Время жить

Двадцать лет спустя

Прохладный, насыщенный солью, густым йодом и едва уловимой терпкостью дневной бриз мягко, словно невидимыми ладонями, трепал густые, переплетенные между собой заросли дикого вереска и лиловой лаванды. Эти благоухающие ковры бесстрашно раскинулись вдоль самых краев высоких, изрезанных ветрами белоснежных меловых утесов, нависающих над бездной. Далеко внизу, под отвесным обрывом, с мерным, гипнотическим и убаюкивающим рокотом разбивались о темные, отполированные веками валуны серо-стальные, тяжелые волны Ла-Манша. Природа в этом уединенном уголке дышала первозданной, дикой и ничем не скованной свободой: бескрайнее, раскинувшееся над головой куполом небо, затянутое легкой, почти прозрачной перламутровой дымкой, плавно сливалось на самом горизонте с неспокойной морской гладью. Эта оптическая иллюзия стирала любые видимые границы между двумя великими стихиями — воздухом и водой. Солнце, только-только начавшее свой неспешный путь к дневному зениту, пробивалось сквозь облачную пелену и бросало робкие, дрожащие золотистые блики на пенные, закручивающиеся гребни волн. В этих лучах ледяная вода начинала искриться и переливаться, словно кто-то щедрой рукой рассыпал по поверхности океана мириады мелких, безупречно ограненных бриллиантов. Воздух здесь был кристально чистым, звенящим, до краев напоенным густыми ароматами влажной, плодородной земли, цветущих луговых трав и той особенной, прохладной морской свежестью, которая проникает в самые легкие и прочищает мысли лучше любых, даже самых сложных и дорогих зелий. — Мама, мамочка! Звонкий, переполненный искренней детской тревогой и нетерпением голосок резко прорезал умиротворяющую утреннюю тишину. Этот внезапный звук вспугнул целую стайку крупных серебристых чаек, которые до этого лениво отдыхали на влажной каменной ограде; птицы с недовольным криком сорвались с места, тяжело взмахивая мощными крыльями. Рыжеволосая девочка лет шести со всех ног, не разбирая дороги, бежала по изумрудной, покрытой капельками утренней росы и идеально подстриженной лужайке. Дорожка вела прямо к просторной белоснежной беседке, деревянные колонны которой были густо увиты цветущими плетистыми розами нежно-розового оттенка. Непослушные огненные кудри девочки, так отчетливо выдающие ее происхождение, разлетались за спиной ярким, почти пылающим на ветру плащом. На ее по-детски пухлых, раскрасневшихся от быстрого бега и свежего ветра щеках играл густой, здоровый румянец, а дыхание сбивалось от переполнявших эмоций. В самой беседке, уютно и глубоко устроившись во вместительном плетеном кресле, укрыв ноги пушистым кашемировым пледом цвета топленого молока, сидела женщина. В её тонких, изящных пальцах, которые покрывала густая сеть едва заметных, побелевших и сгладившихся от времени, но все еще жутких шрамов, была крепко зажата пузатая керамическая чашка с горячим черным кофе. Над краем чашки вился и тут же таял на ветру легкий, полупрозрачный парок, смешивая горьковатый кофейный аромат с запахом моря. Она сидела совершенно неподвижно, словно прекрасная статуя, задумчиво и совершенно отстраненно глядя вдаль, на бескрайнюю морскую гладь. В её невероятно глубоких, потемневших глазах, казалось, сейчас отражался не только бушующий внизу океан, но и целая ушедшая эпоха. Это был тяжелый, пронзительный и не по годам взрослый взгляд человека, который не просто случайно заглядывал за хрупкую грань бытия, а несколько раз, спотыкаясь и сгорая, проходил сквозь саму смерть, чтобы потом мучительно, по крошечным крупицам возвращаться оттуда к свету. В уголках этих глаз таилась вековая мудрость, невыразимая, навсегда осевшая в душе боль невосполнимых потерь и та абсолютная, безмятежная, выстраданная каждой клеткой тела тишина, которую обретают лишь те немногие, кто смог пережить свой собственный конец и восстать из серого пепла. — Ксавьер снова подрался с Альбусом! — на одном дыхании выпалила девочка, пулей влетая по невысоким деревянным ступенькам в спасительную тень беседки. Она так спешила поделиться новостями, что, не рассчитав скорости, едва не сбила по пути небольшой изящный кофейный столик с резными ножками. Девочка тяжело дышала, хватая ртом воздух, и, наконец остановившись у кресла матери, округлила глаза, придавая своим словам максимальную драматичность: — Дядя Гарри только что прислал официальную сову папе Тео! Моргнув, словно сбрасывая с себя сотканную из призраков прошлого пелену наваждения, женщина медленно перевела взгляд на девочку. В этот миг ледяные отголоски мрачных воспоминаний мгновенно растворились в соленом морском воздухе, уступив место бесконечной, щемящей сердце нежности. На её лице, всё ещё сохранившем строгую аристократическую тонкость черт, возникла мягкая, искренняя улыбка. Сквозь неё, однако, неизменно проскальзывала та глубокая, въевшаяся под кожу застарелая усталость, которую невозможно было стереть ни временем, ни покоем. Аккуратно поставив пузатую керамическую чашку на столик, так что донышко едва слышно звякнуло о резное дерево, женщина плавно протянула руки к дочери. Она ласково приобняла её, крепко прижимая к своей груди это маленькое, отчаянно пульсирующее радостной жизнью чудо. Уткнувшись лицом в самую макушку девочки, мать оставила долгий, трепетный поцелуй в её непослушных, растрепавшихся рыжих волосах, которые пахли свежим морским ветром, нагретыми на солнце луговыми травами и сладким детским мылом. — Папа сильно ругал брата? — тихо спросила она. Её голос звучал чуть хрипло, но обволакивающе нежно, пока пальцы с побелевшими рубцами мерно поглаживали вздымающуюся от сбитого дыхания спину дочери. — Не-а, — хитро, с задорными искорками в глазах улыбнулась девочка. Она по-кошачьи уютно прижалась к груди матери, крепко обхватывая её покрытую шрамами шею своими маленькими, горячими ручками, совершенно не замечая этих отметин прошлого. — Папа Тео лишь махнул рукой и громко засмеялся, когда узнал, что подрались они из-за девочки в школе! Он сказал, что когда вы с ним учились в Хогвартсе, то сам постоянно дрался с папой Драко за твоё внимание! И что Ксавьер не хулиганит, а просто отстаивает свои интересы, как настоящий, гордый слизеринец! Услышав это, женщина хрипло, но так искренне и звонко рассмеялась, что этот звук наполнил прохладную беседку удивительным, живым теплом. Закрыв глаза, она всего на одно короткое мгновение позволила себе провалиться в прошлое. Сквозь года она отчетливо, до мельчайших деталей помнила запах Больничного крыла — терпкую смесь костероста и крахмальных простыней. Перед глазами стояла разбитая губа Теодора, по мужественному подбородку которого стекала тонкая, яркая струйка крови. Когда она, задыхаясь от паники, ворвалась в палату мадам Помфри, он сидел на койке, всё ещё