Dear Viktor, dear silk

На тёмной ладони пудровый цвет смотрится нежно — органично. На хвойном запахе нежный флёр скользит равновесием — прекрасно подобранным ансамблем. Талия в руках тонкая, девушка — нежная и трепетная. Джейс склоняется, заводя руку за поясницу, Джейс склоняется, Джейс нежно обхватывает мозолистой ладонью нежную девичью руку — целует. Упирается большим пальцем о тыльную сторону, касается только своего большого пальца — соблюсти приличия. Поцелуи в ладонь не предполагают контакт, поцелуи в ладонь не являются причиной скандала — а Джейса Химена воспитала хорошо. Джейс знает, на сколько градусов он должен наклониться, Джейс знает, насколько высоко он может расположить свою ладонь в танце — на уровне лопаток. Джейс знает, как стоит кружить; Джейс знает, как нужно поддерживать партнёршу, чтобы она заливалась румянцем, чтобы она лепетала что-то о том, что очень рада познакомиться с изобретателем хекстека; чтобы она стреляла изящно подкрашенными глазами, желая узнать побольше о таком явлении, как магия, желая узнать побольше того, кто её приручил. И Джейс бы тоже — хотел. Узнать, что такое магия, узнать о том, кто сыграл большую роль в разработке формул — о том, кто смог обличить аркейн в цифры. О том, кто отказался присутствовать на этом приёме, о том, к чьему присутствию Джейс стремится прямо сейчас. Но на лице, — улыбке, — его мысли не отражаются. Джейс слишком быстро научился лицемерить — и ему это не нравится. Ему многое не нравится, но он учтиво кружит дочь одного из спонсоров в вальсе; он ощущает, как ноги цепляются за широкий шлейф её платья — привычно. Привычно, привычно, так привычно за столь много лет — и скучно. Ведь место Джейса не здесь: белое его ощущается не более, чем выделение. Белая ворона, звезда вечера — есть ли разница? Есть ли смысл от этих мероприятий, когда время могло бы быть проведено более продуктивно? Джейс не знает. Он встречается глазами с Хеймердингером, он салютует Мэл Медарде бокалом, он разговаривает с Кассандрой Кирамман, он ловит на балконе Кейтлин и заставляет ловить её барышень, что намеренно падают в обморок перед лицом Джейса. Высший свет полон лицемерия — Джейсу это не нравится. Он сам теперь тоже полон лицемерия — и ему это тоже не нравится. Джейс не узнаёт себя: казалось бы, стал лучше. Одевается лучше, ухаживает больше, вникает во все тонкости — но лишь отдаляется. От чего? От чего-то важного, своего — спрятанного так, что даже Джейс не знает, что это. Лишь ощущает — и ощущение то ему не нравится. Не нравится чувствовать на себе запах румян, не нравится чувствовать множество сладких ароматов, не нравится раз за разом склоняться в поклоне, выслушивая лепет тех, кто не разбирается в его разработках и даже не хочет разобраться — просто желает ворваться в жизнь Джейса. Но жизнь Джейса полна: магии, необходимых взаимодействий и взаимоотношений. Джейс не испытывает нужды, но испытывает какое-то детское, горькое разочарование от того, что ему необходимо сделать. Вовсе не так представлял он укрощение магии — не в светских выходах, не в лживых уверениях и обещаниях. Зато высший свет в своей двуличной натуре не разочаровал — Джейс видит. Джейс слышит шепотки, Джейс чувствует, как его фигура буквально пронизана взглядами и алчными намерениями. Джейс слегка сильнее, чем надо, сжимает нежную руку своей партнёрши. Девушка мила, девушка очаровательна, но в её глазах до болезненной досады нет блеска понимания или того истинного, пылкого желания познать. Возможно, желания там и есть — но пустые, такие глупые. Возможно, Джейс преувеличивает; возможно, ему и не стоит кого-то называть пустым и поверхностным просто из-за желания устроить свою жизнь по тем взглядам, что привиты с детства, но Джейс… будто бы ощущает, как его рука становится липкой, как её тянет в сторону, на дно, с каждым часом, что проводит здесь. Джейс чувствует, как он и сам становится пустым — раздавая эти улыбки, источая лживые слова. Он, кажется, вынужден — точно так же, как и эта девушка; точно так же, как и Кейтлин, отвергающая приглашение на танец в другой стороне. Джейс выдыхает — и, кажется, не может вдохнуть. Ему нужен свежий воздух — и он вновь целует ладонь партнёрши на прощанье, он вырывается — на балкон, на балкон. Воздух холоден, воздух освежает — выветривает сладковатый запах. Поздняя весна коварна, поздняя весна встречает нежностью ночей — приятно. Проветривает мысли. Когда Джейс возвращается, ничего не меняется; ничего не произошло — тяжёлый лоск роскоши, слепящие люстры, сверкающие украшения и всевозможные наряды. Люди. Людское море, приливы разговоров — то же самое. Красное в кутерьме одежд. Джейс бы и не обратил внимание, не обратил — если бы взгляд не зацепился за знакомый оттенок. Джейс бы ничего и не понял, не понял — просто прошел бы мимо. Если бы смог. Ничего не изменилось; тот же бальный зал, то же дорогое игристое. Ничего не изменилось — тот же приём, спёртый воздух. Но дышать стало труднее — и одновременно легче. Голова стала так прекрасно, отчаянно пуста, глаза — прицеплённые к этому красному. Джейс слышал, что в какой-то далёкой стране есть традиционные игры — с быками и красной тканью. Джейс чувствует себя этим быком — но не в ярости, а в невозможности оторвать свой взгляд. Своё внимание. Тонкие, белые пальцы, крепко обхватывающие рукоять трости; узкая кисть на мягкой ткани обивки и закатанные рукава рубашки. Закатанные рукава — на официальном приёме; закатанные рукава дорогой, шёлковой рубашки, которая стоит столько же, сколько полугодовая зарплата скромных учёных. Только один человек может быть настолько вхож в светские круги и может позволить себе нечто подобное — вопиющее нарушение этикета, небрежность, что скрывает за собой насмешку. Только один человек настолько презрителен к условностям и настолько важен, что ему вынуждены прощать и не выкидывать его из светского общества — даже если подвергают остракизму. Но? Но? Ему на это плевать, он всё ещё щурится драгоценным янтарём глаз, самим своим существованием бросая вызов всему Пилтоверу. Блистая на приёме. О, выходец из Зауна, что пробился в высшие слои; что пробивается и дальше, что набивается в сосоздатели хекстека — высокомерный выскочка, разве Виктора могут любить в кругах знати? Разве Виктор может быть желанным гостем? Раньше был помощником Хеймердингера — под его защитой, под его опекой, его представителем и лицом. С Советником-основателем не шутят, и с Виктором, его представителем, тоже не имеют права. Как бы презрительно ни отзывались о нём и как бы ни шипели, но необходимое помощнику декана уважение показывали — просто иного выбора не было, ведь Виктор слишком часто выступал от имени декана, был при исполнении. Отказаться от официального запроса Советника? Ну-ну. И Джейс знал: Виктору никогда не нравилось выходить в свет. А когда приходилось? Он изощрялся — изящно издевался над социальными условностями. Чтобы понять его насмешки, нужно обладать определённым уровнем интеллекта — и только этим Виктор являет собой ещё одно очередное издевательство. Над Пилтовером, над снобизмом, над Д ж е й с о м. Потому что Виктора здесь быть не должно. Потому что Виктор не хотел приходить, потому что Виктор не может быть т а к и м. Шёлк смят — а около колен красная лента. Красная лента. Красная лента. Тонкая, нежная, и Джейс хочет тут же подхватить её пальцами. Взгляд невольно скользит ниже — к сероватым штанам. Они узкие, но скрывают под собой ортез; Джейс знает, Джейс сам его проектировал, сам его регулировал под ногу Виктора. Джейс знает — должна быть конструкция на коже, должна быть конструкция над кожей, Виктор… Виктор в длинных носках? В компрессионных чулках? Джейс сглатывает, выдыхая и растирая между пальцами свое волнение. Как странно: ему в голову ударил алкоголь? Стало жарко, собственная рубашка прилипает к коже. — Ви-... — Джейс не договаривает. Не успевает позвать, не успевает сказать, потому что на него оборачиваются. Оборачиваются — ледяной взгляд, обжигающий цвет виски — тёмного, тёмного. Кажется, Джейс пьян; кажется, Джейс от каждого взмаха подкрашенных ресниц становится лишь более безмозглым. Джейс знает этот взгляд — но он им не обжигался. Этот взгляд касался тех, кого Виктор презирал или над кем насмехался, хвалясь своим интеллектом — тех, с кем был вынужден контактировать без своего на то желания. На Джейса пал этот взгляд, а он… он не понимал? Возможно, возможно, растерянный перед таким незнакомым партнёром. Под длинными ресницами — сладкая карамель, острые края которой вспарывают язык. Джейс просто не может говорить, не может продолжить — затыкается лишь под одним взглядом. Под ловким движением руки, которая перемещает трость, под переменой положения — Виктор переносит вес с одной ноги на другую. И его тонкие, длинные ноги в свободных штанинах тоже перемещаются; талия тонкая, талия тонкая, кажется, даже тоньше той, что были у партнёрш Джейса в танцах. Ремень; скользящая по плечам рубашка, кажется, в плечах намного больше. Фигура Виктора — словно изящный, перевёрнутый конус — красиво. Красиво. Математично. Стиснутый ремень, что высвобождается из шлёвок, слегка нахмуренные брови. Так, в лёгком жесте пренебрежения — и румяна на щеках. Румяна, румяна, — Джейс замечал такие у дам. Тонкие черные линии от уголков глаз — Джейс режется об эту остроту, Джейс утешается нежностью трепетных кудрей. У Виктора… они всегда были такими? Виктор всегда был таким бритвенно-острым, приправленный нежными завитками? С лентой на шее. С лентой на шее. С лентой, что обвязана вокруг шеи, что стекает по телу, минуя воротник. Воротник вообще не выполняет свои функции — нежный, трепетный вырез. Джейс замечает родинку, — там, там, у самого края, — и Джейс не может