Кап-кап

Кап-кап. Кап-кап. Вода назойливо стучала по плитке в ванной, крупными каплями шлепаясь вниз. Кап-кап. Кап-кап. Света бросила небрежный взгляд в сторону коридора и поморщилась: - Оль, проверь ванную, вода пять протекает! В ответ раздалось только знакомое: "Кап-кап" и ничего. - Оооооль? Светик недовольно протянула имя девушки, прокатывая его на языке с интонацией призыва, но в ответ опять ничего. Ничего, кроме "кап-кап". Спит, что ли? *** Солнце сегодня было ярким. Солнце… такое красивое, животворящее. Оно заставляет цвети все вокруг. И даже маленькую девчушку под старым козырьком. В планетарии говорили, что на солнце есть пятна. Темные точечки, более холодные, чем вся остальная звезда, которые сильно выделяются на фотосфере. Оля все время пыталась рассмотреть их, увидеть, но вот беда: глаза несчадно палило. И даже найденные на улице солнечные очки с одной выпавшей линзой не помогали делу. Непокорный солнечный круг никак не хотел становиться четким для глаза без потери зрения теперь хотя бы одного незажмуриного глаза. Но она все пыталась и пыталась, вдруг получится. Иногда же нужно всего лишь немного потерпеть. - Что ты делаешь? Девочка вздрогнула от подружки, неожиданно появившейся рядом. Оля повернула голову, не сразу фокусируясь на знакомом силуэте: фотообраз, как на линзе пузатого телевизора, отпечатался на сетчатке и отчаянно не хотел давать возможность видеть нормально. Волкова сняла поломанные очки с носа и прищурилась. Картинка постепенно начинала проясняться, и вот наконец, Оля могла её рассмотреть: Света стояла сбоку с заранее скептическим выражением лица и скрещенными ручками на груди. Длинная футболка голубого цвета, вырванная с боем, была заправлена под черную юбку, которая, по ощущениям, вот-вот должна была свалиться на землю, ведь держалась на двух булавках и божьем слове: для худющей Разумовской она была слишком большой, но Светка была готова на любые ухищрения, лишь бы её таскать. Конечно, ведь эта юбка была вытащена и приватизирована из Олькиного скудного гардероба, а до этого - из гардероба мамы Оли. Сначала Волкову это бесило - ей не нравилось, что дорогие ей вещи берут, а тем более носят, но сейчас… Ей казалось, что рыжей она идёт даже больше, чем когда-либо могла пойти ей. Сейчас ей даже нравилось, что она её носит. Света, не дожидаясь ответа, плюхнулась рядом на траву и брезгливо подцепила за дужку чужую «потеряшку»: - Фи, где ты это нашла? Оля подала плечами: - Да на дороге нашла… Искала стеклышки для секретиков, думала, что через какое-то из них, может быть, можно будет рассмотреть… Солнце. И вот. Нашла. Разумовская растянула губки в чуть кривоватой, но веселой улыбке: - А вдруг это какого-нибудь бандюгана? Или нарика? Мне Лёха рассказывал, что они всегда-всегда в очках ходят. А вдруг он был больной? Спидозный? Она весело перечисляла, кажется, весь свой поток мыслей, и Оля только и успевала закатывать глаза на каждую из этих чудаковатых историй и фыркать. - Сама ты спидозная! И болячка не так передается. Нам же рассказывали. И вообще, с каких пор ты Лехе в рот смотришь? Она знает, что неугомонная Светка это несерьезно, но подыгрывает, наигранно отворачивается, делая вид, что обиделась. Ее подружка на это только смеется и тыкает пальцем под ребро, улыбаясь еще шире, чем до этого: - Не придуривайся! Я же вижу, что ты не обиделась! Тем более как на меня можно обижаться? Это физически невозможно! Она натягивает на нос поломанные очки и делает очень важный вид: - Я похожа на пирата? Оля смотрит на нее и не может не смеяться: побитые очки с одной линзой выглядят на и без того несуразном