тяжело дыша и в слепой, не остывшей ярости сжимая побелевшие, сбитые в кровавое месиво костяшки кулаков. А на соседней кровати, морщась от боли, лежал Драко. Его безупречно сшитая, дорогая школьная мантия была с жалким треском порвана на плече, нижняя челюсть вывихнута, а всегда идеально уложенные белокурые волосы растрепались, прилипнув ко лбу. Но даже тогда, сплевывая вязкую слюну пополам с кровью, в его прищуренных серых глазах застыл всё тот же холодный, надменный и непокоренный блеск, не оставляющий сомнений — он готов был повторить это в любую секунду. Как же невероятно, пугающе давно это было. В памяти эти сцены казались теперь лишь выцветшими, полуистлевшими страницами чужой книги. Мальчишеская потасовка из-за юношеской ревности, разбитые губы, порванные дорогие мантии и грозные выговоры деканов — всё это принадлежало другой, безвозвратно ушедшей, почти иллюзорной жизни. Той наивной реальности, где самым большим страхом были экзамены и гнев преподавателей, где еще не разверзлась бездна разрушительной, кровавой войны, не было привкуса свинцового пепла от предательств на губах и того всепоглощающего, безумного ревущего Адского пламени. Тогол проклятого огня, из раскаленного эпицентра которого эти двое мужчин вытащили её, пожертвовав абсолютно всем, что имели, бросив на алтарь её спасения собственные жизни, гордость, состояния и души. С того рокового, навсегда разделившего их судьбы на «до» и «после» дня прошло очень долгое время, но травмированная память хранила всё до мельчайших, сводящих с ума деталей. Тогда, много лет назад, весь магический мир искренне и безоговорочно поверил в её абсолютное самопожертвование. Проклятый огонь, безжалостно поглотивший древнее, пропитанное вековой темной магией поместье Эйвери, оказался настолько свирепым, разумным и ненасытным, что даже лучшие, самые опытные мракоборцы и элитные ликвидаторы заклятий Министерства не могли взять его под контроль несколько долгих, тягучих часов. Огненные химеры с ревом рвали небеса, отрезая любые пути к спасению. Пламя пожирало не только вековой камень, драгоценные артефакты и кованый металл — оно безжалостно выжигало саму магию, оставляя после себя лишь звенящую, мертвую пустоту. Однако, когда разъяренная стихия наконец сдалась под натиском сотен слаженных антизаклятий и волшебники, ежесекундно рискуя жизнью, осторожно ступили на выжженную, покрытую толстым, удушливым слоем серого пепла землю разрушенного поместья, они наткнулись на нечто чудовищное. На обугленное, скрюченное нечто, в чем человеческий глаз категорически отказывался узнавать живое существо. От блестящей, невероятно смелой Ракель Уизли остался лишь обгоревший, почерневший от копоти и жара скелет с жалкими, дымящимися ошметками спекшейся кожи. У неё не осталось ни прекрасных рыжих волос, ни поверхностных органов; мышечные ткани были сожжены до самых костей, обнажая страшную анатомию смерти. Но, к абсолютному, леденящему душу ужасу повидавших многое колдомедиков и всеобщему потрясению, после перенесенных ожогов невероятной, поистине адской температуры — она всё еще дышала. Едва заметно, со страшным, влажным клокочущим хрипом, балансируя на тончайшей, готовой вот-вот оборваться нити, отделяющей её от абсолютной смерти, её изувеченная грудная клетка судорожно вздымалась, инстинктивно цепляясь за крохи кислорода. Так начался персональный ад, растянувшийся ровно на семьсот тридцать дней. Два года непрерывной, изматывающей физически и морально бесконечной борьбы за каждый новый вдох. Обезумевшие от всепоглощающего горя, потерявшие сон, но категорически не сдавшиеся Теодор Нотт и Драко Малфой действовали как одержимые фанатики. Они подняли все свои международные связи, задействовали древние долговые обязательства других магических родов и без малейших колебаний опустошили многовековые семейные хранилища в Гринготтсе. Их единственной целью было найти лучших, самых гениальных, пусть даже полулегальных колдомедиков, некромантов и мастеров зелий со всего света. Два года, день за днем, час за часом, при помощи сложнейших, давно забытых или строжайше запрещенных чар регенерации и целых цистерн нестабильных экспериментальных зелий девушку буквально по атомам, по одной нервной клетке возвращали к жизни. Она неделями лежала в специальных магических резервуарах, заполненных густой, светящейся перламутром целебной жидкостью. В этом искусственном коконе ей мучительно медленно, преодолевая постоянную агонию фантомных и реальных болей, отращивали новую кожу. Маги заново формировали сгоревшие мышцы, заставляли восстанавливаться разрушенные нервные окончания, внутренние органы и луковицы волос, по жалким крупицам возвращая ей прежний, живой облик. Каждый миллиметр новой плоти давался ценой невыносимых страданий. За семнадцать лет своей еще такой короткой жизни Ракель Уизли дважды переступала последнюю черту. Дважды возвращалась обратно, вырывая свою жизнь из когтистых лап Смерти. Во время самых сложных, агрессивных этапов регенерации её измученное сердце не выдерживало нагрузки и останавливалось. Магическое ядро стремительно угасало, и она переходила грань жизни, с облегчением погружаясь в тихую, прохладную, спасительную тьму небытия, где больше не было огня и боли. Но её грубо, с отчаянным эгоистичным упорством вырывали оттуда. Голоса Драко и Тео, срывающиеся на животный хрип и крик, их чистая магия, вливаемая в её тело прямым потоком, заставляли её сделать первый, обжигающий легкие спасительный вдох. Они стали её надежными якорями в мире живых, силой удерживая по эту сторону Завесы. Никто в магической Британии уже давно не ожидал чуда. Общество свыклось с утратой, её имя было торжественно и скорбно высечено на холодных мемориальных досках Министерства, навсегда вписано в учебники новейшей истории как имя павшей героини. Но чудо, сотворенное одержимой любовью, упрямством и безграничными ресурсами, произошло. Двадцатилетняя девушка вернулась в Лондон. Это было подобно удару молнии в ясный день. Она возникла в просторном Атриуме Министерства магии, переместившись с помощью международного порт-ключа в сопровождении двух своих неизменных защитников — своих женихов. В Атриуме мгновенно воцарилась звенящая, оглушительная тишина. Люди потрясенно роняли пергаменты и палочки. Она стояла перед ними — полностью обновленная, дышащая жизнью, с неестественно прямой, гордой спиной и высоко поднятой головой. О страшном, испепеляющем прошлом напоминали теперь лишь тонкие, причудливо сплетенные полоски белесых, похожих на тонкие морозные узоры шрамов. Эти метки навсегда остались на тонких пальцах рук, на нежной коже шеи, на верхней части груди, бёдрах и стопах, словно древние руны её личной победы над смертью. В тот день героиню Магической войны, буквально