оторвать взгляд. Джейс не может не сглотнуть, распахивая глаза. — Прерывать чужой разговор невежливо, Джейс. Я найду тебя, когда освобожусь. И Виктор о т в о р а ч и в а е т с я. Не обращает внимания на Джейса — а Джейс обращает. Обращает, обращает, обращает, почему-то так глупо складывая брови домиком, слегка приоткрывает губы, удивленно смотря. На спину, на линию плеч, что слегка смещена из-за такой рубашки, на нежность силуэта. На ремень, стискивающий талию, на ягодицы, что облеплены небрежной тканью. Джейс не может дышать, а ещё его покрывает удушливая волна стыда. От того, как он стоит, как истукан. От того, что Виктор ему о т к а з а л. Предпочёл общаться с кем-то другим, предпочёл отказать Джейсу в доступе к его прекрасному, бесподобному лицу — а ведь Джейс не всё рассмотрел. Не смог насытиться — потеря. Какая потеря. Жаркий румянец затапливает лицо Джейса — а он и не замечает. Он и не понимает, ведь отныне — он всего лишь тот, кто ожидает Виктора. Того, что его партнёр освободится — не так ли? Ведь Виктор з а н я т — разговором. Почему-то не с Джейсом. Почему-то не к Джейсу он пришёл т а к и м. Обманул его — обманул? Обманул… Сказал, что его не будет, сказал, что не захочет, сказал… а сам? Сам? Почему же он здесь, почему же он в той одежде, которую Джейс никогда не видел? Джейс бы ему подарил такое, о, конечно, Джейс бы с радостью сам всё оплатил, если бы знал, но он не знает. Виктор отказал ему в приглашении — так с кем же пришёл теперь? Для кого же это всё? Джейс бы… Джейс бы сам подбирал ткань, сам бы подобрал крой, Джейс был бы счастлив, если бы Виктор согласился пойти с ним. Но Виктор не соглашался. Виктор опоздал на вечер, Виктор… Виктор, Виктор, Виктор. Виктор разговаривает со многими. Его знают — по имени, по прошлой должности, по характеру — не каждый здоровается с ним в ответ. Но Виктору есть что на это сказать — и как сказать. Добавить въедливое «как сооткрыватель хестека», перебивая людей, когда они обращаются к Джейсу и игнорируют его. Виктор словно рассекает толпу собой — острый нож, стилет в умелых руках, перед которым никто не может быть равнодушным. И Джейс — тоже; ведь с его плеч словно бы лёгким касанием руки скатывается усталость, словно бы именно Виктор сейчас берёт на себя тяжёлую ношу социальных взаимодействий. У Виктора это получается лучше — у Виктора красивые руки. Ими он Джейса не касается, лишь метафорически. Зато Виктор может выразительно смотреть, Виктор может обжигать своим пренебрежением, завёрнутым в оболочку вежливости — Джейс так не умеет. Джейс восхищённо смотрит на партнёра, которого совсем не узнаёт — и знает, кажется, всю жизнь. Всю жизнь, всю жизнь, которая, кажется, была так пуста без Виктора и так бессмысленна. И Джейс не может не раскрыть глаза — расширить зрачки. Увидеть завитки Виктора, что отливают медью на свету — красиво, красиво. Подать бокал с вином — увидеть, как тонкие пальцы обхватывают ножку бокала. Вино красное — как рубашка Виктора. Как герб семейства Талис. Как щёки Джейса. Джейс путается в своих ногах, Джейс не может отвести взгляда от изящного кадыка, прикрытого лентой. Лента обхватывает шею Виктора, пролегает по всему его телу, очерчивая тонкий стан. Кажется, всего Виктора можно обхватить одной рукой. Кажется, Джейс видит родинку Виктора — там, за рубашкой. Нежная, нежная, она выглядывает из-за расстёгнутой рубашки — почти полностью видна. Джейс бы себе такого не позволил, Джейс в белом, золотом и красном — праздничный наряд. А Виктор? Виктор может себе это позволить, Виктор может пренебрегать светскими нормами. Виктор может оголяться — а Джейс… Джейс может смотреть на родинку. На едва видимый сосок, что виден со стороны Джейса: о, ведь Виктор остановился на лестнице. Ведь Виктор так манерно, так манерно обхватил свою трость. Тонкие лодыжки скрещены, правая выступает вперед, а само тело слегка повёрнуто в сторону зала. На Викторе отпечаток презрения — и взгляд его, равнодушный, высокомерный, обращается в сторону зала. В сторону людей, что находятся там — а Джейс смотрит на Виктора. На Виктора. На широкие рукава рубашки, на нежные, воздушные складки — дорогой шёлк. Дорогой Виктор в дорогом шёлке. Виктору ничего не нужно, чтобы привлекать всеобщее внимание — внимание Джейса. Простая рубашка (алая, алая, как кровь, что прилила к щекам Джейса), простые штаны, ремень и повязка на шею. Тонкие кисти, длинные пальцы, белоснежная кожа; россыпь нежных родинок, к которым так и тянется взгляд. Джейс.… Джейс просто не понимает, почему у него такие мысли. Джейс просто не понимает, почему он раньше не видел ничего из этого, Джейс не понимает… Как Виктор может быть таким красивым. К р а с и в ы м. Всего лишь рубашка, всего лишь ремень и лента — никаких украшений. Минимализм. Аристократическое презрение на лице, тень от завитков, тень от ресниц. Чёрные. Чёрные, подчёркнутые, п о д к р а ш е н н ы е. Стрелки, ужасающе привлекательные стрелки, острые — как Виктор. Как скулы Виктора, как черты лица Виктора; о них можно порезаться. На них можно напороться — и Джейс с удовольствием позволил бы этой остроте разрезать его. На мелкие, мелкие несчастные кусочки, которые остались бы вечно впаянными в Виктора. В тонкость его рук, в язвительность слов и вытянутость уголков глаз. Такой Виктор, подчеркнувший всего себя с помощью всего ничего — изумителен. Восхитителен. Джейс не может оторваться — и смотрит, смотрит. Склоняется к ушку Виктора. Не может произнести ничего сразу, ведь горло пересохло — Джейс облизывает губы. Ведёт плечами, шумно дыша, и начинает шептать. Влажно, склоняясь непозволительно близко к Виктору — к своему партнёру. Ощущая его аромат. Фруктово-пряный, сладкий и резкий — как Виктор. Сладкий и резкий. Лимон, яблоко — движение кадыка под лентой, когда Виктор отпивает из своего бокала. Цветы, слива — красный цвет остается на губах Виктора. У Джейса тоже будет такой, если он будет пить из бокала — но у Виктора вкусней. С Виктора вкусней — иначе же быть не может? Мускус, кедр — резкое движение губ. Раздражённый хмык — а Джейс заворожён движением родинки у губы. Виктором. — Кто тебя так вывел? — голос Джейса вкрадчивый. Тихий. Виктор практически может чувствовать своим плечом тепло груди Джейса — и позволяет себе слегка откинуться назад. Немного, немного, вальяжно. Приподнимая бокал. Щурясь чуть больше, не скрывая приподнятую бровь. — И на сборище этих снобистских аристократов ты променял время в лаборатории? — Джейс вздрагивает. Будто бы ему нанесли удар, будто бы он не ожидал. И Джейс распахивает глаза, находит в насмешливом взгляде Виктора своё растерянное, глупое отражение. И Джейс не может не ответить. — Ты нарисовал стрелки? Виктор удивлённо раскрывает глаза — и, кажется, это его детское, даже наивное удивление — первая естественная эмоция за весь вечер. Джейс впитывает её с восторгом — восторгом, восторгом, который отражается в нём. В его действиях, в том, что Джейс экспрессивно хватается за бокал Виктора, чтобы отодвинуть его, и Виктор…. Виктор позволяет. Опирается о Джейса больше, влажно выдыхая и окидывая взглядом зал вновь — словно упиваясь происходящим. Вниманием. Тем, что на них кидают взгляды, тем, что он рядом с Человеком Прогресса. Всё это было не зря. Не зря под рубашкой ослабленный корсет, а завтра Виктор будет изнемогать от большей боли; не зря Виктор хромал в пилтоверских магазинах, подбирая себе под презрительными взглядами одежду, которая скроет и корсет, и ортез. Виктор не знал домов моды, Виктор не разбирался в портных, Виктор… просто пытался. Отыскать, найти, надеть — красивое. Быть красивым. Виктор умел выглядеть представительно, умел накладывать на себя пилтоверский лоск — обязывала жизнь в Пилтовере, обязывала должность. Хеймердингеру до многого не было дела, но свой собственный имидж, — а равно имидж помощника и поро (они примерно в одной категории, просто поро любят больше), — он не запускал. Виктор научился выглядеть так, что ни у кого из элит к его профессионализму не возникнет вопросов, но? Но? Что если, ему выглядеть не строгим учёным, а сногсшибательным пилтоверским щёголем? Виктор этого не умел — но пытался. Искал одежду, подбирал оттенки — красный, красный, как герб, как флаг его готовности к бою, как его отчаяние — Виктор старался. Виктор никогда не думал, что в приоритете его трат будет столь большая сумма для покупки одежды — но она была. Виктор никогда не думал, что с одеждой — с лентой — он купит и косметику. Небольшой, не самый дорогой набор — по меркам Пилтовера. По меркам Виктора? Бесполезная трата; но он, наверное, впервые в жизни охвачен желанием сделать своё искалеченное, несовершенное тело красивым. Виктор краситься не умел — видел, как это делают. Сам — нет. Но старался. Долго, долго принимал душ, чтобы распарить кожу. Кажется, это называется открыть поры? Виктор честно не знакомился с техникой нанесения макияжа, и это для него удивительно — не подходить к делу столь скрупулёзно. Не высчитывать формулы, не чертить лучший угол — просто делать. Просто стоять перед зеркалом, смотря на несуразного себя — по бледному лицу стекает вода. Виктор сушит волосы, оставляет их в полотенце, чтобы они не высохли так скоро, Виктор… это полотенце снимает. Он подходит к своей постели, на которой уже давно разложена и разглажена одежда. Ортез сегодня натягивается очень медленно, но до него — чулки. Длинные, тёплые, компрессионные, которые облегают его ногу, которые обрамлены по краям нежным чёрным кружевом, которые Виктор купил давным давно в неизвестном для себя порыве. Хотя бы что-то в его внешности сделать красивым — редкое, редкое желание. Рядом с Джейсом оно возникает чаще — Виктор ловит себя на мыслях. А ещё ловит на себе взгляды