Sin in Church

В приглушенном свете свечей тела их казались изваяниями, высеченными из одного мрамора, тронутого тлением, над которым время уже начало свою неспешную работу. Две фигуры, достойные резца Микеланджело, если бы Микеланджело ваял падших ангелов. Ребра Уилла выступали под кожей, точно клавиши инструмента, на котором Ганнибал так жаждал сыграть – провести пальцами, губами, языком, оставляя на бледной плоти багряные отметины, подобные стигматам. А ключицы Ганнибала манили взгляд Уилла с силой, граничащей с одержимостью. Ему казалось, стоит лишь прикоснуться – и кожа разойдется под пальцами, обнажая не кость, но нечто иное, сокровенное, ту самую суть, что делала Лектера тем, кем он был. Но они не двигались. Стояли друг напротив друга в море свечей, и тишина между ними была плотнее, чем стены этой древней церкви. Взгляды их встречались, сплетались, расходились и вновь встречались, и в этом безмолвном диалоге было больше интимности, чем в любом прикосновении. Первым двинулся Ганнибал. Он медленно поднялся с колен, точно хищник, решивший, что время затаиться истекло. Встал напротив Уилла, возвышаясь над ним, и накрыл своей тенью с головой, сделав частью тьмы. – Молись, Уилл – единственная фраза, упавшая в гробовую тишину, как камень в воду – и круги пошли по всему существу Уилла, заставляя дрожать каждую клетку. Уилл не расслышал. Или сделал вид, что не расслышал. Удар головой об аналой все еще отдавался в висках глухой, пульсирующей болью, мир плыл перед глазами, распадаясь на тысячи свечных огней, что дрожали и множились, словно сам Господь рассыпал звезды у его ног. Он сидел на холодном каменном полу, задрав голову, и смотрел на Ганнибала снизу вверх. Смотрел неотрывно, пытаясь поймать фокус, пытаясь удержать это видение в распадающемся сознании – нагого демона, что явился ему в образе человеческом. Ганнибал ждал. Глаза его впивались в Уилла, прожигали насквозь, обнажали душу, сдирали с нее покров за покровом. В них не было нетерпения. Было только бесконечное, безграничное время – время, что принадлежало только им двоим. – Богу ли мне молиться, – голос Уилла прозвучал хрипло, точно он не пользовался им годы, – иль дьяволу? Гул в голове не стихал, но сквозь него проступало нечто иное – азарт, тот самый опасный огонь, что всегда загорался в нем в присутствии Ганнибала. Он знал, что проиграет. Знал так же верно, как знал, что за этой ночью последует утро. Но в этой игре – грязной, греховной, невозможной – поражение было слаще любой победы. Медленно, очень медленно, Уилл поднялся на колени. Камень впился в кожу острыми краями, но он не почувствовал боли или принял ее как должное, как часть ритуала, как плату за вход. Руки его сложились сами собой – ладонь к ладони, пальцы к пальцам – в древнем молитвенном жесте. Голова склонилась, обнажая затылок и открывая шею, подставляя самое уязвимое тому, кто умел ценить уязвимость превыше всего. Ганнибал смотрел на него сверху вниз. На коленопреклоненного врага. На возлюбленного, что наконец принял свою участь. Уилл усмехнулся. Усмешка вышла кривой, болезненной, но в глазах его, поднятых на Ганнибала, горел все тот же неугасимый огонь. – Главный мой грех – это ты, Ганнибал, – произнес он медленно, смакуя каждое слово, точно вино. – И я готов его искупить. Тишина сгустилась до звона в ушах. Ганнибал склонил голову и смотрел на него, как на редкую, бесценную вещь. – Сможешь ли? – вопрос прозвучал тихо, почти нежно. – Цена слишком высока. Выше, чем ты можешь себе представить. – Смогу, – ответил Уилл, и в голосе его не было сомнений. – А если понадобится – умру ради искупления. Это были последние слова, прозвучавшие в стенах заброшенной церкви. Вернее, последние, которые можно было разобрать. Все, что последовало дальше, было уже не речью, но чем-то иным – языком, что древнее любого наречия, языком, на котором говорили еще до Вавилонской башни, до грехопадения, до изгнания из рая. Тела их прильнули друг к другу – два изможденных, два проклятых тела, и в этом столкновении не было нежности, но была правда. Та самая правда, что открывается только на исповеди, только под пыткой, только на пороге смерти. Губы их вновь слились в поцелуе. В нем смешались кровь и слюна, боль и голод, отчаяние и восторг. Губы Уилла, искусанные им самим в ожидании, в нервном предвкушении, в бессонных ночах, полных кошмаров, раскрылись навстречу, принимая, отдавая и требуя. Ганнибал впился в них с голодом, что копился годами. Вечность, проведенная в поисках идеального, в ожидании совершенного, – и вот оно, здесь, под руками, под губами, такое хрупкое, такое живое, такое его. Он откусил. Не сильно – ровно настолько, чтобы почувствовать, как плоть поддается, как кровь наполняет рот горячей, соленой влагой. Уилл взвыл, не от боли, от неожиданности, от того, как это оказалось правильно, как это оказалось необходимо ему. В ту же секунду руки его обхватили тело Ганнибала, прижимая к себе, впиваясь ногтями в спину, оставляя глубокие, кровоточащие борозды – метки, знаки, свидетельства того, что эта ночь была. Ганнибал отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Уилла. В них плескалась боль, смешанная с чем-то еще — восторгом и благодарностью. – In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, – прошептал он, касаясь окровавленными губами лба Уилла. