По ком звонит колокол: «Сон Фродо»

Ф: Они идут к Серым Гаваням. С: Они покидают Средиземье — навсегда. Не знаю, почему, но мне от этого грустно. Это диалог из режиссерской версии «Братства Кольца» из одной из вырезанных сцен, где Фродо и Сэм в самом начале путешествия встречают эльфов, уходящих к Морю. И каждый раз, когда Сэм произносит, что ему грустно, хоть он и не знает причин, я говорю мрачное: «А я — знаю». На этом моменте в фильме еще применен этот обалденный синий фильтр цветокоррекции, который делает не только сцену — немного нуарной, а Сэма с Фродо — невероятно юными, эфемерно красивыми, приравнивая их в какой-то степени к эльфам, так еще и в целом создает атмосферу мистическую, едва ли не пророческую. Хотя почему «едва»? Мне страшно, но я это сделаю. Пойдем со мной, читатель, на круги ада Данте, в очень глубокое, полное мифов и недосказанности путешествие, из которого никому не суждено вернуться прежним, а именно — в анализ поэмы Толкина “The Sea Bell”, «Морской Колокол» или «Сон Фродо» через призму происходящего с Фродо после уничтожения Кольца. Поэма написана в 1934 году, тогда она носила название «Безумец», и было это задолго до того, как профессор закончил «Властелина Колец». Можем смело предположить, что он вложил в нее свои собственные послевоенные переживания, которые впоследствии нашли преломление в главном труде всей его жизни. Позже, в 50-х годах, Толкин вернулся к «Безумцу», значительно доработал его и расширил, дав уже новое имя — «Морской Колокол» или «Сон Фродо» (то есть напрямую подчеркнув взаимосвязь именно с Фродо). В 1962 году вышел сборник «Приключения Тома Бомбадила и другие стихи из Алой Книги», в который вошла и эта поэма, хотя сам профессор не считал ее подходящей для этого сборника ни по стилю, ни по посылу. Из письма Толкина №235 к миссис Полин Гаш (1961 г): «Да позволено мне будет заметить, все, вам присланное (за исключением «Колокола моря», самого слабого из стихотворений, которое я на самом деле и не хотел бы включать в книгу, по крайней мере, не вместе с остальными) задумывалось как серия вполне определенных, четких и ясных картинок <…>» Сама поэма в явном виде не приписывается авторству Фродо (в отличие от «Властелина Колец»), и неизвестно, кто из оставивших свои строки в «Алой Книге» ее написал. Может статься, что и Сэм — из речей Фродо во время болезней и бреда в годовщины ранений. Исходный «Безумец», как и «Колокол», — мрачное, тяжелое стихотворное произведение о мистическом опыте, который переживает лирический герой, отправляясь в путь по морю, причаливая к далекой, «обетованной» земле, полной чудесных сокровищ. Там все цветет, дышит и полнится жизнью, откуда-то издалека доносится песня, но, сколько ни старается скиталец стать частью этой жизни, дозваться хоть кого-то, ему никто не отвечает. Год и один день, как сгорбленный старик, он бродит среди теней, никем не замеченный, возвращается к своей лодке и отходит на ней обратно к родным берегам, но и там для него нет ни пристанища, ни отклика: все двери заперты, идет дождь, и молчат люди. Из "Безумца": «Припал я к порогу, швырнув на дорогу Заморские камни с листвой, Ракушку — вослед: в ней дыхания нет, Зов моря истаял, звеня. Брожу, как слепой, говоря сам с собой, Молчат те, кто знали меня». Никакие дары заморского края не способны вызволить лирического героя из сумрачного мира, в который он погрузился от отчаяния. Он — тень, навеки отрезанная от полноты жизни, от красоты и даже от тех, с кем привык говорить и от кого привык слышать ответ. Исследовательница творчества Толкина Джанет Бреннан Крофт в своем труде «Война и произведения Дж. Р. Р. Толкина», где она анализирует влияние опыта прохождения Первой Мировой на творчество писателя, подчеркивает: «Один из самых мрачных уроков, которые преподает «Властелин колец» о войне, заключается в том, что некоторые душевные раны, которые она наносит, никогда не заживают в