Джейса. Долгие, долгие, изучающие, жаждущие. Их Виктор не понимал, перед ними Виктор был растерян — и перед Джейсом тоже. Перед его молчанием, перед напряжённой, иногда звенящей тишиной, что не имеет за собой продолжения. В эти моменты, когда их взгляды пересекались, когда оба застывали, как натянутые струны, Виктору хотелось кричать — крушить, крушить, дёргать Джейса за воротник, чтобы заглянуть в глаза, чтобы заглянуть дальше, больше — узнать, что, чёрт возьми, происходит. Почему так происходит, почему Джейс… так выразителен в жестах, но так молчалив в действиях и словах. Почему Джейс всегда с неловкой улыбкой первым прерывал подобное противостояние, почему Джейс уводил взгляд с неловкой улыбкой, заговаривая о чём-то другом. А потом — смотрел. С н о в а. Раз за разом, ничего не делая, никак не реагируя. Б у д о р а ж а, воодушевляя и раздражая. Виктор и сейчас раздражённо дёргает плечом, слишком резко отпуская конец чулок — по коже расходится шлепок. Но Виктору плевать, Виктор фыркает себе под нос, сдувая подсохшую прядь волос. Они вьются, но этого недостаточно; и Виктор… Виктор старается. Виктор облачается в рубашку — словно в неизбежность. Словно вызов, что он бросил самому себе. Виктор смотрится в зеркало — оно старое, как и туалетный столик вместе с ним. Раньше здесь жила женщина, вероятно, раз такой комод и остался, раз даже видно, что лежит на кровати с этого зеркала — но неважно. Виктор медленно расстёгивает верхние пуговицы рубашки, всё ниже и ниже, приглаживает пальцами воротник. В тонких пальцах Виктора алая, в тон рубашки, шёлковая лента — она оборачивается на шее. Обхватывает, скользит вниз длинными концами — как ошейник с поводком. Как красное Джейса Талиса — иллюзия. Что Виктор принадлежит ему; в тон трости и ортеза. Виктор такой смешной в одной рубашке, чулках и ортезе — поэтому он пытается отвести взгляд от зеркала, одеться до конца. Шёлк быстро идёт складками, но здесь Виктор уже не волен — застёгивает ремень на штанах — так глупо, так глупо. Его часть минует шлёвку на штанах, не может поместиться как следует, выходит своим несуразным концом. И сам Виктор кажется во всей своей попытке впечатлить Джейса — несуразным. Неуверенным. Для неуверенного человека Виктор слишком вдумчиво подходит к своему облачению и вещам, что берёт с собой. У брюк удобные карманы, а шуршание в этом материале не будет заметно — в карманах Виктора поселяется надежда. На будущее, на вечер, на Джейса — может быть? Виктор не загадывает, Виктор лохматит влажные волосы, снова подходя к зеркалу. Виктор — не красился. Но видел. Виктор прикусывает губу, смотря на вещи, расположенные на туалетном столике. Щётка для волос — он берёт её. Он проводит по прядям, ещё влажным, приглаживая их. Он проводит по прядям, смотря на себя в зеркало — и, кажется, не совсем узнаёт. После душа у него слегка румяны щёки — даже лихорадочно. В цвет рубашки, в цвет намерений и смущения — и Виктор тянется к румянам. Их, кажется, надо немного, их, кажется, надо растушевать — и Виктор занимается тем же. Не видит разницы между своим смущением и краснотой румян — но, кажется, хорошо. Кажется, в тон. Румяна на туалетном столике, а перед зеркалом — Виктор. Тени, тёмные, чтобы придать глазам выразительность — ничего такого. Лёгкий мазок на веки, немного под глаза — чтобы круги под глазами казались частью образа и макияжа, а не частью жизни. Стряхнуть с кисти тени, чтобы не взялось слишком много, стряхнуть свои тревоги — сделать мазок. Немного, чтобы бледная кожа подкрасилась, чтобы уголки глаз стали выразительнее, а Виктор… стал хоть каким-то. Другим. Тем, что понравится Джейсу. Тем, что останется собой — но изменится. Руки Виктора слегка дрожат, когда он скользит линией стрелок под глазами — слегка придержать пальцами кожу, оттянуть, чтобы удобнее было формировать линию — получается не сразу. Виктору приходится стирать, Виктору приходится перерисовывать, Виктор пачкает пальцы и ладонь. Карандаш едкий, он оставляет следы на коже, и Виктор морщится, Виктор облизывает большой палец, растирая неверно протянутый конец — размазывает ещё больше. Злится. Злится, злится вновь, раздражённо скрипя зубами. У Виктора есть только вата и пинцет, и Виктор использует их лишь в крайнем случае — стереть весь карандаш с уголка глаз, стереть, чтобы начать заново. Оттянуть кожу, провести линию — ровно. Ровно; это не чертежи, тут и нажим должен быть разный, и приложенная сила, и одинаковые линии с обеих сторон — это сложно. Виктор хмурится, разглядывая себя в зеркало — кажется, что похоже. Кажется, что недурно. Кажется, что уголок правого глаза протянут неверно… Виктор цыкает — но ту же ошибку не повторяет. Теперь пытается стереть, протянуть стрелку снизу вперёд краем указательного пальца — исправить всё одним жестом. Стереть лишнее и протянуть узор — на концах стрелка практически сливается с кожей. Но это смотрится хорошо — и Виктор оставляет. Оттягивает кожу под глазом, чтобы провести чёрным тальком — осторожно выделить глаза и снизу. Уходит мыть руки, забирая с собой тушь. Она старая: у Виктора никогда не было лишних денег, он и косметику себе купить хорошую не смог. Его тушь твёрдая, с щёточкой — её нужно смачивать водой и потом растирать, мешать, чтобы не было комков. Тут целая наука, тут надо нанести их на ресницы до того, как она сама засохнет в своей баночке, тут нужно сделать однородную массу. Виктор узнавал: Виктор, признаться, хотел всё сделать правильно, даже если сам не умел. Поэтому спрашивал — естественно, оправдывая себя научными целями перед девушкой, что продавала косметику — уточнял, как именно и что нужно наносить. Потому что Виктор видел — но только в теории, не более. Практика у него первая — и она не совсем удаётся. Виктор прикусывает губу — и вновь подходит к зеркалу, осторожно держа в руках тушь. Щёточка мягкая, щёточка покрывается чернилами — и Виктор оттягивает верхнее веко, придерживая кожу у бровей — приподнимает ресницы. Красит их, мягко проводя тушью — раз, два. Раз, два. Мазок, мазок — от корней и до кончиков, от внутреннего уголка глаза к другому. Это нетрудно, даже забавно — немного щекотно. Виктор старается не морщиться, Виктор старается держать лицо ровно — и стягивает уже нижние ресницы, придерживая кожу под веками. Так тоже — мягко и щекотно; но стоит пару раз моргнуть, как тушь остаётся следами на коже. Виктор досадливо цыкает — и берётся за щипцы для ресниц (профессиональное их название, при всей его памяти, Виктор не помнит) — они должны зажать ресницы, приподнять их кокетливым веером. Виктор старается, даже не обращая внимание на то, что подсыхающая тушь остаётся на инструменте — но неважно. Надо сжать до того, как застынет, и после — тоже. Внимательно, под самый корень; сильно, но осторожно, чтобы ресниц не лишиться. И то же самое повторить со вторым глазом, выкрашивая ресницы. Оказывается, они такие длинные: Виктор и не знал. И не ведал, каков он, а теперь… кажется, даже сносно. Кажется, когда Виктор промаргивается, протирает кожу под ресницами и снова наносит тени, становится сносно. Красиво. Необычно. Словно бы не Виктор — но одновременно он же. Какой-то другой. Виктор отводит свой взгляд — с лёгким смущением расчёсывает маленькой щёточкой брови, как советовала девушка из косметического, пытается всё привести в порядок. Уместить хорошо. Прикусывает губу и начинается, наверное, самое сложное? То, что он никогда даже не думал пробовать или делать. В руках небольшая бутылочка — вязкий гель. Виктор знает, что он хорошо показывает свой эффект, Виктор знает, что таким пользуется Джейс — и решает использовать сам. Он втирает его в волосы, зажимает подушечками пальцев кончики — и берёт горячие щипцы. У Виктора волосы не такие длинные, ему нужно раз за разом по-всякому поворачивать голову, чтобы суметь достичь нужного эффекта. Намотать короткие пряди, сжать, завивая — и так раз за разом. Не обращая внимания на излишнюю температуру, не обращая внимания на то, что он, возможно, передержал; на то, что пахнет жжёными волосами. Они ведь были влажные, они ведь теперь покрыты и гелем — и Виктор… завивается. Его волосы и так кудрявые, но теперь — сильнее. Ведь, кажется, это ему идёт; кажется, что Джейс засматривался — а Виктор делает всё, чтобы Джейс не смог отвести от него взгляда. Чтобы не только смотрел. Виктор раз за разом наматывает на щипцы волосы — делает красивые локоны. Они и смотрятся хорошо — и Виктор себя не узнаёт. Свой образ; свою растерянность, что отражается в глазах. Финальные штрихи заставляют его краснеть — румянец пробивается из-за румян, покрывает его лицо — и Виктор выдыхает. Раскрывает губы, чтобы коснуться их бальзамом — блеском. Его когда-то очень давно подарил Джейс, когда заметил, как Виктор часто кусает свои губы, как часто они ранены — подарил бальзам. Для губ — от Джейса, для сердца — Джейс. Бальзам почти бесцветный, он только заставляет губы слегка блестеть — красиво. Виктор проводит влажной ватой над губой, чтобы ничего не выходило за линии, Виктор наносит на запястья духи. Дорогой аромат, изысканный флакон — Виктор не смог бы позволить себе что-то такое, даже если бы копил всю жизнь. Подарок советницы Медарды — их покровительницы. Мэл Медарда говорила, приподнимая тонкую бровь и размыкая накрашенные чистым золотом губы: Мэл Медарда считала, что основатели хекстека должны выглядеть презентабельно. Джейс её влиянию поддавался, Виктор — не совсем. И получил однажды такой презент — видимо, чтобы скрыть запах помойной крысы. Виктор из Зауна, Виктор часто получает такие комментарии. Виктор из Зауна — и Виктор умеет пользоваться всем, что у него есть. В том числе и духами, что подарены ему в насмешку; по капле на запястье, пшикнуть в волосы, оставить след запаха