, наполненные воздухом.       Джинни иногда пишет и что-то говорит при встречах. По большей части она пытается склонять Поттера к жизни. Жизни. Но откуда она знает что это такое? Как она в неосязаемом мире хочет что-то построить? Неужели ее кончики пальцев все еще чувствительны как прежде? Неужели она не чувствует круглые суки запаха гари? Неужели ее мир до сих пор не утонул под водой? Гарри не способен себе такого представить.       Кикимер кидает на стол газеты и магловские брошюры, которые по ошибке попадают к нему в почту.       Смотреть тошно. Поттер, вроде бы, и видит свое лицо на фото, а, вроде бы, это совсем не он. Там он — уставший юнец, мальчишка, которому скоро минет восемнадцатый год, здесь — оболочка, освежеванный труп, который почему-то забыл умереть сразу после изъятия из него всех органов.       Радом валяется яркая рекламка. Как бельмо на глазу. На ней море и скалы. Что-то про незабываемый отдых. Сколько бы Поттер не вглядывался в нее, а так текста разобрать и не смог.       — Кикимер, — рот, точно после приема у стоматолога, онемел, — ты сможешь отправить заявку?       Пышущий недовольством эльф выдергивает брошюру из рук нерадивого хозяина и исчезает.       Поезд, кажется, едет не торопясь. Он качается из стороны в сторону, отчего слипаются глаза. Тепло. И магов нет. Никто не норовит сфотографировать юную звезду Британии. Он всего лишь очередной пассажир, едущий к бескрайнему морю, к соленой воде и брызгам в лицо. Очередной человек.       — Не хотите ли кофе? — интересуется молодая девушка.       — Нет, спасибо, — не сразу откликается Гарри.       Дверь купе закрывается за ней. Все это так напоминает поездки в Хогвартс, что хочется взвыть. Душно.       Но вода, несомненно, такая холодная-холодная, если ступить в нее босой ногой и увязнуть в сыром песке. Совсем тихо. Никого рядом, кроме чаек на пасмурном небе. Мелкие брызги долетают до лица, отчего Гарри неприятно морщится. И голова, впервые за, наверно, всю жизнь пустая. Приятно пустая и легкая. Пахнет сыростью и солью, а ветер шумит в ушах. И безмерно уставший Гарри, наконец-то, слышит и чувствует, как волны уносят его с собой.