восставшую из пепла подобно легендарному фениксу, встречали с небывалым почетом, дрожащими голосами, искренними слезами и глубоким, почти благоговейным восхищением. Тяжелые, удушающие воспоминания прошлого растаяли, словно зыбкий утренний туман над Черным озером, стоило лишь теплому, напоенному ароматами цветущей лаванды летнему ветру коснуться ее лица. Миссис Нотт-Малфой — или, как они до сих пор в шутку спорили холодными зимними вечерами, Малфой-Нотт — медленно моргнула, отгоняя призраки минувшей войны. Она окончательно возвращалась в реальность, где больше не было запаха пепла, всепоглощающей боли, страха за завтрашний день и потери близких. Сейчас ее окружал только покой. Со стороны широкой, вымощенной белым камнем террасы их нового, залитого золотистым солнечным светом поместья послышались два до боли знакомых мужских голоса. Этот дом на юге Франции был их общим детищем — местом, в котором они поклялись не оставлять ни одного темного угла, ни одной мрачной тени, способной напомнить о гнетущих событиях второй Магической войны. По широким мраморным ступеням, непринужденно переговариваясь и тихо смеясь над какой-то только им понятной шуткой, спускались двое мужчин. Один — высокий, статный блондин с идеальной осанкой и врожденной аристократичной плавностью жестов. Другой — чуть более порывистый в своих движениях брюнет, чьи глаза всегда искрились озорством и скрытой насмешкой над всем миром. В этот момент по идеально ровной изумрудной лужайке им навстречу с радостным, пронзительным визгом бросилась маленькая девочка, вырвавшись из объятий матери. Теодор со счастливым, совершенно искренним смехом, который раньше так редко можно было от него услышать, шагнул вперед. Он легко подхватил малышку на руки, взмывая с ней в воздух и кружа ее под заливистый детский хохот, эхом разнесшийся по всему саду. Тем временем Драко, оставив супруга забавляться с дочерью, целенаправленно подошел к широкому плетеному креслу, в котором с комфортом устроилась Ракель. Совершенно не обращая внимания на дорогие, сшитые на заказ светлые брюки, он грациозно, без тени сомнения опустился на колени прямо на влажную от недавнего полива траву. Его всегда сдержанное, холодное лицо, которое в обществе до сих пор носило маску непроницаемого высокомерия, сейчас светилось нежной, почти благоговейной улыбкой. Он осторожно, словно касался величайшего и самого хрупкого в мире сокровища, положил обе ладони на ее заметно округлившийся живот. Длинные тонкие пальцы начали медленно, успокаивающе поглаживать его через легкую летящую ткань летнего платья. — Как там сегодня моя маленькая Селена? — тихо и невероятно ласково спросил он, склонив светлую голову и прислушиваясь к легким, но уверенным толчкам под своей рукой. Ему казалось, что он уже сейчас может чувствовать ее характер. Вся в мать. Теодор, все еще прижимая к себе раскрасневшуюся и тяжело дышащую от смеха дочь, подошел ближе. Услышав слова друга, он шутливо хмыкнул и выразительно вскинул бровь, глядя на Драко сверху вниз. — Опять ты за свое, Малфой. Мы же это уже обсуждали тысячу раз, — с веселым, дразнящим превосходством в голосе произнес Нотт, поправляя сбившееся платьице на руках у дочери. — Нашу дочь будут звать Вивиан. Это имя звучит куда благороднее, в нем есть сила, и я абсолютно уверен, что самой малышке оно нравится гораздо больше, чем твои астрономические фантазии. Ракель тяжело, но беззлобно вздохнула, картинно закатив глаза к безоблачному небу. Эти нескончаемые споры об имени для их будущей дочери длились уже не первый месяц, превращаясь в ежедневный ритуал. Она выпрямилась в кресле, поправила плед на коленях и резким, непререкаемым жестом осадила их обоих. Одного ее взгляда хватило, чтобы заставить Теодора послушно сесть на самый край ее широкого шезлонга, а Драко — замолчать на полуслове и внимательно поднять на нее свои светлые, проницательные глаза. — А ну-ка, успокоились оба, — строго, но с затаенной, глубокой любовью в голосе произнесла она, поочередно глядя на своих мужчин. — Вы двое уже устроили настоящий балаган, выбирая имена нашим трем старшим детям. Мы чуть не переругались со всем магическим Лондоном, пока вы соревновались в оригинальности. Поэтому запомните раз и навсегда: своего четвертого ребенка я имею полное, абсолютное право назвать сама. Без ваших бесконечных дебатов, голосований и попыток подкупить друг друга. Она перевела многозначительный взгляд с комично обескураженного лица Теодора на удивленного, слегка нахмурившегося Драко. Ее губы тронула теплая, уверенная и безапелляционная улыбка: — Нашу дочь будут звать Валери. И это не обсуждается. Точка. — Она выдержала паузу, наслаждаясь их молчанием, а затем, словно вспомнив о чем-то важном, перевела тему: — И, кстати, что там с Ксавьером? Айрин мне все рассказала. Из-за какой именно девушки они с Альбусом подрались на этот раз? — Профессор Поттер, — с явной неохотой и легким пренебрежением произнес Драко. Даже спустя двадцать лет он так и не смог окончательно привыкнуть к абсурдной для него мысли, что их гриффиндорский друг занял уважаемую должность профессора Защиты от Темных Искусств в Хогвартсе. — Наш многоуважаемый герой любезно сообщил в своем послании, что наши не в меру темпераментные сыновья не поделили юную мисс Тину Вуд, их однокурсницу с Гриффиндора. — Дочь Оливера Вуда? — искренне рассмеялась женщина, качнув головой. — Мерлин, Селеста будет просто в шоке, когда узнает, что ее сыну нравятся девушки с таким же непробиваемым, упертым характером, как у ее собственного мужа. Это же настоящая катастрофа на поле для квиддича и в жизни! — Я просто всем сердцем надеюсь, что Скорпиус, когда подрастет, не влюбится в дочь Лонгботтома. Иначе мое сердце этого просто не выдержит, — трагично закатил глаза Драко, наклоняясь и оставляя нежный, трепетный поцелуй на животе жены, словно ища там утешения от будущих проблем. — Малфой, ради всего святого, ему всего одиннадцать лет! Оставь ребенка в покое, — фыркнула женщина, ласково запуская руку в светлые волосы мужа, пока Теодор рядом тихо посмеивался над извечной малфоевской драмой. Их жизнь была наполнена суетой, детским смехом и школьными проблемами, но именно об этой шумной, несовершенной, но бесконечно счастливой реальности они когда-то могли только мечтать. — Вечером нас должна навестить твоя мать, — как бы между делом добавил Теодор, ласково поправляя выбившуюся рыжеватую прядь из прически дочери. — Бабушка Молли?! — восторженно воскликнула маленькая Айрин, подпрыгнув на сильных руках отца. — Значит, и дедушка Артур приедет? — Конечно, милая, — мягко улыбнулась женщина, хотя про себя фыркнула. Семейство Уизли прошло долгий и болезненный путь, прежде чем смогло смириться с ее выбором. Молли и Артур приняли судьбу своей