на ключицах. Виктор — готов; Виктор взял с собой всё необходимое, Виктор взял с собой все свои надежды — и вещи, что эти надежды помогут оправдать. Свет в комнате затухает — Виктор может заметить своё отражение в зеркале. Свет в комнате затухает — и из неё выходит кто-то другой. Уверенный в себе. Виктор, облачившийся в своё парадное одеяние; Виктор, что для Джейса прекраснее нежных дам, объятых дорогими тканями и увешанных нитями жемчуга. В Викторе нет ничего такого — лишь он сам. Лишь чистое, резкое лицо, лишь рубашка и брюки — ничего более. Не пилтоверская элита, не аристократ, без единой брошки или золотой вставки — тот, кому не место в таких кругах. Тот, кто сияет сегодня больше всех — и Джейс не может не склоняться ближе. Улавливать приятные нотки — оберегать Виктора от других. Стоять за его спиной, скользить ревностным взглядом по всем, кто обращает внимание на Виктора. Джейсу, кажется, мерещатся вспышки, но не на том сосредоточено его внимание. Сейчас важное лишь в мыслях о том, что нужно как можно скорее прикрыть Виктора от чужих взглядов, припрятать его только для себя, только для себя. Дождаться его ответа. — Виктор? Джейс зовёт — напоминает о себе. Виктор вздрагивает, будто бы выныривая из своих мыслей, после чего моргает — обращает взгляд своих невозможных глаз на Джейса. Обращает своё внимание на Джейса — как Джейс и жаждал. — Да, у меня стрелки. А ты думал, что я не умею? — Виктор, вообще-то, действительно не умел — но Джейсу не обязательно об этом знать. Джейсу обязательно восхищённо смотреть, но Виктор этого не скажет. Он вообще не будет многословен, он отопьёт из своего бокала вновь — собирая храбрость. По крупицам, по кусочкам, раз за разом — пока чувствует на своей шее горячее дыхание. С Джейсом сложно сосредоточиться, но Виктор справляется. Джейс слегка тушуется — и отводит взгляд, лишая Виктора такого необходимого тепла. — Н-нет, ты просто раньше… так не делал. Тебе идёт… почему решил сейчас? Виктор рассматривает собственное отражение на стенке бокала, Виктор щурится, замечая, как слегка осыпалась тушь, оставаясь тёмными крошками на коже. Тонкое стекло дорогой посуды не способно служить зеркалом, но оно настолько хорошо отполировано, что способно отражать. В Пилтовере всё дорогое, лишь Виктор не вписывается в его концепцию. Но сейчас Виктору на это плевать, сейчас Виктор скользит взглядом от отражения к Джейсу. Джейс подходит этому обществу, Джейс сияет прямо сейчас: даже если растерян, даже если лицо его выражает непонимание вместе с робкой надеждой: Джейс красивый. Джейс смотрит на Виктора, из идеального образа выбивается одна прядь волос, едва ли не касаясь бровей — и Виктору нравится. Виктору даже не нужно поворачиваться для того, чтобы он знал, что ему нравится — а Джейс ждёт ответа. Ждёт Виктора. Нервно перебирает пальцами по бокалу, проводит вперёд этой ладонью, будто бы стараясь укрыть Виктора; вторая рука Джейса робко не достигает талии Виктора — Джейс не смеет. Не смеет касаться, смеет только смотреть, ожидая ответа. Заливаясь румянцем. Виктор решает ответить. Не мучить больше Джейса. И себя. — Потому что хотел привлечь твоё внимание. У меня получилось? Виктор не задаёт вопрос, Виктор уверен в своих словах — потому что Джейс краснеет ещё сильнее. Потому что Джейс склоняется и ещё, ещё, ещё, чтобы опалить дыханием ухо Виктора, чтобы втянуть в себя его запах, чтобы попытаться им насытиться. Порезаться об острые грани, порезаться о прямоту Виктора — прийти от неё в восторг. Джейс, кажется, слишком много выпил — он не может осознать всё происходящее, не может осознать, что прямо сейчас он смотрит на своего партнёра вовсе не как на того, с кем разделяет работу. Мечту. Жизнь. Кажется, это просто следующий этап их взаимоотношений, просто нечто естественное, что должно произойти: сначала всего лишь незнакомцы, после — дорогие коллеги, и позже — партнёры. Рукопожатие-объятия-поцелуи. Естественно, не так ли? И Джейс думает так же — тянется, пальцами зажимая кончик ленты Виктора. Такая нежная ткань. Такой нежный Виктор. — Виктор… — Джейс выдыхает сдавленно. На грани своих возможностей, на грани самого себя, беспомощный перед очарованием, перед той уверенностью, что сквозит в Викторе. Джейс не обращает внимание на то, что глаза его в очередной раз ловят вспышку — неважно, неважно. Имеет значение только одно — один. Виктор. И Виктор едва щурится, окидывая взглядом Джейса, который чуть ли не потирается о плечо партнёра, ластиться к нему. Виктор держит себя в руках больше — и отодвигает пальцы Джейса от себя. Отодвигает Джейса, шепча ему о том, чтобы он вёл себя прилично на людях. Джейс чуть хмурится — и отодвигается. Не смеет даже касаться локтя Виктора, не смеет даже дышать — вне Виктора. Вне Виктора, вне Виктора, вне Виктора — разве можно существовать? Виктор идёт вперёд, рассекает толпу, а Джейс следует за ним. Виктор Джейсу не отвечает, но, кажется, в этом даже нет никакого смысла? Джейс бы ничего и не смог сказать, Джейс сейчас будто бы сам обвязан этой красной лентой — не на шее Виктора, а на шее Джейса. Не украшение Виктора, а поводок Джейса. Виктор протискивается сквозь людей с помощью трости — впереди. Пускай и припадает на одну ногу, пускай и хромает, он — полон уверенности в каждом шаге. Крепче сжимает трость — и Джейс покрывается нежным румянцем, замечая, как тонкие пальцы скользят по рукояти трости. По красному цвету. Перемещаются — взад и вперёд. Взад и вперёд, взад и вперёд, как будто бы гладит. Бред, конечно, ведь так банально неудобно ходить и использовать трость — трость, которую подарил Джейс. Парадная, как говорил Виктор, не выполняющая свои основные функции, но выглядящая благородно и красиво. У Виктора была нормальная, большая, чтобы одна перекладина умещалась под плечом, а вторую можно было обхватить ладонью. Тоже творение Джейса, как и ортез Виктора. Но сейчас ортез не виден, у Виктора достаточно широкие брюки, скрывающие эту поддержку. Брюки. Длинные, стройные ноги, аккуратные стопы. Округлые ягодицы… Джейс снова вспыхивает — отводит взгляд, слегка растерянно смотря на окружение. Они уже подошли к выходу, они уже миновали шумный зал. На таких приемах принято прощаться с хозяевами, но Джейс? Джейс совсем забыл об этом, Джейс забыл, что он должен следить за своей репутацией, забыл, что ему следует строить свой положительный образ. Зато не забыл уложить ладонь на тонкую талию Виктора: отогреть его кожу сквозь шёлк рубашки, пригладить, словно бы примериваясь. Словно бы сжимает, поддерживает — вместе с тростью. Тростью, которую он выковал сам — значит, всё, что поддерживает Виктора, — он сам? Мысль греет, а прохладный воздух вечера — нет. Он охлаждает, он проходится по разгорячённым щекам, слегка снимая смущение. Слегка; потому что улица совсем не тиха, потому что улица полна людей. Репортёров, вспышек — они ослепляют. Они заставляют прижать к себе Виктора ближе, стиснуть пальцы на его тонкой, нежной талии, не замечая даже своих действий. Джейс уже привыкает к публичной жизни, ко вниманию, что ею обусловлено, — но сейчас не может сориентироваться сразу. Возможно, не хочет? Просто не хочет отпускать Виктора, лишь приподнимает свободную руку — не приветствие, но и не отстранение от камер. Нечто среднее; дежурная, вежливая улыбка, склониться к заметно нервничающему Виктору, словно оберегая его — обычно на выходы Джейса реагировали не так ярко. Он сегодня не выступал, он не был главным героем вечера, всего лишь одним из гостей — так что же изменилось? Но гадать долго не приходится: со вспышками, которые Джейс замечает не в первый раз, задаются вопросы. К Джейсу, к Лицу Прогресса, к… Виктору? — Джейс Талис, как вы прокомментируете свой выход в свет вместе со своим спутником? — У Лица Прогресса появилась пара? Сколько ваших фанатов будут разочарованы! Джейс улыбается натянуто, Джейс едва заметно поджимает пальцы рук, будто бы в жесте приветствия. Рука на талии Виктора сжимается сильнее, но нежно, чтобы не нанести вред, чтобы ощутить мягкий корсет, поддерживающий Виктора. Корсет, мягкий корсет, у Виктора корсет; ощущается под рубашкой, ощущается кончиками пальцев, и Джейс хочет провести по его косточкам, Джейс хочет сцеловать следы на коже от корсета. Джейс Талис не отвечает — не провоцирует прессу, не даёт никаких слов, которые могли бы неверно истолковать. Виктор всегда был его партнёром, и это — правда. Все эти годы, не замеченный жужжащими репортёрами, не замеченный пилтоверской элитой — но сейчас сияющий. Ослепляющий, как вспышки камер. — Виктор всегда был моим партнёром. Обозначить принадлежность, сжать пальцы на талии Виктора сильнее, оберегая уже его от внимания, оберегая от вспышек. Виктор непривычен к такому, Виктор теряется, едва заметно поджимая тонкие губы и скользя изящными пальцами по воротнику, сминая его в нервном жесте. Джейс достаточно хорошо знает своего партнера, чтобы сказать, признак каких это эмоций: раздражение и неловкая робость. Джейсу, кажется, плевать на то, что его руку могут заснять на Викторе, важнее прямо сейчас оказать ему поддержку. Отвести от вопросов, от журналистов, которые с большим остервенением начинают задавать вопросы, получив один ответ. Больше они ничего не получат. — Почему вы танцевали с дочерью семейства Хейзел, когда у вас был партнёр? Джейс протискивается через ряды камер и людей, жаждущих ответов; Джейс кидает обеспокоенный взгляд на Виктора, готовый оправдываться, готовый говорить о том, что это не более, чем необходимость для инвестиций, готовый рассказать о том, что если бы Джейс знал, что Виктор посетит приём, он бы даже не думал с кем-то танцевать, он бы провёл всё время с Виктором. Но Виктор не спрашивает, но Виктор даже не смотрит, упираясь