девичьем лице уморительно. Но Оле нравится. Она заливисто смеется, смеется вместе со Светкой, и ей хорошо и тепло. Так тепло, что невозможно не улыбаться. Волосы Разумовской светятся под яркими лучами - кажется, им пора идти куда-нибудь в тень, потому что иначе та сейчас сгорит и опять будет мучаться от того, что нежная кожа будет отходить слоями. Оля всматривается в чужое лицо и сама для себя думает, что Света очень похожа на солнце. Яркое, горящее, только сильно нежнее, на него можно смотреть, не обжигаясь. А россыпь веснушек по всему лицу и есть солнечные пятна. Как бы подтверждая её мысли, Света смотрит на неё, очень деловито опуская поломанные очки с носа: - И как там солнце? Увидела что-нибудь? Волкова отвечает ей тихо, отводя взгляд: - Увидела. Увидела… Кажется, «солнце» заставило ее цвести. Цвети что-то внутри нее. *** Кап-кап. Это становилось невыносимым. - Оль! Я не могу сейчас подойти, проверить! Пожалуйста. Светлана нервно дернулась от очередного звука капающей воды и раздраженно выдохнула. Ну и как это называется? Вечно в этом доме не дают нормально работать. Обычно Оля спит чутко и отвечает почти сразу. Может, она на кухне, в наушниках? Готовит ужин. Девушка раздраженно набирает номер подруги, чтобы вызвонить непутевую хозяйку и заставить работать, но ей не отвечают. Нет, точно спит! Кап-кап. Кап-кап. Кап-кап. - Да господи, блять! Света резким движением скидывает ноутбук на стол и вскакивает на ноги. Как только Олька проснется, она обязательно ей выскажет. Даже не так: она увидит, что там капает в ванной, и поведет Олю с этим разбираться! Обязательно. Как только… Кап-кап! - Да заткнись ты! Иду я, иду! *** Этот вечер тянулся ужасающе долго. Дольше, чем любой похожий. Он был шумный, пьяный и удушающий. Дышать нечем, а в горле - словно ком. Ничего интересного не происходило, как и на любом подобном «мероприятии»: пьяные разборки, тухлые разговоры, мерзкие вонючие пацаны, которым в голову ударил пубертат и алкоголь, и теперь они отчаянно лезут к кому не попадя, ища, куда бы присунуть. Оля крутит в руках полупустую банку горьковатого пива и сквозь толпу ищет знакомую рыжую макушку. Она тут только ради нее. «Оль, ну че ты такая скучная, один раз живем. Интересно же, давай сходим на полчасика». Только вот эти пол часика уже длятся три, и Волкова очень устала выходить на балкон покурить с одним и тем же парнем и беседовать на темы из разряда «а если бы у тебя был миллион долларов, что бы ты сделала?» Впрочем, Светка действительно находится. В толпе, а точнее - сидящей на диване и что-то активно обсуждающей, смеясь. Чем взрослее она становилась, тем сильнее были видны изменения: неловкое, до смешного карикатурное тельце вытянулось и приобрело округлые черты. Лицо оформилось в более выразительное, околокинематографичное, совмещая в себе остроту и мягкость, театральность и живость. Словно та сошла с экрана и совсем не относится к этому миру и этой обстановке. Она не вписывалась в эту грязь. Но смеялась явно от души. Волкова лавирует между людьми, чтобы приблизиться к подруге и осторожно положить ей руку на плечо и наклониться к уху: - Свет, пошли отсюда… Я устала. - Ну что ты такая нудная? Садись с нами, мы играем в «правда или действие». - Я не хочу. Пошли домой. Я… Она не договаривает. Голубые глаза пронзительно смотрят, с явным укором, и Оля закусывает язык, поджимая губы. - Ну и иди в жопу. Оля раздраженно отбрасывает собственные волосы, собранные в хвост, и отворачивается, идя в сторону уже изученного балкона. Курить. Сегодня хочешься только курить. Спустя пару минут к Волковой присоединяется и уже знакомый ей