старшей дочери лишь после целой череды потрясений, от которых у любого другого родителя давно поседели бы волосы. Сначала был ее шокирующий побег из дома в шестнадцать лет, затем — мнимый переход на сторону Темного Лорда и смертельно опасная двойная игра, в которой она тайно помогала Ордену Феникса, будучи личной ученицей безумной Беллатрисы Лестрейндж. Кульминацией этого леденящего душу пути стала финальная битва, когда девушка, призвав неконтролируемое Адское пламя, уничтожила семерых высокопоставленных Пожирателей Смерти и самого Волдеморта, чудом не сгорев дотла в том же всепожирающем инферно. И даже после этого понадобилось время. Лишь спустя три года после окончания войны, когда она вернулась после тяжелого, длившегося целых два года лечения и официально связала свою жизнь браком с обоими слизеринцами, непреклонное семейство Уизли наконец оттаяло. В конце концов, даже они не могли закрывать глаза на ту искреннюю, абсолютную и исцеляющую любовь, которой Теодор и Драко окружили их израненную девочку. Хотя Билл до сих пор порой ворчал на шумных и суетливых семейных ужинах, в шутку заявляя, что гены в их нетипичном союзе распределились слишком уж избирательно, Ракель лишь счастливо смеялась в ответ. Старший брат, сидя во главе огромного стола в Норе, любил театрально вздыхать, глядя на племянников. Ксавьер, первенец, рос абсолютной, пугающе точной копией Теодора. От отца ему достались не только смоляные, чуть вьющиеся темные волосы и аристократичная бледность, но и эта вечная, неуловимая лукавая усмешка в уголках губ, за которой всегда скрывался острый, пытливый ум. Мальчик уже сейчас, в свои юные годы, демонстрировал пугающую склонность к сложным зельям и древним фолиантам. Второй сын, Скорпиус, напротив, был истинным Малфоем до кончиков своих пушистых светлых ресниц. Платиновые волосы, серые глаза, в которых отражалось ртутное сияние, и врожденная грация выдавали в нем наследника древнейшего рода. Он был сдержан, невероятно вежлив и обожал летать на метле, заставляя Драко светиться от нескрываемой отцовской гордости. И лишь маленькая проказница Айрин явно пошла в породу Уизли. Ее медные, рыжеватые кудряшки, россыпь веснушек на вздернутом носике и неуемная, кипучая энергия были ярким напоминанием о том, чья кровь течет в ее жилах. Она была ураганом, сметающим все на своем пути, и оба отца — и Теодор, и Драко — души в ней не чаяли, позволяя вить из себя веревки. А вот вторая девочка, надежно укрытая сейчас под сердцем матери, по всем законам семейной логики должна была каким-то невероятным образом совместить в себе гены сразу всех своих родителей. Ракель часто, поглаживая округлившийся живот, с теплотой думала о том, какие сюрпризы принесет им эта малышка. Возможно, у нее будут платиновые кудри Малфоев, но карие глаза Артура Уизли? Или нрав Нотта вкупе с семейной отвагой рыжего семейства? Размышляя о причудах генетики и хитросплетениях судеб, Ракель невольно переводила нить мысли на остальных членов их огромной, разросшейся семьи, чьи жизни после окончания войны сложились не менее удивительным образом. История Гарри Поттера, Мальчика-Который-Выжил-И-Победил, стала настоящей сказкой нового времени, за которой затаив дыхание следил весь магический мир. Однако финал этой сказки оказался далек от тех шаблонов, которые так усердно пророчило общество и жадная до сенсаций пресса. Вместо ожидаемого союза с какой-нибудь героиней войны, Гарри выбрал ту, что стала для него якорем в самые темные времена. Он сделал предложение Селесте Трэверс буквально на следующий же день после официального окончания войны, когда пепел разрушений еще летал в воздухе. Это произошло в стерильной, пропахшей зельями и бинтами палате больницы Святого Мунго, куда Поттера срочно направили на глубокую диагностику. Выжить после второй в своей жизни Авады от руки Темного Лорда было беспрецедентным чудом, и целители сбились с ног, пытаясь понять, как функционирует его магическое ядро. Гарри лежал на узкой больничной койке, измотанный, покрытый синяками и магическими ранами, но с абсолютно ясным осознанием одной простой истины: жизнь слишком хрупка, чтобы откладывать ее на потом. Когда Селеста, не спавшая сутки, сидела у его постели и дрожащими руками меняла повязки, он просто взял ее за руку. Без пафосных речей, без фамильных колец и свидетелей, тихим, сорванным голосом он попросил ее стать его женой. Поженились они летом 1998 года. Общественность ожидала грандиозного торжества масштаба министерского приема, но пара устроила тихую, очень скромную и закрытую церемонию. Праздник прошел на заднем дворе небольшого загородного дома, вдали от вспышек колдокамер и назойливых репортеров «Ежедневного Пророка», которые еще месяц безуспешно пытались выведать хоть какие-то подробности. Были только самые близкие друзья и семья — те, кому они могли полностью доверять. Что касается карьеры, то и здесь Гарри разрушил все стереотипы. Он не пошел в Аврорат, хотя кресло Главы мракоборцев ему пророчили чуть ли не с первого курса. Насмотревшись на смерти, жестокость и разрушения, устав от вечной необходимости сражаться насмерть, он выбрал совершенно иной путь. Гарри вернулся в место, которое всегда считал своим первым настоящим домом — в Хогвартс, устроившись профессором и полностью посвятив себя студентам. Заняв пост преподавателя Защиты от Темных Искусств, он кардинально изменил подход к обучению. Его уроки выходили далеко за рамки сухой школьной программы. Поттер растил из своих подопечных не просто теоретиков, а настоящих, умелых дуэлянтов. Он учил их анализировать ситуацию, правильно двигаться, не бояться применять магию в стрессовых условиях. Но главной его целью было вложить в умы подростков философию защиты: он учил их не нападать первыми, а защищать тех, кто слабее, ценить жизни окружающих и никогда не использовать силу ради самоутверждения. Для многих учеников, чье детство было искалечено войной, кабинет профессора Поттера стал местом, где их всегда выслушают и поймут. Селеста же, как и мечтала со школьной скамьи, с головой ушла в работу в больнице Святого Мунго. Ее аналитический склад ума, невероятное трудолюбие и глубочайшие, порой пугающие коллег знания темной магии сделали ее незаменимым специалистом. Там, где другие целители опускали руки перед неизвестными проклятиями, Селеста находила контрзаклятия и варила сложнейшие антидоты. Благодаря своему таланту и самоотдаче она стремительно поднялась по карьерной лестнице. Теперь она занимала пост Главного целителя в самом опасном и закрытом отделении — отделе Темномагических проклятий, ежедневно спасая жизни тех, кто пострадал от древней и жестокой магии. Их семейная жизнь была наполнена гармонией и взаимным уважением. Четырнадцать лет назад у них родился