взглядом вперёд, куда-то там, за репортёрами, в освещённую улицу, к давно подошедшей карете. Конечно, они уедут на ней, конечно, Джейс не будет заставлять Виктора ходить. Джейс должен поддерживать статус, передвигаться на карете, даже если сам предпочитает после таких вечеров лёгкую прогулку, чтобы освежить голову. Но сейчас Джейс рад: Виктору будет легче. Доехать до дома (чьего? для чего?) и отдохнуть под мерный ход кареты. От назойливых вспышек. — Как долго вы вместе? Что вас связало? Джейс всё ещё не планирует отвечать, но сознание работает так, что ассоциативно подбирает образы. Ответы. Кажется, Джейс знаком с Виктором всю жизнь, кажется, что их связала не только мечта. Виктор спас Джейса — поверив в него. Виктор спас Джейса — заговорив с ним. Кажется, вся жизнь Джейса была тесно переплетена с Виктором — небрежно, словно невидимыми нитями. Не совпадения — судьба. Джейс просовывает руку в шлёвку брюк Виктора, осторожно помогая ему обогнуть особо настойчивых репортёров. Их остро наточенных карандашей и вопросов, адресованных Виктору. — Вы планируете сделать ваши отношения официальными? — Какие планы на будущее вы строите вдвоём? Виктор иронично приподнимает бровь: лицемерие Пилтовера так и сверкает в этих вопросах. Когда он был скромной тенью Джейса в форме Академии, он считался помощником без имени и необходимости упоминания, что бы Джейс ни говорил публично. А стоило Виктору немного больше показать себя? Что же тогда? Тогда элита заинтересовалась, тогда журналисты налетели, словно пчелиный рой. Виктор нервно поджимает губы, пытается оттянуть ворот, хотя он совсем не застёгнут: красная лента немного сползает с шеи, остаётся слегка спавшим украшением на бледной коже, обрамляя ключицы. Джейс не может не бросить на это взгляд, не стиснуть Виктора слегка сильнее, будто бы желая заявить свои права. Невыносимый собственник. Виктору это нравится. — Ваш спутник из неизвестной аристократической закрытой семьи? Он предпочитает оставаться вне внимания публики? Перед Джейсом вновь воскресает образ Виктора, каким он был на вечере: объятый красным шёлком, подчеркнувший свои самые прекрасные черты. Блеск губ, янтарь глаз, притягательность родинок и острота черт. Облегающая одежда, угрожающая трость — Джейс слышал о том, что Виктора называли зауновской диковинкой, хотели попробовать, каково это с выходцем из Зауна — Джейс не вслушивался. Джейс прерывал такие разговоры хмурым видом, резким словом — Джейс считал Виктора жемчужиной. Той, что нужно держать на ладони, восхищаться красотой, восхищаться естественными гранями, естественной шероховатостью. Жемчужины не бывают идеально гладкими, жемчужины — никогда не маленький белый шарик, которыми так любят бахвалиться низшие аристократы, не различающие настоящее украшение от выращенного. Виктор мог бы быть аристократом; о, Виктор бы выглядел потрясающе в этом статусе — органично. Лучше, чем Джейс. Намного. Он потрясающе ироничен, он разбирается в тонкостях взаимоотношений намного лучше Джейса, читает людей тоже много лучше. Он давал так много советов Джейсу, он помогал адаптироваться — постигать кулуары высшего света, который сам Виктор презирал. — Вам комфортно быть объектом интереса прессы в связи с новыми отношениями? Виктору — некомфортно. Виктор дёргает плечом, прислоняется плечом к Джейсу, позволяя укрывать себя от этих неудобных вопросов, от этих неудобных людей. Журналисты полны бестактности, но что ещё ожидалось от них? Остается только прорываться через людей, которые и не желают расступаться; остаётся только буквально прорубать себе путь — и Виктору некомфортно от такого внимания. Жёлтая пресса всё переврёт, но такие новости останутся никем не замеченные, быстро сменятся другими. Остаётся просто переждать, никого из крупных редакций нет — Виктор проверил, насколько мог: выступающие впереди люди из неизвестных изданий. — Почему именно сейчас решили показать вашего спутника общественности? Джейс — не решал. Была бы воля Джейса, он бы вовсе спрятал Виктора, не выпускал бы из лаборатории и дома, чтобы Виктор никого не поражал собой — ведь Джейс уже поражён. Более никто не необходим — лишь Джейсу и нужно впитывать в себя всё великолепие прелести Виктора. Только Джейс и хочет видеть, только Джейс и хочет его познать — никто более. Джейс никогда не решал показывать Виктора, не решал и сам видеть. Решил Виктор. Решил Виктор, буквально у н и ч т о ж и в собой Джейса, решил Виктор, будто бы раскрывая Джейсу глаза. Будто бы проливая на самого себя свет — свет софитов, свет первозданного творения небес. — Планируете представить своего спутника широкой аудитории? — Были ли сомнения перед первым совместным выходом в свет? У Виктора сомнений не было. Была решимость, была нервозность и цель — одна, одна. Достигнутая? Кажется. Судя по тому, как Джейс собственнически смотрел на всех на приёме, судя по тому, как прижимал к себе. Кажется, Виктор постарался на славу — даже слишком. Иначе была бы вся эта возня? Иначе отделывался бы Джейс своей отъебитесь-от-меня-уже улыбкой? Они тренировали её вместе, Виктор помнит, а ещё не может не умиляться — пускай и усталость, и происходящее к этому не располагали. — Повлияли ли новые отношения на вашу работу над хекстеком? Джейс раздражён: тем, что никто до этого не замечал Виктора; что никому, кроме Джейса, не было до Виктора дела. Конечно же отношения на работу над хекстеком не повлияли — прежде всего тем, что без Виктора не было бы ничего другого. Джейса, его мечты, этого вечера и этой ситуации — ничего без Виктора. Джейса без Виктора. Но Джейс сжимает плечо Виктора — нежно, направляя его в сторону кареты, протискиваясь через репортёров и их вопросы; Джейс обязательно прославит не только хекстек, но и Виктора, как его сооткрывателя. — Есть ли планы на совместное участие в мероприятиях или проектах? — Чего вы ожидаете от будущего в связи с обнародованием ваших отношений? Джейс не хочет признания Виктора как своего романтического партнёра. Джейс хочет его в качестве парня, Джейс хочет его — но хочет, чтобы Виктора знали как гениального учёного, а не как придаток к Лицу Прогресса. Джейс резковато дёргает плечом, отодвигая от дверцы кареты одного из репортёров. Джейс, наконец, отпускает Виктора, но только для того, чтобы руками заслонить его от других людей, чтобы открыть дверь — подать руку, пропуская вперёд, помогая подняться по лестнице. Кучер явно не смог протиснуться сквозь прорву народа, что следовала прямиком за ними, и Джейс его не винит — скорее уехать отсюда было бы лучше, чем застрять под оккупацией журналистов. — Появление рядом с вами другого мужчины стало неожиданностью даже для близких друзей? Джейс захлопывает дверь кареты. Не отвечает на вопросы, но вспоминает — как тепло обнимала Виктора Химена, как Кейтлин постоянно справлялась о здоровье Виктора. Как они обе, — и не только они, — радовались, что Джейс нашёл себе такого же человека, как он сам. Нашёл себе партнёра — и даже если они видели, что слово это неосознанно используется Джейсом во всех его смыслах, они не говорили о том Джейсу. Ожидали, пока он осознает сам, пока созреет. А Джейс смотрит на Виктора, расположившегося напротив него. Растрёпанного после этой борьбы с репортёрами, слегка лохматого, бледного и уставшего — сияющего. Улыбающегося ему, Джейсу, словно бы светящегося изнутри чем-то, что Джейс даже не может охарактеризовать. Нежного. Красивого. У кареты плохая звукоизоляция, нет освещения. За каретой всё ещё звучат голоса и вопросы. В карете только Виктор — Виктор, Виктор, Виктор. Нежность и смех. И смеются они оба — заливисто, звонко, пока карета медленно проезжает по мощёной дороге. — Сообщи мой адрес, Джейс. Виктор тихо шепчет — почти неслышно. Почти в губы Джейса. Ведь его затылок обхватили ладонью, ведь пальцами зарылись в пряди, сжимая их, нежно, нежно. Касаясь лбом лба, касаясь носом носа — потираясь. Ласково. Интимнее, чем поцелуй. Чем поцелуй. Смешивать дыхания, упиваться запахом, вжиматься голодно губами в губы. Так жадно, так нуждающе. Виктор пахнет дешёвым вишнёвым блеском для губ, Джейс — дорогим ноксианским вином. Виктор пьянит больше вина — и Джейсу не нужно сдерживать себя. Он давно зависим от Виктора — давно и безвозвратно. Только целовать вновь — робеет. Не в простой карете, не там, где их может увидеть и услышать посторонний; не там, где близость кажется поспешной, необдуманной. Но ведь Джейс всё обдумал — Джейс уверен. Джейс переплетает пальцы с тонкими пальцами Виктора, бесконечно гладит большим пальцем тыльную сторону ладони — смотрит на Виктора. Вновь и вновь. Влюблённо. И только сейчас осознал — какой же глупец. Но Виктор не такой, Виктор — великолепен. И знает, чего желает. Джейса. Так уверенно называет свой адрес, восхитительно решительный — Джейс невольно робеет вновь. Сжимает его тонкие пальцы, приподнимает переплетённые руки и трётся щекой о ладонь Виктора — целует. Целует, целует, вновь и вновь, изливая свою нежность, только так — не иначе. Дотерпеть до дома Виктора. Дотерпеть до Виктора. Дотерпеть до стены, к которой Виктора можно прижать — перед дверью, даже не дожидаясь. Ведь Джейс не может больше терпеть — невыносимый, невыносимый, он языком вылизывает ткань на шее Виктора, оставляя влажный след; он дует на него, с удовольствием рассматривая, как темнеет ткань. Только ткань — пока. Пока не потемнеет кожа под жадными губами Джейса. Но это — потом, потом, когда Виктор позволит, ведь Виктор сжимает пальцами пряди волос Джейса, отстраняя от себя, отталкивая от собственного тела — такого горячего. Очень горячего. Джейс не выдерживает, Джейс вжимается в тонкое тело, дыша в затылок. Джейс ощущает, как по телу Виктора пробегают мурашки, Джейс мешает Виктору открыть