Ненавижу тебя!

— Ненавижу тебя, Миха. Сука! Сука! Сука-а-а! Ору в подушку во все горло, задыхаясь от пыли и собственных соплей. Глушитель перьевой не помогает, соседей жалко. Черт! Соседей мне жалко, а себя? А себя нихуя… Ничего не чувствую — ни себя, ни собственное тело, только круговерть в голове и разъедающую ненависть в груди. Бью с размаху кулаком по журнальному столику сбоку от дивана, и гребаная столешница звонко подпрыгивает и отваливается к чертям. Блядь! Надо было закрепить шурупами, да все откладывал, идиот! Бутылка водки с грохотом падает на пол, выплескивая по пути прозрачное содержимое. — Да ебать! — ору с досады уже не в подушку, а прямо в пространство напрочь прокуренной комнаты — ни хрена не чувствую запахи, нос забило наглухо — и подрываюсь за ней, согнувшись пополам и едва не свалившись с дивана. Дорогая, гадина, досадно до чертиков! Не разбилась чудом, спасибо протертому временем и тапками материному подарку — раритетному советскому ковру с вензелями. Спасаю большую часть недопитого. Рад. Как же я, сука, рад этому! Вот только водке и рад. Сейчас, родная, еще немножко пригублю, и должно стать чуточку легче. — Какая же ты сука, Мишка… — Морщась от дерущей горло горечи, остервенело глотаю, продавливаю жидкость в желудок через спазмированный до боли пищевод. Не лезет, но я упертый, как баран. Сегодня я определенно нажрусь в сиську. Даже если придется себя заставить. Иначе просто убьюсь… Как же мне хуево! Из головы не выходят голубые, как чистые, искрящиеся на солнце льдинки, глаза. Миша… Его смех, его морщинки в уголках рта и мягкая ладонь у меня на плече… Вертятся в голове картинки того памятного вечера, как в калейдоскопе. Курим на балконе, смотря в даль и мечтая о несбыточном. О Насте — жене своей — что-то рассказывает, а я только в его глаза и смотрю как идиот — завороженно, глупо улыбаясь. Он думает, что умиляюсь их с женой милым будням, успехам сына в первых попытках смешно бренчать на гитаре и тому, что не смотря на семейные ссоры, дорожит родными. А потом глаза его блекнут, дрожат губы, когда речь заходит о группе… Уже тогда все было из-под палки. Я утешаю. Как умею. И, кажется, умею хорошо. Говорю, что вместе будем всегда и обязательно намутим крутых сольных проектов. Вместе, рука об руку, и без сомнений прорвемся. Мишка снова улыбается, грустно правда, но благодарно, и обниматься лезет. Как всегда. Тактильный до невозможности. А я и не против, только смущаюсь отчего-то. И жарко становится, хотя ночь холодная и ветер забегает на балкон непрошенно… — Сука ты, сука… Актер Большого, — сплевываю в пепельницу и чиркаю спичкой. Сигареты после водки дерут горло еще злее, но мне от этого странным образом легче. Немного, но все же. Как тогда, на балконе. Мы обнимались тогда почему-то долго. Как-то не по-мужски что ли… Мне было неловко, а Мише как будто нормально. Он сопел мне в шею, будто бы даже задремал немного, а я не в силах был отстранить его от себя. Да и… не хотел, если честно. Приятный он, сука, приятный до чертиков. Его сынишке — Сашке — два годика, и от него упорно пахнет детским кремом и чем-то вкусным. Пропах насквозь отцовством. И он горячий. Как печка. Млею и дурею. Да что со мной не так?! Девяносто пятый год. Ебаный. Меня передергивает от одной мысли о нем. Тяну дым сигаретный еще злее, почти с ненавистью. Из глаз слезы рвутся, и я зубы сцепляю до скрежета. Бесит. Бесит, тварь! Я помню тот вечер слишком отчетливо, а лучше бы забыть к чертовой матери! Мы нажрались с Михой в дрова и смотрели «Кошмар на улице Вязов». Ну а что? Он тогда пришел с тяжелого, прости господи, «совещания» с Димоном, лидером группы. Даже домой не зашел — прямиком ко мне. Мне это польстило, конечно. И вроде бы они там все решили. Крови и пота мне стоило убедить упертого Димку пойти на примирение и оставить Миху в группе. Миша… Я чувствовал, что должен постоять за него. Как угодно, готов был Димону и в ноги броситься, умолять, и морду набить, если