первенец — сын Альбус Маркус Поттер. Ребенок рос вдумчивым и тихим, унаследовав от матери склонность к анализу. Когда пришло время поступать в Хогвартс, Распределяющая Шляпа, к огромному шоку всего Большого зала, отправила сына Мальчика-Который-Выжил на Слизерин. Вопреки ожиданиям общественности, затаившей дыхание в ожидании скандала, Гарри воспринял этот выбор с абсолютным спокойствием и нескрываемой отцовской гордостью. Он первым встал из-за преподавательского стола и начал аплодировать сыну, тем самым раз и навсегда разрушив последние глупые предрассудки между враждующими факультетами. Альбус с честью носил зеленый галстук, пойдя по стопам матери. А десять лет назад Селеста подарила мужу дочку — Лили Агнес Поттер. В отличие от спокойного брата, эта очаровательная девочка с непослушными волосами и пронзительными глазами цвета ярких изумрудов была настоящим ураганом. В ней явно проснулись гены Мародеров. Лили была шумной, веселой, невероятно изобретательной в своих шалостях и уже сейчас, в свои десять лет, уверенно обещала стать главной грозой школы, заставляя отца одновременно хвататься за голову и гордо улыбаться. Не менее бурно и невероятно красочно развивалась история Гермионы и Фреда. Их отношения стали классическим, но оттого не менее удивительным примером того, как притягиваются абсолютные противоположности. Самая умная ведьма столетия, блестящая героиня войны и убежденная перфекционистка, наотрез отказывалась связывать себя узами брака в юном возрасте, вопреки всем мольбам, театральным вздохам и шутливым угрозам неугомонного рыжеволосого проказника. Она согласилась выйти за него замуж лишь на свой двадцать второй день рождения. Фред Уизли, привыкший получать желаемое благодаря своему обаянию и напору, долгие годы не мог окольцевать свою амбициозную, вечно занятую девушку, которая считала, что послевоенное восстановление магического мира не терпит отлагательств. Гермиона с головой ушла в работу в Министерстве Магии, решив разрушить прогнившую бюрократическую систему изнутри. Свой путь она начала в Департаменте регулирования магозоологических популяций. Ее крошечный кабинет на нижних этажах всегда был завален угрожающими башнями из пергаментов, свитков и справочников. Она писала новые, революционные законы, безжалостно снося старые предрассудки. Бывшая основательница Г.А.В.Н.Э. добилась невероятного: права домовых эльфов были закреплены на законодательном уровне, а оборотни наконец получили возможность легально трудиться и получать антиликантропные зелья за счет Министерства. Вскоре ее выдающиеся успехи привели к повышению — она перешла в Департамент магического правопорядка, где продолжила свою борьбу за справедливость, сутками пропадая в пыльных архивах и на бесконечных слушаниях Визенгамота. Фреду, который вместе с Джорджем успешно восстановил и расширил империю «Всевозможных волшебных вредилок», приходилось прибегать к самым невероятным, а порой и откровенно хулиганским уловкам, чтобы вырвать любимую из лап трудоголизма. Министерство регулярно содрогалось от его выходок. Однажды прямо посреди важного заседания, где Гермиона докладывала о поправках к закону о магических существах, в зал влетел огромный букет зачарованных алых роз. Цветы не только благоухали на все помещение, но и начали распевать романтические баллады Селестины Уорлок голосом самого Фреда, сорвав заседание и заставив суровых чиновников прятать улыбки. В другой раз, когда Гермиона задержалась на работе до полуночи, она увидела, как над лондонской улицей взрываются грандиозные зачарованные фейерверки, складывающиеся в огромную, искрящуюся надпись: «Грейнджер, хватит спасать мир! Стань уже Уизли!». В конце концов, она сдалась. В свой двадцать второй день рождения, вернувшись домой после изматывающего дня, она застала не очередной грандиозный розыгрыш, а тихого, нежного Фреда, который приготовил ужин и просто ждал ее. В тот вечер Гермиона окончательно поняла, что этот неугомонный, вечно смеющийся шутник — ее личный патронус. Он был единственным человеком, способным принести свет, тепло и такую необходимую легкость в ее слишком серьезную, перегруженную ответственностью жизнь. Тринадцать лет назад плодом этой невероятной любви стали двойняшки — Аллен и Лиам Уизли. Если преподаватели Хогвартса надеялись, что гены их матери-отличницы возьмут верх, они ошиблись. Эти двое стали настоящим стихийным бедствием, превзойдя даже знаменитых Мародеров. От Гермионы дети унаследовали гениальный, пытливый интеллект, феноменальную память и способность разбираться в сложнейших заклинаниях, а от отца и дяди Джорджа — неукротимую тягу к масштабным, блестяще спланированным шалостям. Они не просто взрывали навозные бомбы; они создавали сложнейшие пространственные иллюзии, модифицировали зелья так, что они меняли цвет коридоров, и зачаровывали рыцарские доспехи танцевать румбу. Замок до сих пор нервно содрогался и скрипел древними лестницами каждый раз, когда близнецы Уизли-младшие с триумфом возвращались с каникул, неся в своих чемоданах новую порцию гениального хаоса. Но самым большим, поистине тектоническим потрясением для всей огромной семьи — и в особенности для Ракель, которая считала, что ее уже ничем не удивить, — стал невероятный роман ее младшей сестры. Если бы кто-то несколько лет назад сказал, что Блейз Забини обратит свой взор на младшую Уизли, этого пророка сочли бы сумасшедшим. Этот безупречный, вечно холодный и отстраненный итальянский аристократ, обладающий манерами наследного принца и гардеробом, которому позавидовал бы любой Министр, к всеобщему и абсолютному изумлению, начал активно и весьма настойчиво ухаживать за Джинни. Их отношения с самого начала напоминали лобовое столкновение двух непримиримых стихий — обжигающего гриффиндорского пламени и прохладного, расчетливого слизеринского льда. Джинни, к тому времени ставшая безоговорочной звездой и лучшим охотником команды «Холихедские Гарпии», находилась на самом пике своей спортивной славы. Стадионы ревели ее имя, спортивные колонки пестрели ее колдографиями, и она наслаждалась этой свободой. Поэтому напору Забини она противилась целых два года. Джинни категорически не желала связывать себя узами брака, наотрез отказывалась даже думать о том, чтобы посвятить себя семье, варить зелья от простуды и остепеняться тогда, когда ее карьера летела вверх быстрее «Молнии». Она отшивала его резко, громко и порой при свидетелях. Но Забини не отступал. Он осаждал ее с поистине дьявольским терпением и элегантностью выдающегося стратега, понимая, что крепость нельзя взять штурмом — ее нужно окружить. Пока другие поклонники пытались впечатлить Джинни банальными стихами или походами в пабы, Блейз действовал иначе. Он выкупал лучшие, самые дорогие ложи