этом мире. Фродо — главный пример Толкина, демонстрирующий душераздирающие последствия войны для некоторых людей». Зададим себе кощунственный вопрос, он нам очень нужен: а что такого, чего не испытали на себе другие персонажи, случилось именно с Фродо, что не позволило ему вернуться к нормальной жизни? Примерно такой же вопрос озвучивает в самом финале истории Сэм, но с позиции любви и отчаяния: «Я-то думал, вы тоже будете многие годы радоваться. И Шир расцветет, а вы же ради него…» Маленький, ничтожный по выборке для статистики, но позволяющий мне тут немного отстроить повествование опрос показал, что многие, читавшие/смотревшие «Властелина Колец» в детстве или ранней юности, тоже этого не поняли (или вырезали причины из памяти как нечто неопознанное и немного опасное для психики, как это сделала я). Более того, даже иные взрослые спрашивают: «И чего он уплыл, остался бы с Сэмом, все ж хорошо?». Не хорошо. Голубое, мирное небо над головой выглядит прекрасно и безопасно только для ментально целых. В этом суть трагичности финала «Властелина Колец», когда «все ж хорошо» наступает для всех, кроме тех, кто уже никогда не сможет вспомнить, как это вообще — «хорошо». Но в чем причины? Физические раны? В том числе, безусловно, но у кого их не было? Для примера, Мерри, пострадавший во время сражения с королем-чародеем Ангмара на Пеленнорских полях, тоже остался со своим недугом надолго, рука у него болела изрядно и напоминала о себе еще годы после. Пережитые ужасы? Да, тоже безусловно, но ужасы были разделены с Сэмом. Сэм тоже проделал весь путь до Мордора, лез на Ородруин, сражался с орками и Шелоб, прошел через отчаяние и крушение надежд, однако с радостью вернулся в спасенный дом и продолжил в нем жить. Так что случилось-то? Из очевидного — Кольцо случилось, но и там все куда глубже, чем может показаться. Из письма Толкина №246 к Эйлин Элгар (1963 г): «Поначалу Фродо вроде бы никакого чувства вины не испытывал; к нему вернулись рассудок и покой. Но тогда он полагал, что принес в жертву собственную жизнь: он думал, что скоро умрет. Однако он не умер; и можно заметить, что мало-помалу им овладевало беспокойство. Арвен первой заметила признаки этого — и подарила Фродо в поддержку свой драгоценный камень, и задумалась о том, как исцелить его. <…> Постепенно он исчезает «с картины»: говорит и делает все меньше и меньше. Сдается мне, внимательный читатель, поразмыслив, поймет, что в темные моменты, когда Фродо сознавал, что «изранен кинжалом, и жалом, и клыком, и долгим бременем», мучили его не только кошмарные воспоминания о пережитых ужасах, но также и неоправданные самообвинения: он воспринимал и себя, и все, что он сделал, как воплощение провала и неудачи». Я добью вас сразу, приведя лишь короткое заключение большой научной работы, исследующей взаимосвязь ПТСР и чувства вины, которое точно тут все не объяснит, но кое-что важное определенно подчеркнет: «В ходе эмпирического исследования выявлено, что выраженность показателей посттравматических стрессовых расстройств военнослужащих зависит от интенсивности переживания ими чувства вины». Стыд и чувство вины. Казалось бы, как далеко разнесены должны быть в плоскости невероятный героизм, безусловно проявленный Фродо в его миссии, сопротивление злу, его милосердие и вина, но все они сходятся в одной точке его травмы. Он не уничтожил Кольцо, воля его оказалась сломлена в последний момент, и Толкин в письме №191 упоминает, что даже памяти о том событии у него не осталось. «Да, Фродо «потерпел неудачу». Не исключено, что после уничтожения кольца последняя сцена практически изгладилась из его памяти». Мы не видим сцену на Ородруине с позиции Фродо, с которой и читаем большую часть книги, — потому что сам Фродо себя не помнил в тот момент. Представьте, что в отчаянно важный миг вашей жизни, когда вам нужно совершить нечто невероятно сложное и значимое, вас куда-то выметает за