придется, благо не пришлось в итоге. Уже и не помню как, но все-таки уболтал его. Словами через рот, без кулаков и унижений. Все ногти под мясо сгрыз, пока ждал Мишку. Он пришел ко мне ближе к ночи, понурый, с усталой улыбкой. Коротко бросил с порога: «Все хорошо» и, как у себя дома, поплелся на кухню — шуровать в верхнем шкафчике, где у меня хранились запасы «беленькой». С советских времен еще, почти что раритет. Пили много, пол ночи, вдохновенно и страстно. На экране корчил жуткие рожи Крюгер, а мне было совсем не страшно. Я даже не помню толком, что там происходило в телевизоре. Мы оба ржали как два идиота, и я свалился на него и после продолжил ржать уже на его коленках. Мне было хорошо. Казалось, что все дурное теперь позади, а впереди только лучшее, светлое и доброе. Я помню до сих пор его расслабленную пьяную улыбку и звонкий, чуть хрипловатый смех. В животе точно солнышком припекало, и я, пьяный дурак, даже не понял, что произошло. Я возбудился. Блядь! Да-да, как конченая блядь. И мне, сука, не было стыдно. У меня выпала из моментально затрясшихся от волнения рук бутылка. Я подорвался, чтобы поднять ее с пола. Вот прямо как сегодня. И Мишка тоже. Мы столкнулись нелепо, по пьяной лавочке не сориентировавшись в пространстве, и оба свалились на пол. Он подо мной, я сверху. Немая сцена, шок-контент. В считанных сантиметрах от моего его лицо — улыбающееся, нахальное, с чертями в хитро прищуренных глазах. Он хохотал, неотрывно, с вызовом глядя мне прямо в глаза, и я ощутил себя залипшей в меду мухой. Глупо и нелепо. Осоловелый, пьяный взгляд Миши почему-то показался мне блядским и чертовски манким, а губы горячими… Я уже не отдавал себе отчета в том, что мой член бесстыдно упирался в его бедро, а ему хоть бы что. Улыбался, дышал рвано и жарко, и я сошел с ума… — Су-у-ука! — рычу, сминая зубами сигарету, и меня тошнит. От самого себя и своей позорной слабости и зависимости… Мы целовались как одержимые. Никогда в жизни я не кусал никому губы, не вылизывал ошалело языком зубы и не задыхался от безумного, зудящего в груди, в голове, в животе, даже на кончиках пальцев удовольствия. Истеричного, больного, острого. Я сгребал Мишку в охапку, сминал его щеки ладонями, зарывался пальцами в волосы, ощущая, как ерзает он весь, точно шарнирный, подо мной, и я готов был его выебать прямо здесь и сейчас, но… Я так и не понял, сделал ли он это специально или на самом деле его начало мутить от водки. Он скинул меня с себя рывком, и я больно ударился лбом об ножку стула. Пока тер ладонью ушибленное место, он уже сбежал и вовсю звонко блевал в туалете. Это меня остудило. Мы так и не поговорили после этого. Несколько ночей я почти не спал, дни смешались с ночами в мутную болотную жижу. Я не понимал, а точнее, не хотел понимать, что со мной происходит. Миша не приходил на базу, потому что Димка не приглашал. Тот лишь болтал о чем-то наедине с другом-басистом в соседней комнатушке. Я не лез. Я как идиот им верил. И как идиот боялся позвонить Михе. Позвонил в итоге он сам. Как ни в чем ни бывало. Простой, как пять копеек. Или делал вид, что простой… Я только теперь понял, что этот говнюк просто играл. Ему целоваться нравится в принципе. И плевать, с кем. С бабами, с мужиками, в щеку, взасос с языком — да как угодно. Даже если у мужика при этом член стоит колом. Он не против. Ему нормально. Ему просто нравится. Целоваться, тереться, извиваться ужом и балдеть как шлюха… — А ты, Миха, и правда шлюха. И не только в этом смысле, — сминая опустевшую пачку сигарет и зло отшвыривая ее в дальний угол осиротевшей без Миши комнаты, шиплю сквозь зубы. Водка нихуя не помогает — у меня в груди огнем горит ненависть и дикая, тупая любовь… Посмотри теперь, что сделали со мной Две сестры твои — любовь и боль… Он бодрился, когда узнал, что в группу берут другого вокалиста на место Мишки. Едва ли в грудь себя кулаком не бил, мол, не пропаду, такого с руками оторвут, а сам едва не плакал. Тоже