дверь. У Виктора подрагивают пальцы, он не попадает в замочную скважину. Джейс укладывает свои сильные руки на живот партнера, сдавливает в объятьях, стискивая и вжимаясь губами. Макушка, плечо, шея — куда дотянется, опьянённый близостью. Дорогим запахом, который так подходит Виктору — обещанием, витающим в воздухе. И вваливаются они в квартиру Виктора — судорожно, резко, неожиданно. Как Виктор ввалился в жизнь Джейса; спасая так же, как спасает сейчас. Потому что Виктор отныне — дыхание Джейса, его воздух, смертельная необходимость — опасность. Потому что Виктор отныне — всё. И Джейс не может не вжаться ищущими губами в губы Виктора, не может не стискивать их своими, жадно, властно целуя — выпивая Виктора. До дна, до дна — потому что Джейс этого хочет. Потому что Джейс неистово хочет — так, как не ожидал сам. Так, как не знал сам — и ведь действительно не знает. Не понимает, что делать с Виктором, не понимает, что делать с мужчиной — никогда не был. Не интересовался. Но ведь Виктор — особенный. Виктор — всё, что нужно Джейсу. Ни лоск высшего общества, ни слава, ни исследования больше не имеют значения — только Виктор. Его шумный выдох, что слышен в ответ на горячий шёпот Джейса. Джейс даже не знает, о чём говорит — говорит, говорит, говорит, лишь бы заполнить пространство, лишь бы вновь и вновь касаться Виктора. Не прекращать контактировать, не прекращать прижимать к стене — вновь. Сладко, сладко, скользя коленом между ног Виктора, потирая мягкое, — пока, — пространство. Джейс не имеет опыта — но он старательный, он знает, как приятно ему. Значит, примерно такое же будет приятно и Виктору? Стимуляция — через эти чудесные штаны, которые Виктору так идут. Через эту одежду — которую так хочется сдёрнуть. Которую хочется оставить, чтобы прямо в ней Виктор извивался от удовольствия, которое ему дарит Джейс. Он же сможет? Сможет? Сделать Виктору приятно. Свести его с ума так же, как сводит с ума Виктор — сладкий, сладкий. Чрезвычайно желанный. Желание Джейса проступает сквозь его облегающую одежду: Джейс всегда беззащитно открыт в своих эмоциях. В отличие от Виктора; от Виктора, что кусает губы, что сдерживает выдох — особенно когда колено Джейса проезжается по его паху. Джейс неопытен — это ощущается по неосторожным движениям, по неловкости, что проявляется в его действиях — но Джейс старательный. Очень, очень, как дорвавшийся щенок, который хочет порадовать своего человека. Своего Виктора. И Виктор это чувствует. Буквально. Виктор ощущает, как румянец покрывает его щёки, как он сам запрокидывает голову, прикусывая губу и шумно выдыхая. Виктор не может не реагировать, не может не таять под этой всепоглощающей нежностью, под напором Джейса — нетерпеливым, ласковым. Джейс такой пылкий, горячечный — сложно не поддаться. Но Виктор должен, должен противостоять, Виктор… слишком долго это планировал. Слишком долго хотел, слишком долго готовился к этому дню, и сейчас… сейчас он будет мстить. И месть его будет так же сладка, как долгие, долгие поцелуи Джейса. Целоваться Джейс умеет. Он властно обхватывает своими губами губы Виктора, сминает их, словно бы пытается распробовать текстуру, будто бы пытается оставить свой отпечаток. Придать тонким губам Виктора свои очертания — придать эти очертания Виктору. Чтобы Виктор носил на себе не только талисовское красное, но и джейсовы отметины — был для Джейса, для Джейса, для Джейса. Для него одного — сейчас и вовек. Джейс краснеет: от своих мыслей, от своих представлений. Фантазий, обуревающих его голову, а Виктор… Виктор выдыхает, пытаясь стечь с колена Джейса. Джейс не обращает на то внимания: Джейс целуется. Вновь и вновь; влажно. Кончик его языка скользит по языку Виктора, и Джейс заставляет хмельно переплетаться в необходимости. В поцелуе. В грязном касании — снова. Снова. И снова. Прикусить губу, оттянуть её, вылизывая — ах, Виктор. Ах, вжаться, дышать в его губы, остаться с ним вовеки, ощущая вкус — смешивая сущности. Близко, близко, пока не распухнут губы, пока они не покраснеют до невозможности, пока Джейс весь не перепачкается в блеске для губ — пока у Виктора не онемеет язык. Виктор только тогда приходит в себя, только тогда может отодвинуться, только тогда… может прикрыть своё лицо. Слегка, слегка, а Джейс совсем не даёт времени. Не даёт ничего обдумать, нетерпеливый — Джейс скользит широкой ладонью за красную рубашку Виктора. Стягивает её, небрежно, нетерпеливо, даже забывая о пуговицах — и с плеч Виктора сползает рубашка. Остаётся складками на локтях, остаётся тянущей тканью на коже — просторной. Лента разболталась сильнее, но всё находится ещё на шее, а Джейс… Джейс упирается губами в нежный сосок Виктора. О, о-ох!... он видел его, он мечтал о нём весь званый вечер, он вжимается в него губами — кажется, мужчины не так чувствительны, но Джейс хочет узнать. На практике. Джейс многое хочет узнать, но он успевает только широким мазком лизнуть нежную горошинку, как его оттягивают. Хватают за волосы, за пряди, что выбились из причёски, оттаскивают — как провинившегося. Но Джейс же не имеет за собой никакой вины? Джейс вёл себя хорошо, Джейс хочет слизать языком солоноватость кожи Виктора — но Виктор не позволяет. Виктор тяжело дышит — и с трудом заставляет себя отойти от стены, от Джейса. — Виктор? — Идём со мной. И Джейс — готов. Куда угодно, когда угодно. За Виктором — за тем, кто не дал совершить роковой шаг. За тем, кто дал совершить великое открытие. За тем, кто усаживается на постели, разводит ноги — и хлопает по бедру. Приглашает. В спальню. В кровать. В свою жизнь. Перед кроватью Виктора — зеркало. На кровати — Виктор. На коленях — Джейс. Джейс, который вжимается щекой в бедро Виктора. Виктор обхватывает Джейса за подбородок, Виктор заставляет Джейса смотреть в сторону зеркала — смотреть на них обоих. А Джейс не справляется: он может только приобнять ноги Виктора, только уложить их на плечи, только краснеть. Джейс смущается — смущается, смущается, стыдится смотреть на них. На Виктора, что так развязен в полурасстёгнутой рубашке, с лентой на шее, повисшей ниже ключиц; со своим выразительным, прямым взглядом. Виктор говорит смотреть на него — на него и только на него; на то, что он сотворил с собой для Джейса — а Джейс не может. Джейс испытывает желание, Джейс жмётся щекой к ноге, касаясь горячим дыханием, ощущает в волосах ласковую руку, что его направляет. Виктор гладит — ласково, нежно, кончиками пальцев проходится по кончику уха Джейса — напитывается его жаром. Тихо шепчет. — Смотри, Джейс. Не отводи взгляда. Смотри только на меня. Это шепчет не Виктор — а само Искушение. Это шепчет не Виктор — а желание Джейса. Не Виктор — демон, что зреет в сердце Джейса. Не Виктор — мысли Джейса. Мысли, что, кажется, Джейс сам высказал вслух, мысли, что он просто не смог сдержать — не Виктор. Джейс бросает на зеркало лишь лёгкий взгляд, прежде чем вновь смущенно воткнуться в бедро партнера; прежде чем вновь ощутить лёгкие поглаживания. По волосам — и сам Джейс тоже гладит ноги. Ощущает под пальцами одной руки ортез, касается куда более нежно, стараясь не смущаться так сильно. Смущается — и ощущает, как скользят ладонями от волос к подбородку. Снова. Снова поворачивает его к зеркалу, склоняется сам — и стягивает со своей шеи ленту. — Не хочешь смотреть? Как зря… — шёпот. Лента, укладывающаяся на глаза Джейса, закрывающая его взгляд — наказание. За то, что посмел отвести взгляд, за то, что посмел не замечать его — долго, так долго. Виктор — сладкая Немезида; Виктор есть отмщение. Виктор склоняется, Виктор касается влажными, исцелованными губами закрытых глаз Джейса — через ленту. Целует, проходясь лёгкими касаниями, целует почти неощутимо — ощущая, как сминаются брюки под пальцами Джейса. Джейс пытается их стянуть — сделать хоть что-то, полностью дезориентированный в пространстве, в ощущениях. Виктор не может сказать точно, Виктор не знает — но может предположить, что Джейс прямо сейчас чувствует себя потерянным. Лишённым возможности действовать. Виктор может предположить, что Джейс делает ровно то же, что раньше делал сам Виктор: не понимал, как добиться благосклонности от партнёра, хотел её неистово и бродил во тьме, боясь даже предпринимать попытки, боясь испортить, — и Виктор упивается этими мгновениями. — Не замечал меня… а теперь думаешь, что получишь всё, что захочешь? Сможешь делать, что захочешь? Нет, Джейс… — Но Виктор!.. — Не смей открывать глаза. И Джейс слушается. Джейс не открывает глаза, когда лента убирается с его глаз Джейс ощущает, как трепещут его ресницы, Джейс выдыхает — и ловит ленту губами. Виктор закрывает губы Джейса, Виктор завязывает ленту на губах — заставляет принимать. Не даёт говорить. — Так ты молчал все эти годы… молчал, пока я тебя не спровоцировал. Ты планировал хотя бы когда-то что-то сказать? Мой красивый, глупый Джейс… Джейс не может ответить, ведь его губы запечатаны — Виктором. Джейс не может ответить, ведь Виктор, проговорив всё, касается — через ленту, через ленту, не давая ощутить свой вкус. Не давая себя — далёкий, но такой близкий; горячий — но такой холодный. Любимый. Л ю б и м ы й. Джейс пытается дотянуться до Виктора, раскрывает рот, лижет ленту — ощущает только ткань. Не Виктора. А хочет… Хнычет… Джейс выдыхает — послушно закрывающий глаза, податливый. Джейс слушается — глупый. Глупый. Слишком милый. Виктор не может быть к нему суров — ко всему миру и к себе может, но не к Джейсу. Не к Джейсу. Поэтому пальцы Виктора расслабляются, Виктор ослабляет красную ленту, Виктор приподнимает лицо Джейса. — Открой глаза, мой Джейс… Мой хороший Джейс… — лёгкий шёпот. И Виктор тянется целовать Джейса сам — скулы, уголок губ. Сами губы — вновь, вновь. Погрузиться в ту