Поезд надежды

Сидя на грязном полу, почесывая синяки от уколов, обнимая винтовку, оставшуюся у него с фронта; Леви думал, что он самый счастливый человек на Земле. Через его разум проносились сотни картин: в большинстве он умирал самыми разными способами. В некоторых — ехал в этом же самом вагоне в одиночестве. В паре видений — можно ли назвать это воспоминаниями? — Леви ехал не один — но что-то было не так. А теперь он был здесь. Вместе с дюжиной других людей — он знал их всего несколько часов, и вместе с тем помнил долгую борьбу что бок о бок с ними, что против них. Он помнил, как каждый из присутствующих убивал его: одни плакали и извинялись, другие —молчали и смотрели оловянными глазами. Леви и сам был из вторых — и прекрасно помнил, как убивал каждого, кто сейчас ехал с ним в поезде: убивал буднично, по привычке, будто и не дезертировал с фронта. Хотя нет, всё-таки в Прехивиле было по-другому. На фронте Леви каждое утро благодарил свои ловкие руки и зоркие глаза — за это его не послали в штурмовики-пехотинцы, а отправили снайпером. Люди, которых он убивал, не знали о его существовании. Леви не слышал их криков, их мольб, не видел, как затухает взгляд убитых. В Прехивиле было по-другому… Да ведь даже окружающие его люди, пусть он и познакомился с ними лишь на этом кровавом фестивале, были известны ему и раньше. Сколько раз он читал фельетоны Карин Зоер в окопе? На фронте её любили: Леви даже слышал, что командир соседней бригады запретил использовать её газетные вырезки в качестве самокруток — редкий публицист удостаивался такой чести. Абелла была одной из тех, кто устраивал диверсии у Бремена в тылу, Даан был медиком у пехотной роты — они с Леви даже как-то ездили на одном поезде, правда, тогда не пересеклись; а Павел был командиром одиннадцатой роты в бременской армии «Восток» — чуть ли не единственной бременской роты, не участвовавшей ни в каких военных преступлениях. Даже Калигура, единственный из участников, не присутствующий в поезде, был знаком Леви: именно его группировка поставляла наркотики на фронт. Этот гангстер разрушил жизнь сотен солдат и даже не знал об их существовании. И это уже не изменить — хотя… Леви оставил эту мысль на потом — пусть предыдущие три дня, растянувшиеся на месяцы и годы, должны были показывать, как иллюзорно это «потом», сейчас Леви чувствовал: у него достаточно времени на размышления. А значит — всему свое время. Сейчас он хотел ещё подумать об остальных участниках — чувствовалось, что чего-то в этих воспоминаниях не хватает. Хотя казалось: другие участники вовсе не были знакомы Леви — пускай они и стали для него ближе родственников и бывших сослуживцев. И хотя он, казалось, уже знал о них все, постоянно узнавал все новые странные истории о них. Но в данном случае — не «узнавал», а «вспоминал». Кто знает, были ли у него связи со всеми остальными участниками — и кто знает, стоит ли это узнавать. В любом случае, сейчас в голове крутилось одно конкретное воспоминание. Оно требовало прояснения. — Марина, — вдруг обратился Леви к стоящей неподалеку девушке — а я тебя помню. — Да? — Марина улыбнулась ему. Стоящая рядом Самари была на удивление спокойна — даже не бросила ревнивый взгляд. То ли доверяла Леви, то ли ей самой было интересно. — Да, наверное, — продолжила Марина. — Ты ведь из приюта? — Её голос звучал немного стыдливо, будто она стеснялась — не то своего отца, не то своего богатого происхождения. — Отец иногда брал меня на проповеди — когда мать болела или ходила в гости и не могла сидеть со мной. — Да! — Леви неожиданно для себя рассмеялся, впервые за… за срок, который сам не мог вспомнить. — В общем: у нас проповеди твоего отца вообще были днями хорошими — нас вели в церковь и на обратном пути можно было легко улизнуть — иногда мы бегали на рынок воровать, а иногда кино без билетов смотрели. Но сама проповедь была ужасно скучной. И как-то раз я заметил тебя. Ты сидела где-то в отделении и читала книгу. И на следующей проповеди ты сидела там же и читала книгу. И на следующей. И на всех проповедях, на которых я был, пока не сбежал. И, я не знаю почему, но мне казалось, что ты всегда читала одну и ту же книгу. И ты читала ее так… — Леви замешкался, пытаясь подобрать слово, — хореографично? Я не знаю, как это описать — ты молчала и не издавала ни шороха, я даже не мог разглядеть твоего лица, но твои бесшумные движения, твои грациозные покачивания руками и ногами… я не силен в литературе — наверное, это чувствуется. В школе я учился хорошо, но бросил в тринадцать лет. Да и школа была так себе. Неважно. — Знаешь, — ответила Марина, странно поглядывая на Леви, — я совру, если скажу, что помню тебя. Я была слишком увлечена книгой. Не знаю, как ты об этом догадался,но книга и вправду была одна и та же. Это была любимая книга моего детства — все сонеты Д’арс Каталисс. Короткий сборник, надо сказать — за каждую проповедь я успевала прочитать его от корки до корки. Я и читала быстро: подряд, не анализируя, не перечитывая, порой пропуская строчки. Однако… это всегда было уникальное прочтение. Уникальное и похожее. — Это как? — удивился