игра? Или в самом деле? Да хуй его знает. Главное то, что я не выдержал. Обнимал его так, будто хотел уберечь от всего мира. Без его солнечной улыбки этот самый мир терял краски. То была не страсть. Я тогда четко понял, что люблю его. Люблю как дурак. И я пошел на заклание. Не жалел себя — мне было плевать на все, на весь мир, перед глазами были только мокрые Мишкины глаза и упрямо скривившиеся губы. Не дрогнул, когда сказал Димону прямо и однозначно, что без друга играть в группе не буду. Тот усмехнулся и покрутил пальцем у виска. Я смотрел на него зло и решительно. На прощение он сказал лишь одно: «Ну раз решил, будь по-твоему. Здорово же он тебя окрутил…» И печально вздохнул. Он не хотел меня отпускать, но знал, чувствовал, понимал, что бесполезно. Я тогда уже совсем пропал… — Дурачка нашел. Удобного. Знал, что всегда можно использовать. — Горько всхлипываю, и рюмка вдребезги разбивается о стол. Алые капли сквозь пелену слез на глазах растекаются рваными разводами в луже водки, и мне боль в ладони приятна… Приятнее, чем Мишкина безразличная, чужая улыбка в тот проклятый день. — А как же я, Мих? — У меня в голове шум, пустота и тупость мерзкая, руки холодные и липкие, смотрю на друга и не узнаю совсем… Куда пропал тот, мой, с солнечными лучиками возле ясных глаз от любимой улыбки? — Серег, пойми, ну не могу я отказаться вернуться, — вкрадчиво, с какой-то снисходительной, натянутой улыбочкой, от которой меня мутит и едва не выворачивает наизнанку, растягивает слова Мишка, спокойно глядя мне в глаза и тихонько похлопывая по плечу. Ободрительно? — У меня жена, дети. Сашке надо гитару покупать в музыкалку… — А мне куда идти? С кем играть? — Я ошарашен, и ноги немеют. Будто проваливаюсь куда-то между мирами, попутно ощущая, как он методично возводит между нами бетонную стену. — Серег, ты талантище, — какая отвратительно-приторная игра! — Не пропадешь. Ты как пирожки горячие на вокзале — нарасхват. Улыбка… Во все зубы. Которые мне до одури хочется выбить нахуй. Стискиваю кулаки, сердце стучит как молот по наковальне, в голову жар бьет. Вот сейчас, секунда, две, три… — Серег, я тебя так люблю, — хватает меня за щеки Миша и прижимается лбом к моему лбу. — Обидно за тебя пиздец как. Дружище… Ты прости меня. Ладно? У меня кулаки разжимаются моментально. Против воли. Я все еще злюсь, а тело как вареное. Сука! Поцелуй ты меня сейчас, и я сдамся. Ну, поцелуй же, прошу, молю! На прощание. Я ведь больше не увижу, как ты срываешь овации зала, с любовью гладя тебе в спину. Больше не смогу пригласить тебя домой, чтобы лежать потом рядом, слушая твое мерное сопение и наслаждаясь бессонницей наедине с тобой. Просто не смогу больше, потому что больно. Ебать, как больно! Просто поцелуй сейчас. Пожалуйста… — У нас завтра концерт, надо готовиться, тексты вспомнить. Не сердись только. Мне правда деньги нужны, Серег. Ладно? Ну все, давай. Мои губы обжигает его поцелуй. Такой несущественный, скорый, ничего не значащий и колючий, будто снежинкой обожгло и пропало все… Показалось или взаправду? Темнота в подъезде, шаги по плитке все тише, ты растворился в этой холодной темноте, скрипнул лифт. — Шлюха… Смысла нет в потоке слов, В потоке горьких слёз, Смысла нет венчать печаль С печалью, Нет… Больше никогда, ни за что, ничего общего, чужой, конец. Ты умер для меня.

***

Звонок через года, поднимаю трубку спросонья, зеваю, пошатываюсь, жмурясь от солнышка в окне. Даша, мой пушистый комочек счастья, трется об ноги, и я посмеиваюсь, глядя на нее заспанно. — Алло. — Серега, привет! — меня пронзает голос, и разом мир стекает по стенке напротив… — У меня к тебе супер-вупер предложение. Давай запишем вместе сольничек, ну, как тебе? Выстрелит, зуб даю. Твои сумасшедшие идеи, мой голос — все будет круто, я тебе говорю. Ну, соглашайся! Мишка… Снова ты, и снова у меня подпрыгивает к горлу сердце. Как ни в чем ни бывало — бодр и свеж, а у меня в глазах мокро… Мишка… Как же я тебя ненавижу!