на всех ее матчах, даже если они проходили в проливной дождь на другом конце Европы. После каждой игры в пропахшую сыростью и мазями от ушибов раздевалку «Гарпий» доставляли роскошные корзины — это были не просто букеты, а редчайшие, магически выведенные цветы из закрытых семейных оранжерей Забини на Сицилии, благоухающие так, что у всей команды кружилась голова. А когда Джинни, уставшая и злая после изматывающих тренировок, выходила со стадиона, она неизменно видела его. Блейз ждал ее у выхода, идеально одетый в мантии ручной работы, небрежно и грациозно опираясь на свою дорогую трость с серебряным набалдашником. Он ничего не требовал, лишь предлагал проводить, но в его темных глазах читалась абсолютная уверенность: она будет его. В итоге этот бурный, полный летящих искр, сарказма и скрытой страсти роман сделал то, чего не смогли сделать ни самые жесткие бладжеры, ни хитроумные тренеры соперников. Непробиваемая броня Джинни дала трещину. Их отношения развивались так стремительно, что спортивная карьера Уизли была внезапно поставлена на паузу: незапланированная беременность спутала все карты. Появление на свет крошечной, очаровательной малышки Фреми стало главной причиной их скоропалительного, но удивительно роскошного брака, сыгранного в узком кругу. Ракель, прекрасно помнящая школьные годы, до сих пор не упускала ни единого случая припомнить младшей сестре ее яростное прошлое. Семейные ужины редко обходились без ее шпилек. — Помнишь, как ты устраивала мне грандиозные истерики в школе? — лукаво улыбаясь, с наслаждением тянула Ракель на многолюдных семейных торжествах. Она изящно опиралась подбородком на руку, наблюдая за тем, как некогда грозная охотница «Гарпий» теперь с безграничной нежностью кормит с ложечки яблочным пюре кудрявую, капризничающую Фреми. — Ты ведь буквально кричала на всю Нору, что слизеринцы — это зло во плоти! Что им нельзя доверять ни единого слова, что я предаю нашу семью и светлые идеалы из-за отношений с Ноттом и Малфоем… А сама? А сама в итоге выскочила замуж за моего же однокурсника-слизеринца, да еще и итальянского сноба! Джинни на эти провокации лишь возмущенно фыркала, густо краснея до самых кончиков ушей, и безуспешно пыталась найти достойный, колкий ответ, не отрываясь от кормления дочери. В то время как Блейз, неизменно стоявший позади стула своей жены, как надежная, элегантная тень, лишь довольно и немного высокомерно ухмылялся. Он наклонялся, не обращая внимания на смешки Ракель, и мягко, собственнически целовал Джинни в огненно-рыжую макушку, всем своим видом показывая, что выиграл свой самый главный матч. Особое, самое теплое и трепетное место в сердце Ракель занимала история Сириуса Блэка. Каждый раз, когда она вспоминала о его судьбе, на ее лице появлялась невольная, мягкая улыбка. Крестный Гарри, который каким-то немыслимым чудом, вопреки всем законам магии и самой природы, сумел избежать падения в ледяную пустоту Арки Смерти, прошел через настоящий ад, прежде чем обрел покой. После окончания разрушительной войны он посвятил всего себя тому, чтобы очистить от грязи, предрассудков и темной магии доброе имя своего древнего рода. Площадь Гриммо была безжалостно вычищена от фамильных проклятий и кричащих портретов, превратившись из мрачного склепа в светлый дом, открытый для друзей. Но настоящим спасением для его израненной, мечущейся души, тем светом в конце бесконечного туннеля стала встреча с Овой Рихрер. Ова была сквибкой, дочерью строгой и чопорной немецкой магической семьи, которая всегда стыдилась ее отсутствия магических способностей. Лишенная возможности творить волшебство с помощью палочки, она нашла свою магию в холстах и красках. Ова была наделена невероятной житейской мудростью, безграничной эмпатией, добротой и выдающимся талантом к живописи. Ее картины, хоть и не двигались, как колдографии, казалось, дышали настоящей жизнью. Они познакомились случайно, во время одной из поездок Сириуса в Европу, в крошечной маггловской галерее, где он долго стоял перед пейзажем, удивительно напоминающим шотландские горы. Сириусу, который всю свою осознанную жизнь яростно бунтовал против токсичной концепции «чистоты крови» и презирал снобизм аристократии, было абсолютно и бесповоротно плевать на ее статус. Более того, в ее маггловской приземленности он нашел ту стабильность, которой ему так не хватало в безумном мире волшебников. Он влюбился в ее звонкий, заразительный смех, который прогонял из его снов дементоров, и в то, как удивительно тонко она понимала его без единого слова, читая по глазам каждую затаенную печаль. Блэк, к неописуемому ужасу и возмущению немногих оставшихся в живых консервативных родственников и бывших союзников семьи, не раздумывая взял Ову в жены. Он с нескрываемым удовольствием и почти мальчишеским торжеством наплевал на вековые традиции, публично подарив сквибке титул леди Блэк. Их любовь не была похожа на ревущий пожар, который часто сжигал Сириуса в молодости. Она стала для него тихой, надежной и невероятно уютной гаванью, где он впервые за долгие десятилетия смог просто быть собой — не узником, не беглецом и не солдатом Ордена. В этом браке, пропитанном нежностью и взаимным уважением, у них родился прекрасный сын. Сириус долго смотрел на младенца, прежде чем принять, возможно, самое важное решение в своей жизни: он назвал мальчика в честь своего погибшего младшего брата, с которым когда-то враждовал и с которым так и не успел помириться, — Регулус Альфред Блэк. Это имя стало символом прощения и окончательного закрытия старых ран. Мальчик вырос поразительно красивым, унаследовав фирменные аристократичные черты отца — точеные скулы, темные волосы и пронзительный взгляд. Однако характером Регулус-младший целиком и полностью пошел в мать: он рос на редкость спокойным, вдумчивым, рассудительным и совершенно лишенным той взрывоопасной безрассудности, которой славился Сириус в юности. В прошлом году этот блестящий юноша с отличием закончил факультет Когтевран, выбрав путь знаний и мудрости. Своим выпуском и своими достижениями Регулус окончательно, раз и навсегда доказал всему магическому миру, что древний род Блэков больше не принадлежит тьме. Жизнь продолжалась, расцветая новыми, удивительно яркими красками на пепелище старого, разрушенного войной мира. Война, жестокая и беспощадная, оставила на каждом из них глубокие, ноющие шрамы — как на телах, так и в душах. Но время шло, и искренняя любовь, безусловная взаимная поддержка и звонкий детский смех, эхом разносящийся теперь в просторных коридорах их домов, стали самым лучшим, самым надежным исцелением. Ракель шумно выдохнула, прикрыв глаза, когда почувствовала очередной, весьма ощутимый толчок маленькой Валери, которая уже вовсю готовилась появиться