парень, имя которого она забывает в который раз. Он опять заводит какой-то непринужденный диалог, она молча кивает, сжимая фильтр в руках всё сильнее. Она не хочет с ним говорить, но делает вид, что слушает. - А симпотная Рыжуля твоя подруганя? - Как бы невзначай разносится сбоку. Ольга косится и звучно цокает перед тем, как затянуться и закашляться: - Ну, моя. А с какой целью интересуешься? - Да так. Она другу моему очень понравилась. Ну, Жеке, ты, наверное, знаешь? Его все знают. Никакого «Жеки» Оля не знала и не понимала, с чего бы это должна была знать. - Ну, допустим. И че? Познакомиться хочет? Не выйдет, я таким не буду заниматься, - она в очередной раз пытается затянуться, чувствуя, как ком в горле становится все плотнее и дышать становится все сложнее. Подмешали что в пиво? Да вроде она сама открыла банку, никому не оставляла… - Да не-не, ты че, они уже знакомы. Во, он даже с ней сейчас сидит. Припизднутый который. Говорят, что даже спали, я просто так, интересуюсь… Кажется, на этот раз она натурально давится, не понимая, чем больше: возмущением, сигарным дымом или комком слизи, вырвавшимся из горла. - Что ты только что нахуй спизданул, утырок? Она отплевывается, машинально убирая что-то с языка и зажимая руку в кулак. Собеседник поднимает руки в примирительном жесте: - Ну чего ты, роднуль? Я чего не то сказал? Горло мерзко режет от вышедшего склизкого нечто. Оля выкидывает сигарету с балкона, даже не удосужившись ее затушить. - Твой друг - брехло. Следи за языком, когда говоришь о других. - Ой, ну че ты завелась? Да она сама на Жеку лезла. У вас, у девок, таким не принято делиться, но мы то, парни. У нас… слушай, давай мы выйдем, отдохнем, выпьем. Ты мне понравилась, ты ровная чикса. В следующий момент Волкова уже не думала. Стоило ее «балконному знакомому» протянуть руку к ее талии, как чужой кулак впечатался в его припухлое раскрасневшееся лицо. Кажется, он что-то стал скулить, схватившись за нос, но Оле было все равно. Внутри все омерзительно скрежетало, рвалось и болезненно пронизывало с ног до головы. Что это? Обида? Досада? Зависть? Волкова не понимала и понимать не хотела. Она подлетела к Свете, рванула ее на себя с ровным «мы уходим». Сидевший рядом парень, видимо, являвшийся Жекой, попытался их затормозить, но получил вылитое пиво прямо на голову. На самом деле, Оле было плевать, кто там из них «Жека», но она посчитала желание лезть ей наперекор показателем невероятной характеристики «припизднутости». Светка, которая, видимо, пока не совсем поняла, что случилось, шагала за Олей вплоть до третьего лестничного пролета и только там опомнилась, начав вырываться: - Да что с тобой сегодня?! Отпусти меня немедленно! Оля! Девушка остановилась и почти зашипела на подружку: - Плохо мне, блять! А ты меня не слышишь, трешься с какими-то мужиками странными! Ты… Теперь очередь получить Оле. Звонкая пощечина прилетает по лицу, и рука неосознанно ложится на место удара. Светка возмущено на неё кричит, кричит долго и упорно, но Оля её не слышит. Кажется, её сильно начинает мутить. Кажется, сейчас вырвет. Содержимое желудка, вперемешку с кашлем, вырывается чуть ли не прямо на Светку, та еле успевает отпрыгнуть. Оскорбления тут же меняются на взволнованный тон. Утром у Оли спросят, с каких пор она кошка. Она не поймёт, ровно как и то, почему к её ладони прилип какой-то странный лепесток. - Не ешь цветы больше. Особенно такого красивого цвета. Не знаю, с кем ты на что вчера спорила, но не надо. Света заботливо поглаживала Олю по голове, шутливо мурлыча что-то про вечер и про то, что хорошо, что они ушли. - Ты так