границы осознания своего «Я». Мало того, потом вы еще и вспомнить ничего не можете, чтобы вернуться в прошлое хотя бы мысленно и что-то проанализировать. Там — пустота. Фродо лишен возможности понять и как-то осмыслить свои действия. Он проиграл в последней точке, но не помнит ни почему, ни как это произошло. Из выживших свидетелей — лишь пристрастный в суждениях и оценках Сэм, из пересказов которого только и можно составить сколько-нибудь внятную картинку. Мы способны как-то успокоить себя, найти «удобное» положение нашей психики относительно какого-то события, когда имеем в этом событии агентность. Но ни агентности, ни памяти у Фродо от кульминации в Расщелине Ородруина не осталось. А такая пустота лишь пустоту и порождает. Тут нам опять важна уникальная деталь всего этого пазла — Кольцо. Источник всех бед и страданий, огромное искушение, которое, пусть и на очень короткое время, но все же взяло верх над волей Фродо. Мы не знаем, чем Оно искушало его всю дорогу, нам ведомы лишь предлагаемые Сэму на Кирит-Унголе величественные сады, цветущие во всем Средиземье, ему одному и подвластные, но едва ли что-то похожее терзало в видениях Фродо. И все же долгое, очень долгое время Кольцо было для него точкой приложения усилий. Пока было Оно — были полнота и постоянное напряжение его воли. Чем сильнее становилось Оно — тем больше требовалось воли. Что произойдет, если кто-то долго-долго будет упираться в железобетонную стену, сдерживая ее, наваливаясь на нее всем весом, а потом она внезапно исчезнет? Падение. Лицом вниз. Из письма Толкина №246 к Эйлин Элгар (1963 г): «На самом деле то было искушение из Тьмы, последний проблеск гордыни: желание возвратиться «героем», не довольствуясь ролью просто орудия блага. А к этому искушению подмешивалось еще одно, темнее и, однако ж, (в известном смысле) более заслуженное, ибо, чем бы это ни объяснять, на самом-то деле он не бросил Кольцо добровольно: его мучило искушение пожалеть о его уничтожении и по-прежнему пожелать его. «Оно сгинуло навсегда, и ныне все темно и пусто», — говорил он, очнувшись от своего недуга в 1420 г.» Сокрушительно злое противоречие. С одной стороны, усилия прикладывать больше некуда. Нечто очень важное — противник, причем напрямую не побежденный, сгинул, но в борьбе и искушении, как и в противнике, была своя притягательность, была жизнь в активном, направленном действии. А теперь нет ничего. И нечем восполнить эту бездонную яму, потому что быть героем Фродо тоже не может — не только в глазах жителей Шира, которые не понимают и не способны понять, где очередного Бэггинса носило и зачем, но и в своих собственных. А хотелось бы. Правда, по-простому, по-человечески — хотелось бы. Фродо умудрился избавить Шир не только от рабства под темной рукой Саурона, но и даже от необходимости понимать и осознавать, от чего они оказались избавлены. «На самом-то деле ему хотелось, так по-хоббитски (и по-человечески), просто-напросто снова «стать самим собою» и вернуться к прежней, привычной, однажды прерванной жизни. Но уже на обратном пути из Ривенделла он внезапно понял, что это для него невозможно» (все то же письмо 246). Настало время цитировать поэму «Морской Колокол» (здесь и далее — в переводе С. Лихачевой). «…Из речных тростников, из кувшинных листов Я скроил себе плащ зеленей лебеды; Сжал державу рукой, поднял флаг золотой, И глаза мои вспыхнули светом звезды. Так, чело увенчав, я стоял среди трав, И звончей петуха во предутренней мгле, Дерзко крикнул: "Зачем мир безмолвен и нем? Отчего нет ответа мне в этой земле? Да узнают окрест: я — король этих мест, С камышовым мечом, a жезлом мне — тростник. Так придите на зов! Всех приветить готов! Говорите со мною! Явите свой лик!"» В отчаянных стараниях лирического героя быть тем, кого радушно встречают на другом берегу, есть что-то совершенно ширское, присущее хоббитам. И меч из камыша, и плащ из кувшинок, и голос звонче