на этот свет. Малышка была на редкость активной, словно заранее заявляла о своем непростом характере. — Всё в порядке? — тут же нахмурился Драко, мгновенно заметив тонкую складку, пролегшую на её лбу. Его серые глаза сканировали лицо жены с такой напряженной тревогой, будто она находилась не в уютном саду, а на поле боя. Вместо ответа женщина мягко улыбнулась, успокаивающе оглаживая свой большой живот. — Она просто танцует чечетку на моем мочевом пузыре, Драко. Ничего такого, с чем бы я не справилась, — усмехнулась Ракель, зарываясь пальцами в платиновые волосы мужа. Нарцисса, которая после окончания всех судебных разбирательств и восстановления репутации семьи стала удивительно заботливой свекровью, настоятельно советовала Ракель больше времени проводить на свежем солнце. Поэтому миссис Нотт-Малфой каждый вечер, когда летняя жара спадала, выходила в свою любимую беседку, увитую плетистыми белыми розами, наслаждаясь захватывающим дух видом на неспокойные, свинцовые воды Ла-Манша. Морской бриз приносил спасительную прохладу и запах соли, который так успокаивал нервы. — Если ты будешь так сверлить её взглядом, Драко, наша дочь решит, что снаружи её ждет инквизиция, и откажется выходить до своего совершеннолетия, — раздался бархатный голос Тео, опустивший Айрин вниз. — Я не сверлю её взглядом, Нотт, — огрызнулся Драко, хотя руку с живота жены не убрал. — Я устанавливаю с дочерью ментальную связь. В отличие от некоторых, я подхожу к отцовству со всей серьезностью аристократа. — О да, — хмыкнул Тео, опускаясь в соседнее кресло и вытягивая длинные ноги. — Твоя ментальная связь звучит примерно так: «Валери, дорогая, умоляю, появись на свет с идеальной укладкой, иначе дедушка Люциус упадет в обморок». Ракель тихо рассмеялась, глядя на перепалку своих мужей. Миссис Малфой была искренне благодарна своей любимой невестке за внуков, и эта благодарность сглаживала все углы. А вот Люциус… Старший Малфой очень долго кривил носом, категорически отказываясь принимать нетрадиционную триаду своего единственного сына. Его аристократическая гордость бунтовала против такого союза. Но всё изменилось в тот самый день, когда на свет появился маленький Скорпиус. Мальчик взял от Малфоев всё самое лучшее: пепельный блонд, аристократичные черты лица и надменный, но до одури очаровательный взгляд серых глаз. При виде второго внука ледяное сердце Люциуса растаяло, превратившись в лужицу. Теперь чета Малфоев баловала внуков до такой степени, что это вызывало у Ракель постоянные приступы возмущения. Она слишком хорошо помнила своего блондинистого мужа на первых курсах Хогвартса — избалованного, высокомерного мальчишку, кичливого маленького сноба, — и категорически не хотела видеть такими же своих детей. Теплый день ветер приносил с Ла-Манша солоноватый запах водорослей и свежести, мягко путаясь в ветвях цветущих яблонь. В саду царила та особенная, умиротворяющая тишина, которая бывает только в самом конце долгого летнего дня, когда природа готовится ко сну. — Мам, а Валери уже скоро? — выпалила девочка, переминаясь с ноги на ногу. Она с неподдельным любопытством и легкой долей недовольства уставилась на внушительных размеров живот Ракель, словно пытаясь разглядеть сквозь ткань платья свою младшую сестру. — Скоро, солнышко. Нужно еще немного подождать, — ласково ответила женщина. Ее голос звучал тихо и успокаивающе, пока тонкие пальцы привычным, полным материнской нежности жестом поправляли растрепавшиеся кудри дочери. Эти волосы всегда были предметом гордости в их необычной семье, ярким напоминанием о том, чья кровь течет в венах этой неугомонной малышки. Айрин тяжело вздохнула. Это был не просто вздох, а целое театральное представление. Девочка скрестила руки на груди, чуть откинула голову назад и надула пухлые губки с таким драматичным видом, которому мог бы позавидовать любой профессиональный актер на сцене лучшего театра магического Лондона. — Я жду уже целую вечность! — безапелляционно заявила она, всем своим видом показывая, насколько утомительно для пятилетнего ребенка это бесконечное ожидание. — Папа Тео сказал, что если я буду петь ей песни Селестины Уорлок очень-очень громко, Валери не выдержит и попросится наружу быстрее! Услышав это смелое заявление, Драко, до этого момента с легкой полуулыбкой наблюдавший за дочерью, издал сдавленный звук. Он мученически застонал, медленно закрывая свое аристократическое, точеное лицо длинной бледной ладонью. В его сознании, очевидно, тут же пронеслись жуткие воспоминания о творчестве знаменитой певицы, чьи вокальные данные могли пробить даже самые мощные защитные чары. — Нотт, я убью тебя, — процедил Драко сквозь зубы, не отрывая руки от лица. — Я клянусь всеми основателями Хогвартса, я однажды просто добавлю тебе в утренний кофе двойную порцию зелья немоты. Ты вообще чему ребенка учишь? У нее и так легкие, как у горного тролля, а если она начнет выть репертуар Уорлок, у нас полопаются все витражи в доме! — Я учу её нестандартно мыслить, Малфой, — невозмутимо парировал Тео. Он вальяжно раскинулся в соседнем плетеном кресле, лениво закидывая руки за голову и скрещивая длинные ноги. На его губах играла нагловатая усмешка, которая в школьные годы сводила с ума половину Слизерина. — К тому же, согласись, это просто отличный, стратегически выверенный план. У уважаемой мадам Уорлок такой специфический репертуар и такие высокие ноты, что даже сам Мерлин бы восстал из своей древней могилы, только бы заставить её замолчать. И вообще, — мужчина сделал многозначительную паузу, бросив лукавый взгляд на Ракель, — она как-никак дочь будущего Министра магии и Главы Аврората. Нужно соответствовать столь высокому статусу. Политика требует радикальных решений, мой дорогой друг. Айрин, совершенно не смутившись очередной словесной перепалкой отцов, к которой она давно привыкла с самого раннего детства и которую считала абсолютно нормальным, даже в какой-то мере уютным фоновым шумом их повседневной жизни, сделала решительный шаг вперед. Мелкая галька тихо хрустнула под подошвами ее изящных кожаных сандалий. Девочка заговорщицки понизила свой звонкий голосок до громкого, театрального шепота, который разнесся по всему саду, и придвинулась вплотную к большому животу матери. Она обхватила его маленькими ручками, словно пыталась защитить от чужих ушей ту великую тайну, которую собиралась поведать миру, или боялась, что кто-то посторонний, притаившийся в густых зарослях цветущей гортензии, сможет их подслушать. — А еще, — не унималась неугомонная девочка, ее глаза расширились до невозможных размеров, отражая золотистые лучи заходящего солнца, — я очень хочу знать… она вообще родится нормальной? Или с такими же белыми волосами, как папа Драко и Скорп? Айрин на секунду