бескрайнюю нежность, которую Джейс дарует всему миру, а сейчас — только Виктору. Погрузиться во всю ту любовь, что сокрыта в Джейсе; в то, что Джейс спрятал за долгими взглядами только для него одного. Виктор знает — чувствует. На кончике языка, в настойчивости губ — поцелуй. Поцелуй. И ещё — ещё, ещё. Джейс приподнимается. Джейс забирает ленту из рук Виктора, вновь накидывает на шею — в красном, красном. Виктору так идёт — цвет семейства Талис. Джейс обрядит Виктора — о, ещё и ещё. В красивое, в красное, в белое — потом. Когда настанет время — после этой ночи? Виктору пойдёт белое, а Джейс… а Джейс буквально набрасывается — чувствует, как Виктор смягчается. Чувствует, что может наступать. Чувствует, как лента липнет к коже Виктора, а Джейс… Джейс может повалить Виктора в постель. Джейс ощущает, как в его тело впивается что-то твёрдое на уровне груди Виктора — но Джейс пока не спрашивает. Он занят: он заставляет расцветать алые цветы на шее Виктора. Он занят: он раз за разом обхватывает зубами кожу, оттягивает, посасывает — влажно, влажно. Большая ладонь Джейса поглаживает Виктора по груди, скользит по мышцам, нащупывая под тонким шёлком твёрдую горошинку соска — очарование. Сладость. Виктор. — Ви-иктор… — шёпот. Откинутая на постели голова, руки, обнимающие за голову. Ноги, обхватывающие бёдра Джейса — а ведь Виктору такое, кажется, нельзя. Джейс ощущает ортез, Джейс вздрагивает, ощущая Виктора так близко — его тонкое, изящное тело. Его красоту, скользящую в каждой небрежности. — Хочу тебя раздеть. — Не сдерживайся. И Джейс не сдерживается. Джейс не думает о сохранности блузки, он думает только о Викторе — поэтому распахивает её, разрывает, заставляя пуговицы разлететься, заставляя вздрогнуть. И Джейс жадно рассматривает Виктора — он в лёгком корсете. Корсете. Корсете. Он кажется почти декоративным — но Джейс знает, что это неправда. Он кажется почти декоративным — но Джейс распахивает корсет немилосердно, ощущая, как в его теле возрастает возбуждение. Виктор великолепен: растрёпанный, со слегка потёкшим макияжем, ведь поцелуи были так интенсивны. Виктор великолепен: с распахнутой рубашкой, с тёмным корсетом, с раздвинутыми только для Джейса ногами. И Джейс снова не сдерживается — целует, целует. Касается облюбованного соска, касается родинки, кокетливо выглядывающей ещё с приёма — она так и манила Джейса. Весь Виктор манил Джейса — и на это соблазнение Джейс не может не реагировать. Не может не набрасываться — горячо, жарко. Его губы слегка ноют — от многочисленных ласк. Его губы продолжают исследовать тело Виктора: облизать, обкусать. Нежно стиснуть, оттягивая зубами, вылизывать свои укусы — такой сладкий. Сладкий. Желанный. И Джейс своё желание выплёскивает — полностью, безнадёжно и не желая отпускать. Заставляя Виктора лить слёзы удовольствия — проводя ладонями по ладному телу. Сжимая на талии, на тонкой, тонкой — скользя ладонью к шнуровке. Джейс распаковывает Виктора, как дорогой подарок — как нетерпеливый ребёнок. Быстро, резко, желая как можно скорее насладиться — заставить Виктора наслаждаться. Вжаться губами в кожу Виктора — любимый красный оставляет россыпь цветов. Цветов, что дарит Джейс; цветов, любимых Виктором. — Что я могу?... — Всё. Джейс стонет: о, ответ такой сладкий, такой желанный. Джейс не понимает, что он хочет — но прогибается, слегка трётся, проезжаясь возбуждённым членом по бедру Виктора. Виктор выдыхает — приподнимается на локтях; приподнимается, чтобы с него соскользнул корсет, чтобы соскользнула рубашка — чтобы он предстал перед Джейсом, как есть. Худой, со следами болезни, с отпечатками корсета: прими меня, Джейс. Прими и рассмотри меня такого — такого, что лишён этой красоты, что может предложить лишь сломанного себя — сможешь? Пожалуйста? Джейс не может читать его мысли, но Джейс отвечает — не словом. Действием. Благоговейно скользит пальцами по следам корсета на талии, гладит — целует. Раз, раз, ещё, ещё — сладко. Нежно. Всё для Виктора, восторгаясь тем, какой он: восторгаясь Виктором. Ведь что может быть естественнее? Джейс говорит не словами, Джейс сжимает пальцы на талии, Джейс тянет к себе, Джейс… изнемогает от любви. Мне нет нужды принимать тебя, Виктор. Мне нет нужды думать, что ты в лаборатории и ты на приёмах — разный. Ты одинаковый, ты любимый. Сильный — и следы эти лишь доказательство твоей силы. Того, что ты выдержал всё, что выпало на твою долю; того, что ты несёшь на себе всё это бремя; что ты можешь пронести его достойно — роскошно. Как сегодня. Виктор, Виктор, позволь мне раскрыть тебя, позволь помочь распуститься. А Виктор позволил всё — и Джейс нежно гладит большим пальцем твёрдый сосок Виктора, Джейс массирует, свободной рукой стягивая штаны. Помогая Виктору освободиться — потому что Джейс хочет познать всего Виктора. Джейс хочет, чтобы Виктор был обнажён перед ним — душой. Джейс хочет Виктора — даже если только предполагает, как это сделать. Поэтому Джейс целует Виктора куда-то в живот, поэтому Джейс медленно расстёгивает ремень. О, он тонкий, он крепкий, Виктор настолько худой, что ему пришлось проделать дополнительное отверстие в ремне — Джейс видит. Оно удалено от других, оно кажется самодельным, и это… это так мило. Так очаровательно. Джейс вновь целует плоский живот Виктора — и стягивает штаны. Медленно, медленно, бережно, стараясь не повредить ортез, не повредить ногу. С Виктором надо бережно — как с жемчужиной в руках. С Виктором хочется нежно — как с драгоценностью. Стягиваются штаны, а Виктор… Виктор остаётся полуобнажённым — с ортезом, с ортезом, в белье и… чулках. Чулки, чулки, они сдавливают тонкие ноги, они кружевные по краям, они сводят с ума. Джейс стонет, Джейс вжимается между ног Виктора, стараясь вжаться, потереться. — Это для меня? — Нарцисс… Для тебя. Джейс снова стонет — спешно толкается бёдрами о пах Виктора, снимая напряжение — накаляя его. Джейс отодвигается — но только для того, чтобы стянуть с себя мешающие тряпки; чтобы была возможность прижаться к Виктору кожа к коже — нежно, трепетно. Одежда не нужна. Виктору тоже — и Джейс стягивает с Виктора бельё, но оставляет чулки. Оставляет чулки. — Это для меня… и ты тоже — для меня… Я оставлю. Тебя тоже. — Джейс одержимо шепчет — и налегает на Виктора. На его хрупкую красоту, на желание, что расцветает между ними. Виктор такой раскрытый — такой откровенный. Весь для него. Смущённо отводящий голову. Джейс вновь нежно жмётся губами в линии на теле Виктора — к Виктору. Разве можно оторваться? Джейс даже не знал, что в нём столько нежности — что в нём столько чувств. И все они — для Виктора. Виктор смущается от того — от того, сколько любви теперь есть у него. От того, что она заставляет Виктора тонуть; от того, что Виктор не привык к любви. Её выдержать тяжелее, чем грубость и жестокость — и Виктор не выдерживает. Виктор к ней не приучен — потому отвлекает Джейса. Потому отвлекает того, кто осыпает всё тело восхищением и похвалами; того, кто зацеловывает каждое мгновение обладания. Виктору легче перевести всё в непотребство — пошлость или грубость. Всё к низменному — не говорить о своём сокровенном, а свести к плотскому. Так проще — пока. Ведь Виктор потом точно расскажет подробнее — но не сейчас. Сейчас у них обоих дела важнее — они возвышаются головками с истекающей смазкой — возбуждение. Возбуждение. Сладострастие. Шёпот у самого уха Джейса, прикушенная мочка. — Я готовился… для тебя. Разминал себя. В карманах моих брюк — презерватив, за подушкой — лубрикант. Я… надеялся. Используй, Джейс, это… не так сильно отличается от женщин. Джейс может поспорить — Виктор больше, чем человек. Виктор лучшее, что может быть с Джейсом — и Виктор отличается. От всех, кто есть в жизни Джейса — к Виктору должно быть самое хорошее отношение. И Джейс — относится. Целует в скулу, говорит о том, что скоро вернётся. И возвращается скоро — быстро находит упаковку с презервативом в кармане Виктора. А ведь и правда… подготовился — и надеялся. Мало ел на самом приёме, и перед приёмом… размял себя. Джейс о том не знает, Джейс сам вряд ли подозревает, как нужно готовить тело мужчины к проникающему сексу — а Виктор знает. Виктор готов раскрыться, Виктор готов отдаться — всё для Джейса. Только для Джейса. И Джейс не подводит. — Сначала попробуй войти пальцами… увлажни их и разомни меня изнутри. Не забудь иногда подгибать кончики, не забудь смазывать… Внутри тела каждого мужчины есть сосредоточие удовольствия, и внутри моего — тоже. Как будут свободно входить и выходить три пальца, можешь толкнуться и членом, я выдержу. И мно-ого смазки, Джейс. Виктор даёт указания — и откидывается на подушки, разметавшись кудрями по подушке. Джейс смотрит сверху — на самое потрясающее зрелище, что есть в его жизни. На Виктора, раскрытого, раскрасневшегося, раскрепощённого. На своё чудо и своё сокровище — партнёр. Виктор. Его душа — так красиво стонущая от удовольствия. Потому что Джейс слушается указаний, потому что Джейс скользит внутрь пальцем — одним. Тело Виктора узкое, сладкое, и Джейс проникает в него только пальцем — но уже предвкушает другие ощущения. Предвкушает, как будет сладко члену, предвкушает… много чего. Славного. Приятного. Виктор красиво выгибается. Виктор сжимает пальцами постель, Виктор дрожит, насаживаясь бёдрами на палец, глубже, глубже — просительно. Раскрывая зацелованные губы, дыша часто и сорвано, плача от удовольствия. Ведь Джейс натыкается изнутри на то, о чём говорил Виктор — на то, что заставляет Виктора покрываться испариной; на то, что заставляет его сладострастно выгибаться. Зарисовать бы Виктора такого, изнемогающего от собственного наслаждения. Зарисовать бы его на пике — но Джейс для начала посмотрит. Джейс для начала будет