птицы. Однако этот благословенный край глух к попыткам воззвать к нему — наоборот, словно наказывая за попытку возвеличиться, он низвергает героя в ад и хаос. Это чувство вины и стыда не дают поднять голову, сколько корон и чьими руками на нее ни возлагай. Не мир оказывается жесток (хотя и он тоже) — герой жесток к самому себе. «Тьма легла над землей, словно саван ночной; Пробираясь, как крот, я побрел сквозь туман Поворачивал вспять, возвращался опять; Я ослеп, я оглох, и согнулся мой стан…». Из письма Толкина №181 к Майклу Стрейту (черновики): «Да: я считаю, что «победители» никогда не могут воспользоваться «победой» — во всяком случае, так, как они себе представляли; и чем более сражались они за что-то, чем бы хотели воспользоваться сами (будь то приобретение или просто сохранение), тем менее удовлетворительной покажется «победа». Эта мысль вложена и в уста Фродо, когда он расстается с Сэмом перед отплытием: «Я хотел спасти Шир — и вот он спасен, но только не для меня. Кто-то ведь должен погибнуть, чтоб не погибли все: не утратив, не сохранишь». Лирический герой «Морского Колокола» пытается достучаться до жизни земли обетованной, пытается стать дорогим гостем, которого встречают на зеленых берегах, но в ответ — тишина, звери разбегаются, отдаляются песни. Он скитается в тенях, после чего обнаруживает, что его волосы поседели, а сам он стал старым и немощным: «Я гляжу: поседела моя голова. Стар и сломлен — я рад возвратиться назад. Где мой путь, что со мной — понимаю едва. "Отпустите!"<…>» Мы видим крушение надежд героя быть героем, быть кем-то принятым и услышанным, быть понятым, в конце концов. В поэме сквозит тема невероятного одиночества, где все важное, светлое, великое и красивое проносится мимо, не замечая скитальца, даже не задумываясь о его существовании. «И лежал я без сил, как меня уносил По бурлящим волнам легкий ветер морской: Мимо брошенных свай, мимо чаячьих стай, Мимо груженных светом больших кораблей. Впереди ожидал неподвижный причал Молчаливый как снег; черной сажи темней». Поэма пропитана жаждой контакта. Ответного, простого, теплого. Протянуть руку, дотронуться — и испытать ощущение прикосновения. Воззвать — и услышать отклик. Собрать дары мира — и суметь насладиться ими. Вдохнуть воздух — и почувствовать его вкус и запах. Не просто услышать песню, а дойти туда, где ее поют, стать частью чего-то большего, чем ты сам. Однако ничего этого не происходит — лирический герой, истерзанный путешествием туда, где он должен был отыскать пристанище, возвращается к родным берегам, чтобы стучаться в двери, которые ему никто не откроет. «Никогда уже вновь не услышать мне зов, Никогда не ступить на сверкающий брег, Никогда, никогда. Я бреду сквозь года По глухим переулкам, где серая тень. Вдаль с тоскою смотрю, сам с собой говорю, Но ответа мне нет и по нынешний день"». Финальные строчки в других переводах тоже прекрасны: «Сам с собой говорю, ибо мне собеседника нет» или «Сам с собой говорю: молчат все, кто знали меня» (последний наиболее приближен к оригиналу). Одна из очень глубоких незаживающих ран Фродо в каком-то смысле оказывается нанесена им самим и присыпана солью непонимания, отсутствия хоть сколько-нибудь граничащего с его опытом отклика со стороны других, и она не отменяет, а дополняет те, что он получил (и физически, и ментально) во время своего путешествия. И нет, это не "сам виноват", это сильнейшее ПТСР, где все плохие воспоминания, боль, стыд, вина, зависимость, даже гнев закольцовываются внутри травмированного. Замкнутый круг, из которого невероятно сложно найти выход. В пути Фродо постоянно находится либо под насилием, либо в ожидании насилия. Вокруг — физическая опасность (враги, клинки, яд, голод, невероятная усталость), внутри — зачастую еще хуже, потому что он носит на груди то, что и совершает насилие над его волей и разумом, причем тогда, когда вздумается. И эти паузы — порой