замолчала, пытаясь заглянуть матери прямо в глаза, чтобы получить максимально честный ответ на столь животрепещущий вопрос. — Потому что если она будет белой, мы будем играть в огромные, настоящие магические шахматы! Я уже все придумала, мам! Скорп и папа Драко будут скучными белыми фигурами, потому что они и так бледные, как привидения из подземелий Хогвартса, а мы с папой Тео — крутыми черными! Мы будем непобедимой командой! Правда, — Айрин на секунду нахмурила свои выгоревшие на летнем солнце бровки, серьезно оценивая масштабы предстоящей тактической подготовки и понимая всю сложность реализации своего грандиозного плана, — мне придется свои рыжие волосы временно перекрасить в темный цвет, чтобы все было по строгим правилам шахматной магии. Иначе будет нечестно! Но это совершенно не проблема! Девочка радостно подпрыгнула на месте, ее кудри взметнулись в воздух огненным облаком. — Дядя Фред на прошлой неделе подарил мне специальный, секретный набор магических красок для юных волшебниц. Он сказал, что это экспериментальная разработка их магазина! Они меняют цвет, если громко чихнуть! Представляешь? Один чих — и я брюнетка, второй — и я снова рыжая! При упоминании одного из близнецов Уизли, чье имя всегда действовало на аристократичного блондина как красная тряпка на разъяренного быка, лицо Драко мгновенно приобрело специфический оттенок бледности, смешанной с легким покраснением на скулах, который обычно предшествовал долгим, весьма эмоциональным и щедро приправленным сарказмом тирадам. Эти лекции о невыносимости гриффиндорцев в целом, безрассудстве семейства Уизли в частности и катастрофической опасности их изобретений могли длиться часами. — Я точно когда-нибудь убью твоего ненормального брата, да простит меня Грейнджер, — закатил глаза Драко, тяжело и обреченно вздыхая. Он изящным движением откинул со лба идеальную платиновую прядь и с укором обратился к Ракель, словно именно она была лично ответственна за весь ассортимент магазина «Всевозможные волшебные вредилки». — Ты можешь мне объяснить, к чему именно этот ходячий кошмар с удлинителями ушей склоняет мою малолетнюю дочь? Магические экспериментальные краски в шесть лет? Краски, которые реагируют на чихание? А если у нее начнется аллергия на цветочную пыльцу, и она будет менять цвет волос каждую секунду, пока не заработает магическое истощение? Что дальше? В следующий раз он притащит ей на Рождество «Набор юного подрывника: разнеси поместье за три секунды»? Или портативное карманное болото для гостиной? Я отказываюсь жить в постоянном страхе за сохранность антикварной мебели! — Милая, послушай меня внимательно. Тебе совершенно не нужно перекрашивать свои чудесные волосы ни для каких шахмат, и уж тем более использовать сомнительные изобретения твоего дяди, — мягко произнес Тео, грациозно подавшись вперед в своем плетеном кресле. Его голос звучал как бархат, успокаивая напряженную атмосферу. Он аккуратно, с бесконечной, безграничной отцовской любовью щелкнул дочь по вздернутому носу, усыпанному россыпью золотистых веснушек, отчего Айрин весело и довольно зажмурилась, словно довольный котенок. — Именно из-за такой яркой, невозможной, сводящей с ума шевелюры твои папы когда-то давно, много лет назад, потеряли голову и по уши, абсолютно безнадежно влюбились в твою маму, — Теодор перевел полный нежности взгляд на Ракель, и в его темных глазах заплясали теплые огоньки воспоминаний о школьных годах. — Этот цвет — наше главное фамильное сокровище, наша гордость. Запомни это раз и навсегда. И пусть Драко ворчит сколько угодно, но он любит твои рыжие кудри не меньше, чем свои собственные идеальные проборы. — Надо же, а я всю свою жизнь наивно думала, что дело исключительно в моих гениальных, непревзойденных подколках, феноменальном интеллекте и совершенно невыносимом, скверном характере, который вы оба так обожаете терпеть, — тихо хмыкнула Ракель. Она с нежностью переводила взгляд с одного мужа на другого. В ее словах, как и всегда, звучала легкая, привычная для их семьи ирония, но глаза, обрамленные густыми ресницами, светились искренним, глубоким теплом и умиротворением. Она мягко поглаживала свой живот, чувствуя, как внутри ворочается новая жизнь. Тео громко, искренне и заливисто расхохотался. Он запрокинул голову назад, подставляя лицо теплым лучам заходящего солнца; его смех, раскатистый и заразительный, эхом разнесся по ухоженному саду, спугнув пару маленьких певчих птиц с ближайшего куста цветущего жасмина. Птицы с возмущенным чириканьем взмыли в темнеющее небо. Айрин, решив, что ее гениальный план с песнями Селестины Уорлок все еще в силе и требует немедленной реализации, начала отчаянно фальшиво, но с огромным, просто неиссякаемым энтузиазмом напевать какой-то прилипчивый мотив прямо в живот матери, ритмично отбивая такт ладошкой по своей коленке. — Завтра Ксавьер и Скорпиус вернутся с Хогвартса, — вдруг произнес Тео, отсмеявшись. Он лукаво подмигнул жене, и в его взгляде промелькнуло предвкушение грядущего безумия. — Они приедут поездом сразу после обеда. Так что готовься к настоящему хаосу в доме, душа моя. Если ты думаешь, что сейчас у нас шумно, то подожди, пока эти двое начнут делить тренировочное поле для квиддича и рассказывать Айрин о своих школьных похождениях. Ксавьер наверняка притащит целую сумку новых зелий для экспериментов, а Скорп — очередное сомнительное магическое существо, которое он «случайно» спас в Запретном лесу. Драко при упоминании старших сыновей лишь тихо застонал, вновь пряча лицо в ладонях, понимая, что тихие вечера в доме подошли к своему логическому завершению как минимум до сентября. Ракель молча смотрела на свою странную, местами парадоксальную, невероятно шумную, хаотичную и абсолютно неидеальную, но такую бесконечно, до боли в груди любимую семью. Солнце уже медленно, но верно опускалось за линию горизонта, щедро окрашивая холодные, спокойные воды Ла-Манша в невероятные, теплые золотисто-розовые, почти персиковые и лиловые тона. Вечерний, мягкий свет делал лица ее близких людей еще более родными, стирая следы усталости и забот. И в этот самый момент, слушая бархатистый смех Теодора, привычное аристократичное ворчание Драко и старательное, громкое пение маленькой дочери, она точно, всем своим существом знала: впереди их ждет только настоящее, искреннее и безоговорочное счастье, со всеми его взлетами, падениями и шумными семейными ужинами. И, судя по очередному, весьма сильному и требовательному пинку крошечной пяткой куда-то в область ребер, который заставил Ракель слегка охнуть и счастливо улыбнуться, маленькая Валери была с этим философским выводом абсолютно и полностью согласна, готовясь в скором времени пополнить ряды этого очаровательного семейного сумасшествия.