медленно, сладко растягивать изнутри — если хватает терпения. Джейс обхватывает свободной рукой член Виктора — поглаживает в такт толчкам. Вверх — глубоко; вниз — вытащить. Вверх — глубоко; вниз — вытащить. Сжать — толкнуться вторым; оттянуть крайнюю плоть — поджать пальцы изнутри. Наткнуться на то, что заставляет Виктора заскулить; наткнуться на то, что заставляет его расслабиться — полностью. Раскрыться для Джейса, а Джейс больше не может терпеть, больше не может сдерживаться. Он наваливается телом на Виктора, приятно придавливая — но не всем весом. Оставить напоминание о себе, показать свою силу — оставить на теле свой след. — Я могу? Я хочу… — Дже-ейс… И Виктор разводит ноги. Ноги в ажурных чулках, тонкие, стройные ножки, от которых Джейс сходит с ума. А два пальца свободно входят — выходят, вталкиваются, раз за разом, попадая по чувствительному месту. Попадая по самым чувствам Виктора — по оголённым нервам. Джейс поспешно натягивает на свой член презерватив — как хотел Виктор. О, Джейс не препятствует его желаниям, так и жаждет погрузиться в тело Виктора, так жаждет единения. И прямо сейчас — толкнуться членом — в самое нутро. Обхватить за бёдра, насадить на самого себя, глубоко, глубоко, чтобы отпечататься изнутри. Виктор принимает Джейса, как долгожданного гостя, такой раскрытый и готовый — Джейс сходит с ума. Джейс ощущает, как его член погружается в приятную тесноту — как он обволакивается. Виктор так сжимается изнутри, Виктор приятно стискивает член Джейса — и Джейс стонет. Джейс оставляет одну руку на члене Виктора, старается синхронизировать свои толчки с поглаживаниями. Ведь Джейс? Джейс долго не выдержит, дорвавшийся до того, что он так давно, оказывается, хотел — до Виктора. До умопомрачительных ощущений. Не сравнится ни с одной женщиной. Да и разве можно сравнить? Виктор несравненный; Виктор непревзойдённый. В Викторе так тепло и сладко, так узко — Джейс не может. Его фрикции быстрые, его фрикции резкие, Джейс вдавливает в кровать Виктора раз за разом — шлепок о кожу. Влажное хлюпанье. Громкие стоны, просьбы быстрее — больше. Виктор ненасытный, Виктор обнимает Джейса ногами, Виктор… мечется в постели, Виктор насаживается на член — нанизанный, нанизанный, так желавший этого. Разве может быть что-то лучше единения с возлюбленным? Виктор не знает — и его глаза только раскрываются от того, что тело наполняется не только членом — но и семенем. Семенем, семенем, что пытается покрывать Виктора изнутри, что пытается заклеймить Виктора, но натыкается на преграду. И Джейс не выходит сразу — Джейс слепо рыщет ладонью по постели, чтобы найти руку Виктора. Переплести пальцы, вдавливая в кровать — вместе с Виктором. Толкнуться вновь — мягким членом, словно напоследок — переживая мучительно сладкие мгновения послеоргазменной неги. У Джейса могло бы встать и ещё раз — на заплаканное, красивое лицо Виктора, который только и молит о новых прикосновениях. И ещё раз — и ещё, ещё, ещё!... Окрепнуть прямо внутри Виктора. Толкнуться бёдрами. Ах. Виктор так красиво, так уязвимо стонет… Джейс не может сдержаться — приподнимается, чтобы ласково коснуться губами шеи, облизать собственные отметины. Как на Викторе замечательно смотрятся засосы — Джейс не может выдержать. Джейс не может сдержаться, толкаясь в Виктора вновь — вытаскивая собственный член. Снимает с него переполненный презерватив, выбрасывает его куда-то за пределы постели. Он всё ещё такой возбуждённый, Джейс жаждет вернуться в приятную узость, жаждет вновь вонзиться твёрдым членом — но медлит. Не спешит. Стирает пальцами тёмные разводы косметики с лица Виктора, а ведь Виктор роняет слезы — от удовольствия, переполняющего его. Тушь так красиво стекает с уголков глаз… Джейс целует — раз за разом, осыпает касаниями, пока Виктор приходит в себя. Ведь Джейс так и не перестал ласково гладить, не перестал сжимать его член, не перестал поглаживать даже после оргазма. Виктор перепачкан собственным семенем, и Джейс хочет ещё — жмурится, касаясь губами уголка чужих губ. — Сейчас я переверну тебя… и распробую вновь. Джейс шепчет — обещает. Нежно обхватывает лодыжку, целует ногу — и переворачивает. На живот, на живот, заставляя раздвинуть ноги, открывая себе прекрасный обзор на ягодицы. На нежные округлости, которые Джейс обхватывает сильными руками, разводит, сминая — открывая себе доступ к распухшему отверстию. Потереться членом между ягодиц, дразня влажно выдыхающего Виктора, запустить пальцы в эти кудри, сжимая — и толкнуться. Меж бёдер, меж ягодиц; не внутрь, ведь ему нужно получить разрешение — получить возможность либо вместе с презервативом, либо без него ощутить этот жар вновь… Ах, Виктор так сжимается, будто бы желает вновь заполнить свою пустоту, будто бы желая ощутить в себе член Джейса. Хочет, хочет, и Джейс — тоже. — Я могу так?... Джейс путается пальцами в волосах Виктора, оттягивает их, заставляя Виктора раскрыть глаза и выдохнуть с жалобным стоном. — На тумбе… у кровати. Джейс разочарованно выдыхает, Джейс, однако, не смеет ослушаться своего Виктора — тянется, чтобы подхватить упаковку, чтобы разорвать и вновь натянуть на член — проскользнуть головкой внутрь. Медленно, медленно, растягивая и ощущая, как сжимается на его члене Виктор. Как же приятно. Джейс тянет Виктора за волосы, Джейс касается разгорячёнными губами шеи, снова и снова, заставляя принять себя, заставляя запрокинуть голову. Виктор изнутри сжимается — скулит о том, как ему хорошо, как ему нравится. Шлепок. Шлепок. Влажный отзвук, тяжелые яйца, которые вжимаются прямо в ягодицы, и Джейс только прижимает к себе, накрывая своим телом Виктора — но не надавливая силой. Джейс знает, что такое опасно; что такое Виктор может не выдержать, поэтому Джейс бережен. Осторожен — толкается, вновь и вновь, втискиваясь бёдрами в ягодицы, ощущая, как проникает глубоко, как изнутри Виктор едва ли не выдаивает его член — жадный. Жадный, жадный, такой же, как и Джейс — снова, снова. Соединиться, чтобы остаться сцепленными, одним целым, вовек — остаться так. Остаться так. — Я жить без тебя… не смогу. — Джейс интимно шепчет в ухо Виктора — а Виктор вздрагивает. Виктор принимает в себя член, принимает на себя оргазм Джейса, испытывая и свой — Виктор хотел бы ощутить его сперму своим нутром. В следующий раз… как-нибудь ещё… — Поцелуй…? Виктор просит — а Джейс не может не исполнить его просьбу. Не может не скользнуть в тёплое тело ещё раз, не может не смять губы — властно, влажно. В и к т о р. Его д у ш а.

***

Хороший секс всегда оставляет Виктора разморённым, расслабленным. Хороший секс всегда приводит Виктора в приятное, лёгкое состояние; хороший секс… у Виктора редко. С тех пор, когда он встретил Джейса — никогда. С тех пор, как Джейс переступил прошлой ночью порог его квартиры — всегда. Потому что Джейс цепкий — не из тех, кто согласится на секс на одну ночь; не из тех, кто не возьмёт на себя ответственность за свои действия. Потому что Виктор просыпается не один — и не разбитый. Виктор не помнит, сколько раз они за ночь трахались — просто помнит всепоглощающий поток удовольствия. Просто помнит, как был неистов Джейс, как он был нежен, как был жаден — и как раз за разом вторгался в его тело. Сладко, нежно — и у Виктора по телу прокатывается дрожь от одних воспоминаний. От перспектив. Виктор проснулся чистым — уже переодетым в одну из коричневых рубашек Джейса. На коже не было липких ощущений, не было разводов на лице. Оставались лёгкие потёки макияжа, ушёл лоск с кудрей — и Виктор просыпался на огромной подушке. Днём — до этого не позволял себе спать до такого времени. Но легли они лишь на рассвете, но тело Виктора так устало — до сих пор нега разливается по телу, до сих пор так сладко болят мышцы. Джейса рядом нет — но Виктор окутан его запахом. Джейса рядом нет — но Виктор окутан его заботой. Рубашкой, в которую переодет Виктор, чистой постелью — стаканом воды на самой тумбе. Виктор выпивает её — и не спешит начинать новый день. Солнечный, тёплый, расходящийся удовольствием и мурашками по коже — предвкушение. Начало всего. Лёгкий трепет перед чем-то замечательным — и Виктор, откинувший свои тревоги, сладко и хорошо оттраханный, наслаждается этими ощущениями сполна. Слышит, как на кухне что-то делает Джейс — ощущается приятный запах. Кажется, Джейс готовит им завтрак — заботится о Викторе. И в конечностях Виктора просто поселяется слабость. Слабость к Джейсу, к его заботе, слабость ко дню — нежность. Предвкушение. Виктор не спешит подниматься, уставший. Виктор не спешит начинать день, довольный. Виктор лишь тянется рукой к газете, заботливо оставленной на тумбочке — тоже Джейсом. Джейс так внимателен — изображён на обложке газеты. Виктор смешливо фыркает — о, журналисты, будь они неладны, устроили странную фотосессию: бело-золотые куклы, Джейс в тёмно-зелёном, с бородой и длинными волосами. Это весьма необычно, но Джейсу идёт — Джейсу многое идёт. Виктор смотрит на эту фотографию некоторое время, Виктор перелистывает газету — вчитывается в новости. Вглядывается в досужие сплетни, посмеиваясь про себя над пилтоверцами. Жёлтая пресса всегда бойка на язык, бойка на придумки… На громкие заголовки. На них с Джейсом, стоящих на развороте — фотография с приёма, когда они были ещё на лестнице. Фотография с приёма. С приёма. Виктор широко раскрывает глаза, Виктор чувствует, как его лицо заливает румянец, Виктор…. ощущает беспомощность. И голос его — очень жалобный. — Дже-ейс! Ты видел?... Джейс возникает в дверном проёме. Полуобнажённый, с подносом в руках. Довольный. Приподнимающий уголок губ в усмешке. — Наконец-то они проделали хорошую работу. Теперь каждая собака будет знать, что ты — мой. Партнёр. Виктор. И любовь. Доброе утро. Завтрак?