еще страшнее. Хуже боли — лишь ее ожидание, когда каждый натиск сильнее предыдущего, а ты уже понятия не имеешь, хватит ли тебе сил на следующий. Это пытка. В своих письмах Толкин неоднократно упоминает наброски, которые он делал для финальной сцены в недрах Ородруина. Он не уточняет, что именно они содержали, но пишет, что ни одним из вариантов не воспользовался: финал оказался другим и для него самого. Но, что важно, все в том же 246-м письме он приводит много альтернатив известным каждому читателю событиям. Например, то, что Голлум, если бы осталось в нем раскаяние, не задушенное на корню подозрениями и грубостью Сэма близ Кирит-Унгола, мог самостоятельно прыгнуть в негасимый огонь, чтобы и не разделяться со своей Прелестью, и помочь Фродо. Или то же самое мог сделать сам Фродо. «Тогда, возможно, и Фродо, если бы на него не напали, пришлось бы поступить точно так же: броситься в бездну вместе с Кольцом». Вот такой мы могли получить финал. Восхитительно, правда? Возможно, в таком случае все, кто заявляет, что Фродо ничего сам не сделал, были бы удовлетворены сверх всякой меры. В 131-м письме, где Толкин приводит для редактора емкий пересказ своей книги, он очень коротко пишет об отплытии Фродо за Море, но меня цепляет не сам этот факт, а используемые выражения (перевод этой части как незначимого фрагмента на русский язык в источниках отсутствует): “Bilbo and Frodo, granted with the special grace, board the Ship with the host and depart, never returning. It is not revealed whether this is an "allegory" of death or a repost leading to a return”. Тут Толкин сам честно и прямо говорит: а вот не сообщаю я в книге, смерть это («аллегория смерти») или нет. Некое чистилище, как он сам потом назовет это в письме №246: «Фродо отослали или позволили отправиться за Море исцеления ради, — если только исцелить его было возможно до того, как он умрет. Со временем ему предстояло «уйти»: никто из смертных не мог и не может вечно жить на земле или в пределах Времени. Так что Фродо до поры отправился одновременно в чистилище и навстречу своему вознаграждению: наградой ему стал срок для раздумий и отдыха, и обретения более истинного понимания своего положения как в ничтожности, так и в величии, — срок, который ему предстояло провести по-прежнему во Времени, среди природной красоты «Арды Неискаженной», Земли, не оскверненной злом». Мы не можем знать и никогда не узнаем, задумывался ли Толкин над тем, что в финале книги Фродо должен был умереть, или только рассуждал об этом как о гипотетических вариантах развития событий в недрах Ородруина. Ясно одно: после того, через что он прошел, не живут «как раньше». Сколько раз Фродо за свой путь говорил «пути назад нет», «мне назад нельзя», «путь обратно для меня отрезан»? Десятки. И такой финал был бы похож на миф, где герой и правда отдал всего себя — в буквальном, понятном для всех смысле — ради свершения своей миссии. Профессор не избрал для Фродо и еще более трагичную судьбу, в которой он все же умирает от своих ран или безумия, спустя какое-то время после возвращения. Он создал более красивый, метафорический финал — не смерть, а уход-избавление, уход-исцеление, дающий понимание и надежду, что где-то там, далеко, не в этом мире, есть и покой, и шанс переродиться целостным. Спасибо ему за это — огромное и искреннее. Из всего вышесказанного можно осмелиться сделать вывод, что истинная цель отплытия Фродо — это не исцеление от физических ран и не покой в общем смысле, а скорее обретение ценой долгих раздумий некоего внутреннего, принадлежащего только ему отношения ко всему, что с ним произошло. Отделение собственного выбора от рока судьбы. Отделение себя от своего «падения». Обретение своего места и положения, в котором ему не будет больно и горько. Возможность перестать быть призраком, скитающимся под бременем вины во мраке собственных вопросов и холоде чужого непонимания. Это огромная