подлетела, я уже подумала, что ты ревнуешь. Она весело улыбалась своей обычной хитрой лисьей улыбкой, но Волковой сложно было её слушать: у Оли ужасно саднило гортань изнутри, буквально раздирало. И мерзко болело сердце. Ревнует? *** Кап-кап. Кажется, если не знать, что это идёт Света, можно было подумать, что дома марширует маленькая армия; или слон. Омерзительный капающий кран сводил её с ума, и она уже не была уверена, что он выживет после ее появления в ванной: - Волкова! Я его сейчас сломаю! Помоги мне, а потом дрыхни сколько душе угодно! Кап-Кап! В ванной горит свет, и Разумовская даже выдыхает: значит, Оля уже там. Она замедляет шаг, смягчаясь: - Олюнь, ну что там? Но ей не отвечают, и она заглядывает внутрь: - Олю… Оля? *** А цветов… Цветов становилось только больше. Это была не влюбленность. Нет, точно не влюбленность, ведь влюбленность - обман, секундное проявление слабости. Влюбляются в то, что человек сам нам показывает, но не в то, что внутри. Но это была любовь, любовь, больше которой не было ничего на свете. Любовь, когда готов умереть за человека, когда нет ничего важнее него. Света была для неё нечто большим, чем просто возлюбленной. Нет, она была для неё семьёй, родней. Такой теплой, такой привычной - и потому такой необходимой. Нет ничего страшнее, чем момент, когда человек становится главной частью твоей жизни, частью твоего мира. Она всегда была рядом, всегда старалась поддержать и успокоить, не щадя себя. Она видела все. Все, что скрыто за душой. Все, что кроется за улыбкой. Каждую истерику. Слезы, гнев, срывы, крики. Но она молча улыбалась. Всегда. Ведь она любила её. Все в ней. Как родного человека. Как семью. Из раза в раз Оля глушила боль. Ведь даже умение прощать крики и выпады не спасает от боли в груди. От ужаса переживаний. От молчания, которое разрывает мозг. Ревновала? Это слово засело в её голове теперь надолго. До этого она и не думала, что может чувствовать такое… По отношению к Свете. Ей всегда казалось, что это слово резкое и неуместное, что оно - не из случай совершенно, но как оказалось, нет. Горло драло адски почти каждый день, особенно обострялась боль по ночам. Как и кашель, который начинался совершенно не вовремя почти каждый раз. Сначала это были срывы каждый раз, когда она пыталась закурить. Потом каждый вечер - она проводила по 10 минут в ванной, отплевываясь. Когда в первый раз она увидела мешанину из крови и какой-то тёмной мякоти, она не сразу поняла, что это такое. Её даже не так это напугало, лишний больничный - это не страшно. Даже если это рак. Но потом этих сгустков стало больше, а когда она сблеванула полноценный бутон, стало даже не прикольно. Кажется, её первая реакция была истерикой. Истерикой и заходящимся кашлем. Омерзительные, забивающие дыхательные пути пучки лепестков рвались из легких, и Оле казалось, что она задохнется от того, что они забьют ей глотку. Она пальцами вытаскивала липкие ошметки цветов, трясущимися руками смывая кровь и фиолетовые лепестки. План был предельно простой: подавлять кашель, молчать в тряпочку и игнорировать проблему. Тогда ей показалось, что это прекрасное решение. Но она не рассчитана одного - молчание убивает. А она хранила секрет. Наблюдала за Светой и хранила такой секрет, который ей было просто позорно признать самой себе. Милая тайна превратилась в сущий кошмар, каждодневные издевательства и прозвище от других девочек за глаза - «булимичка». Они просто не знали. Ещё и Света… Света продолжала светить. Как назло: не отодвигала, не говорила нет. Но никогда ничего не подтверждала. Болтала про других, параллельно строя какие-то