Леви. — Понимаешь, это всегда был один и тот же сюжет. Мне всегда казалось, что автор, пусть и жила сотни лет назад — моя лучшая подруга. Мы как будто знакомились в первых сонетах, узнавали о себе все больше нового, понимали друг друга, порою ссорились, но так, понарошку — потом всегда мирились. Постепенно отдалялись друг от друга, а в конце совершенно внезапно расставались. Но всегда было чувство, что мы ещё встретимся… знаешь, в Ватикане я изучала рондонскую литературу, в том числе Каталисс. Мы ведь до сих пор не знаем, умерла ли она вообще: может, живёт среди нас в обличье Нового Бога, или просто познав один из множества способов продлить жизнь. — Не верится… — протянул Леви — но что всё-таки было разного? — Как будто это всегда был разный человек. И разная дружба. Суть одна, а события — совершенно разные. Вот даже расставание: иногда это была трагедия, иногда — фарс, иногда… наслаждение, будто удалили болезненную опухоль. — Словом, — добавила Самари, — это очень похоже на все то, что случилось с нами. Со всеми нами. Все замолчали, в который раз думая о пережитом. Картины фестиваля уже начали затухать, но смогут ли они уйти полностью? И хорошо ли, если они уйдут? Знаешь, — обратилась Марина к Леви — я думаю, тебе понравятся эти сонеты. Если ты сможешь их найти: честно говоря, это раритет — по крайней мере, в Ватикане. Я видела много изданий Каталисс — но нигде не были абсолютно все её сонеты. Я и думала, что когда приеду в Прехивиль, заберу из дома эту книгу… в любом случае, если вдруг найдешь в будущем — или у меня одолжишь — ты прочитай, тебе понравится. — В будущем… оно ведь будет, это будущее? — Леви почувствовал внутри себя зачатки какого-то чувства — непонятного, но очень сильного. — Естественно. — Марина сказала без колебаний; но Леви увидел, как её взгляд скользнул по его синякам и шрамам на руках. — Я все понял. — Леви достал из своей сумки три шприца. Он уже не помнил, когда, где и как получил их, но — как и все окружающие — не сомневался в содержимом. Леви подошёл к окну. За окном был дремучий лес, непроходимый — казалось, до прокладки железной дороги здесь вообще не ступала нога человека. Леви выкинул шприцы под колеса поезда. Он услышал, как трескается стекло, почувствовал, как отрава разливается по гравию покрытия. — Прошу прощения за мусор — улыбнулся он. — Это… достойно. — Марина улыбнулась в ответ и достала что-то из-за пазухи. Кулон с изображением ее отца и книга — «Полное собрание сонетов Д'арс Каталисс». — Как видишь, я всё-таки книгу забрала из дома. А что до кулона… не буду врать: я скучаю по отцу. Но… если бы не фестиваль, то я бы не узнала, сколько боли он причинил. Самари — обратилась она к брюнетке, — я знаю, что ты убила моего отца. Я не держу зла на тебя. Леви, — обратилась она к юноше, — ты страдал от моего отца, как никто другой. И ты сильный человек. Не знаю, смогу ли я стать столь же сильной… и стоит ли. Но ты в любом случае заслужил увидеть это. — Марина бросила кулон под рельсы. Леви услышал хруст. Только что порвалась последняя ниточка, связывавшая его с детством — с побоями, унижениями и постоянным страхом. Хотя… нет, была ещё одна ниточка. Марина. Если в детстве Леви и было что-то хорошее, хорошее и забытое, то это могла выразить Марина — пусть та тогда и не знала о его существовании. Леви заплакал. Он не плакал даже на фронте, в сейчас плакал от того, насколько хорошо ему было, какое непередаваемое счастье он чувствовал, какую не радость, но надежду. А в первую очередь — знание: будущее непременно будет. Неважно, какие трудности будущее несёт — оно существует. Большего для счастья и не надо. Он посмотрел на Марину — увидел, что та тоже улыбается и плачет. Он знал, пусть и не видел, что Самари тоже плачет и тоже улыбается. Возможно, другие участники тоже… — Самари, Леви, — сказала, слегка успокоившись, Марина. — Почему бы нам не прочитать мои любимые сонеты втроем? Где-то далеко сидел Кайзер, напоминавший самому себе не то Мыслителя, вылепленного рондонским скульптором, не то Мефистофеля, вылепленного скульптором из далёкой заснеженной Воронии. Он вслушивался в сонеты Каталисс, бывшей когда-то — то ли в прошлой жизни, то ли триста жизней назад — его заместителем. Сколько прекрасных сонетов было посвящено ему, Ле’Гарду, а он и не замечал… В то время его глаза были затуманены амбициями — и он обрёк себя, да и всех окружающих его людей, на отсутствие будущего. Порой он думал, спала ли эта пелена, не продолжает ли он обрекать все больше людей на страдания и безысходность в своих отчаянных попытках побороть судьбу и сам миропорядок? Он не был уверен до конца — но знал: если он испытывает такое счастье от вида тринадцати обычных людей, которые смогли пережить Ад, смогли обхитрить Богов, да и самого Кайзера удивить… если он испытывает счастье за них, если он желает счастья им — надежда есть. Надежда для него, Кайзера; надежда для всего человечества. Что же до самих участников — надежда была им даже не нужна — у них было будущее, это был факт, который не требовал надежды. Кто знает, возможно, эти тринадцать бедолаг были самыми счастливыми людьми на Земле…