работа по самостоятельному исцелению. Не ждали Фродо на том берегу бессмертные мудрецы со снадобьями и излечивающими наговорами да песнями. Его ждало время, чтобы спокойно встать на ноги самому. «Средь долин, меж дерев лился дивный напев, Длился призрачный танец, причудлив и скор; Но, завидев меня, все бежали, храня Свой секрет; тишина воцарялась кругом. Ни привета, ни слов; лишь видением снов Голоса, и свирель, и труба за холмом». Сэм, всегда тонко чувствовавший страдания Фродо, тяжело их переносил, и мы это можем увидеть в башне орков на перевале Кирит-Унгол, когда Фродо рассказывает ему о перенесенных в плену издевательствах, говоря, что никогда их не забудет. Что отвечает Сэм? «Не станете вспоминать, так, может, и забудете, сударь». Он говорит это из лучших побуждений, подталкивая к решению: не будем о плохом, оставьте прошлое, да и не время сейчас. Сэм всегда старается вытягивать из подобных разговоров, вырывать сознание Фродо из ловушек боли, что роднит его со многими нами, кто, слыша о проблемах друзей и близких, говорит «не грусти, все будет хорошо». И это ошибка, это — яма в общении с теми, кто страдает от ПТСР. Не говорить — не выход. Не вспоминать — невозможно. Сознание застревает в травмирующем опыте, влипает в него, как насекомое — в смолу, а смола затвердевает, навсегда запирая частичку пережившего травму — в травме. Оставляем себе надежду, что, закончив мирскую жизнь и отправившись как последний Хранитель Кольца за Море после смерти жены, что соответствует всецело канону, Сэм все же застал там Фродо и успел поговорить с ним обо всем, не торопясь, не пытаясь заверить, что все хорошо, и не страшась ни его, ни своей боли. У меня давно на досках в Pinterest лежит сохраненный арт (я его приложу в примечаниях), который делает мне так плохо, что костей не соберешь, но он настолько явно иллюстрирует всю эту статью, что не могу не поделиться. Изображение разделено на две части: с одной стороны, где все озарено теплым светом, стоят Сэм и Рози с новорожденной Эланор на руках, а с другой, затемненной, отделенной от тепла красок круглой дверью «Бэг Энда», сидит упавший на колени плачущий Фродо, приложив к закрытой двери руку. Для многих, судя по комментариям, это иллюстрация ревности, утраты Сэма (и повод для пэйринга). Для меня это совсем про другое. Про горькую, болезненную невозможность для Фродо быть частью обычной, счастливой, навсегда утраченной жизни. Своей. Да любой. Да хоть чьей-нибудь. Почти всю сознательную жизнь я, известный в узких кругах любитель все фиксить, испытываю наплывами непреодолимое желание смело вбросить в канон что-нибудь эдакое (очередной свой рояль в кустах, как я умею), кого-то, кто сумеет-таки вместить в себя боль Фродо, принять ее и дать этой боли имя, кто будет сосредоточен на нем настолько, чтобы увидеть. Потому что, в теории, это было бы возможно (при разделении едва ли не всего пути, а не просто на ровном месте или после, в Шире), потому что Сэм, самый близкий из всех, на эту роль не подходил — его ждала своя жизнь, и Фродо не собирался ни за какие награды и избавления держать его подле себя, когда того звали любовь, семья, дети — будущее. Это не стало бы магическим исцелением (и не отменило бы отплытие), никто не всесилен, но помогло бы разделить ношу после того, как стершая все краски мира предыдущая была уничтожена. Возвращаясь к «Колоколу»… Скитальцу много-то не нужно было — лишь чтобы его увидели. Просто вот таким, какой он есть, с седой головой, сгорбленной спиной, с молчащей ракушкой в песке в сжатых пальцах, во мраке, без сил. Отдавшего все ради солнца над головами других. «Зачем мир безмолвен и нем? Отчего нет ответа мне в этой земле?» Никто не знает, Фродо, почему этот мир такой и все еще продолжает таким быть. Знаем одно — профессор даровал нам финал, в котором есть надежда, ею и полнится читательское сердце. Но от лица этого мира — я прошу у тебя прощения.