совместные планы на будущее, рассказывала про свои картины, говорила, что Оля совершенно не разбирается в особенностях кватроченто. А иногда она могла не разговаривать днями, быть холодной и язвительной. И Оля сходила с ума. Наверное, так бы и продолжилось, если бы они не поругались. В тот день, когда она уехала, она в первые засыпала спокойно. Несколько лет она жила, почти не вспоминая про злополучные цветы, спокойно работала. Наверное, она бы даже забыла о них как о страшном сне, но однажды утром чуть не задохнулась. Фиолетовое кровавое нечто облепило всю глотку, не давая ей даже вздохнуть. А в телефоне было новое сообщение: «помоги». Конечно она помогла. Столько воды утекло. Они жили несколько месяцев даже нормально. Оля думала, они все это переросли. Она переросла. Но Света на то и Света: не может без подковырки. Она все ещё не отвечала на вопросы, не давала намеков. Однажды ночью Волкова проснулась от раздирающей тело боли. К её ужасу, она обнаружила цветы. Фиолетовые цветы анемоны, продиравшиеся сквозь кожу. Корни пробирались по пульсирующим венам и артериям. Все было в крови. Абсолютно все. Кое-как доползши до ванной, Волкова судорожно начала вырывать цветы, и отвратительная боль пронзала все тело. Она чувствовала, как буквально вытягивает у себя из-под кожи разросшиеся корни, как они тянутся, как щекотят изнутри. Кажется, ещё чуть-чуть - и она умрет от потери крови. Но ей повезло. Минимальный шанс был вытянут, и у Светы утром на столе стоял свежий букет, который ей очень понравился. Теперь цветы всегда были свежие. У Волковой не поднималась рука их выкидывать. Они заполонили все, Оля еле успевала их срезать. Но выкинуть?.. Нет. Это цветы её любимой. Для её любимой. Оля знала, что она медленно умирает. Она знала, что рано или поздно этот день придёт. Но если есть хоть что-то, что радует Свету, то она может ей отказать? *** Кап-кап. Света не могла пошевелиться. На её лице отобразилась смешанная гримаса ужаса, злости и ярости. Разумовская несколько раз открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может, смотря… Смотря. Оля сидела возле ванной, подобрав ноги в себе. Кажется, она почти не дышала, смотря тупо в одну точку. Она больше даже не могла откашляться, тело было слишком истощено, чтобы двигаться. Это капал не кран. Возле Оли натекла огромная лужа крови. Тонкие корни спускались из умирающего тела и окунались в неё, жадно лакая алую жидкость. - Да как ты смеешь! Света срывается с места, подлетая к девушке и со всей дури деря цветы. Мерзкий скрипучий звук издает кожа, когда сквозь неё вытягивают нелопнувшие корни. - Как ты смеешь умирать здесь, так! Кто? Кто, я тебя спрашиваю, кто это?! Оля как-то непонятно и невнятно что-то говорит, улыбается, смотря сквозь Свету: - Ты. И всегда была ты. Девушка опять замирает, смотря на Олю сначала не веря, потом с ужасом: - Это не могу быть я! - Можешь. это… - Оля, мы встречаемся столько лет, это не могу быть я! Не ври мне! Кап-кап. Кажется, в доме замерло все, в том числе и время. Помутневшие карие глаза с непониманием заглядывают в голубые, полные ужаса и отчаянья. Света никогда не говорила, что любит её. Она никогда не уточняла из отношения. Она всегда любила качели. Она… Они? Лицо Волковой искажается в неподдельном ужасе. Она хочет что-то сказать, делает тяжелый вдох, но не успевает: на Свету выливается фонтан крови. Стебли разрывают глотку, вырываясь наружу, заставляя девушку неестественно опрокинуть голову. Гордые бутоны стремительно раскрываются, заполняя рваную рану. Света истерично набирает номер скорой. Кажется, Оля ещё жива. Кажется, это не надолго.