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. – Аминь, – выдохнул Уилл в ответ. И свечи дрогнули в последний раз, и тени на стенах сомкнулись над ними, погребая под собой все, что было до, и все, что могло бы быть после. Осталась только вечность, только двое, только грех, что стал благодатью. *** Их поцелуй был схваткой, перенесенной в иную плоскость, туда, где кончается плоть и начинается дух, готовый сгореть в адском пламени. Вкус крови – терпкий, древний, как само жертвоприношение – заполнил рот Уилла, смешиваясь с ледяным дыханием Ганнибала. В этом было что-то дочеловеческое, когда боги требовали плоти, а люди платили болью, ибо только боль была достойной монетой для искупления. Ганнибал, почувствовав стальные объятия и жгучую боль от впивающихся ногтей, не отпрянул, напротив, прижался сильнее, почти сокрушая тело Уилла своей тяжестью, своим существом, своей неумолимостью. Он провел языком по соленой от крови и пота коже на разорванной губе – медленно, смакуя, точно причащаясь плотью и кровью агнца, закланного от создания мира. Рука Ганнибала легла на затылок Уилла. Пальцы сжали темные пряди, запрокидывая голову, открывая шею. В этом жесте уже было не насилие, а священнодействие. Так священник запрокидывает голову причащающегося, дабы влить в уста его кровь Христову. – Одержимость, – выдохнул Ганнибал в самые губы Уилла, и голос его был точно гул церковного колокола под сводами собора, – Это не грех, Уилл. Это приговор. И мы уже умерли в тот миг, когда позволили себе эту мысль. Ибо возмездие за грех — смерть. Вместо ответа Уилл рванулся вперед, вкладывая в новое касание губ всю свою злость и отчаяние, всю ту тьму, что копилась в нем, все те кошмары, что он впитывал в себя, как губка, становясь вместилищем чужой боли. Он кусал, терзал, хватал ртом воздух и снова впивался в рот Ганнибала, чувствуя, как их тела – два обреченных силуэта – сталкиваются в безмолвной молитве, которой не было названия, которой нет и не может быть в этом мире. Они упали на пол. Холод камня обжег спину Ганнибала, но жар тела Уилла, нависшего над ним, был нестерпимее. Нестерпимее и желаннее всего, что знал этот мир. – Ради искупления, – прошептал Ганнибал, глядя в эти странные, теряющие фокус глаза напротив. В них плескалась боль, азарт и что-то еще – то, чему Лектер пока не мог подобрать названия, но что чувствовал каждой клеткой своего существа. – Но ты забыл, Уилл, в этом храме нет прощения. Есть только исповедь. Он резко перевернул их, прижимая Уилла лопатками к холодному камню. Губы его скользнули по дрожащему кадыку – маленькой и уязвимой части тела, где бьется жизнь и пульсирует кровь, где можно почувствовать, как душа трепещет на грани ухода. Спустились ниже, к впадине между ключиц, где кожа тоньше всего, где кости подступают к самой поверхности, точно просясь наружу. Багровый след, наливающийся синевой, пульсирующий болью и жизнью – расцвел на груди Уилла, точно стигмат, словно знак избранности, печать, которой Господь отмечает тех, кто Ему принадлежит. Из горла Уилла вырвался не то стон, не то смех. Звук этот метался под сводами церкви, ударялся о стены, отражался от ликов святых и возвращался к ним искаженным, почти нечеловеческим. Он выгнулся под этим жадным ртом, принимая боль, как благословение, как единственно возможную форму любви в этом мире. Реальность плыла. Головокружение от удара, сладость боли, запах ладана и крови – все это смешалось в один пьянящий коктейль, от которого кружилась голова, мутилось сознание, распадалась на части сама ткань бытия. Пальцы Уилла скользнули по спине Ганнибала, находя уже оставленные им самим царапины, и углубили их – провели по коже, раздирая, заставляя кровь проступать алыми бусинами, заставляя хищника шипеть от удовольствия сквозь зубы. Лики святых в свете свечей казались искаженными гримасами. Или они действительно смотрели на них с укором и пониманием, с ужасом и благословением одновременно? Христос в терновом венце, Богоматерь с младенцем, Иоанн Креститель с отрубленной головой на блюде – все они были здесь, все они видели, все они молчали, и в молчании этом было больше смысла, чем в тысячах проповедей. – Я заплачу. Но знаешь, Ганнибал… – он с трудом перевел взгляд на склоненную голову, на эти глаза, что смотрели на него из полумрака, – цена, которую назначаешь ты, всегда оказывается платой за нас обоих. Ганнибал замер. На одно мгновение – краткое, как удар сердца, как последняя мысль перед смертью – время остановилось. Его темные глаза, полные ледяной решимости и безумной нежности, встретились с глазами Уилла. В этом взгляде не было ответа. Не было оправдания. Не было надежды. Было лишь молчаливое признание страшной правды: они оба уже были прокляты. И в этой забытой Богом церкви они не искали спасения, не молились о прощении. Они лишь ставили последнюю печать на своем общем приговоре, скрепляли его кровью и плотью, болью и наслаждением, делая нерасторжимым на века. Не сказав больше ни слова, Ганнибал вновь припал к его телу. Он целовал каждый позвонок, каждое ребро, каждую впадину – благоговейно и жадно, словно священник, совершающий литургию над единственно достойным жертвенником. Он пил его стоны, вбирал в себя его дрожь, превращая тишину заброшенного храма в череду прерывистых вздохов, сдавленных всхлипов и шепота на двоих – той исповеди, которую никто из них не осмелился бы произнести вслух наяву.