Без пяти минут муж

Он никогда не думал о женитьбе как о чём-то серьёзном. Ни о своей, ни о чужой. Просто знал, что когда-то там, в далёком будущем, ему придется обзавестись семьёй. И думал об этом с такой лёгкостью, будто это ничего не значит, — как о скучной бюрократической формальности, от которой разве что будет болеть голова, но которая никак не изменит их с партнёром жизнь. Но всё изменилось после нескольких лет, прожитых вместе с Саймоном. Без официальных бумажек, просто как партнеры. И в какой-то момент Джон поймал себя на том, что им отчаянно не хватает как раз этой бумажки и кольца на безымянном пальце. Сама мысль называть Саймона «мужем» сначала была странной, чужой, но потом стала томительно-приятной — до дрожи и покалывания от макушки до кончиков пальцев. А когда думал, что Саймон будет его называть своим «мужем», внутри всё переворачивалось, словно внутренности мешали маленькой ложкой, выскребая всё теплое и оставляя после себя сладкую ноющую боль. Это пугало не меньше, чем прыгнуть из самолёта без парашюта: сердце замирало каждый раз, когда он задерживался на этой мысли чуть дольше положенного и косо смотрел на Саймона, которого всё вроде устраивало. Но Джону хотелось разделить с Райли всё до конца. Хотелось называть его своим мужем и знать, что Саймон тоже этого хочет, так же сильно. Хотелось всё как у обычных людей. Свой дом, собака, даже дети — всё это с Саймоном. Вместе с ним. Он часто представлял эту жизнь. Вот они с Саймоном в первом медовом месяце — где-нибудь в горах устраивают марш-броски или на море, где тепло и привкус соли на губах. Вот покупают дом и машину — какой-нибудь смешной минивэн. Вот Саймон, он и первые мокрые подгузники (хотя мысль взять ребёнка постарше они тоже не исключали). А потом — первый детский сад, школа, колледж. Саймон и он против целого мира, вместе преодолевающие любые проблемы. Банально и слащаво до тошноты, до противоречивого сладкого вкуса во рту, от которого хочется избавиться. И от этой банальности ему начало казаться, что всё это такое волшебное, нереальное, почти иллюзорное. Потому что он не был уверен, хочет ли этого сам Саймон. Саймон — человек, у которого война живёт под кожей, стала второй кровью и плотью. Райли в буквальном смысле был ребёнком войны: она его выносила и родила в луже крови и бензина. Им изначально было тяжело. Джон бегал за ним три года, они виляли друг вокруг друга, не решаясь озвучить то, чего им двоим не хватало, и это напоминало танцы вслепую, где они боялись наступить на ноги, боялись разбить то хрупкое, что едва начало складываться между ними. Каких усилий ему стоило только вывести Саймона на открытый разговор по душам, сказать и заставить поверить, что он заслуживает счастья, — будто пробивал стену голыми руками. А тем более — заставить уйти на гражданку. Джон не до конца был уверен, нужно ли это Саймону. Жалеет ли он, что ушёл со службы, чтобы быть рядом с Джоном. И от этих мыслей он чувствовал себя ужасно. Потому что правда, от которой не спрятаться, заключалась в том, что Саймон ушёл не по своей воле. Он стал калекой по вине Джона. В той последней операции Джон не справился, допустил ошибку, и Саймон поплатился за это — не только здоровьем, но и всей своей жизнью. Война, которая была его кровью и воздухом, стала для него закрыта навсегда. И теперь он здесь, на гражданке, варит суп и режет морковь кубиками, потому что у него нет другого выбора. Ужасно было не только из-за страха, что он украл у Саймона нечто большее, чем просто работу. Ужасно было знать наверняка: именно из-за Джона Саймон лишился всего, что составляло его суть. Вдруг война не была тем, от чего Саймона нужно было спасать? Джон хотел дать ему нормальную жизнь, но имел ли право не только выбирать за него, но и лишать этого выбора — пусть даже нечаянно, пусть даже ценой собственной ошибки? Каждый день он искал в глазах напротив сожаление. Каждый день ждал, что Саймон однажды проснётся и поймёт: его держат здесь только обстоятельства и чувство долга перед человеком, который его подвёл. Чувствовал себя эгоистом, который ради своего счастья вырвал хищника из его естественной среды обитания, перебив ему лапы, и теперь пытается сделать из него домашнего кота. А вдруг Саймон согласился остаться, потому что этого хотел Джон? Вдруг он не умеет отказывать единственному человеку, который когда-либо сказал, что он заслуживает счастья, — даже если этот человек — причина, по которой он теперь хромает по утрам и не может спать, потому что тело помнит боль, а разум — потерю? И от этих мыслей внутри разрасталась липкая, холодная пустота, но стоило сзади подойти Саймону и положить голову на его макушку, как тревога растворялась в этом моменте. Бесследно. Как будто кто-то щёлкал выключателем, потому что тепло чужого дыхания было сильнее. Сильнее вины, сильнее страха, сильнее правды. Джон был самокритичен до остервенения. Прокручивал каждую мысль «а что если» по сто раз, потому что по-другому не мог с Саймоном. Тот не был ласковым — во всяком случае, в том смысле, который обычно вкладывают в это слово. Не лез с объятиями, не искал прикосновений, как бы Джону хотелось, не умел говорить о чувствах через рот, и сказать «я тебя люблю» было для него сложнее, чем выживать в окружении без патронов. Холодный как камень, который пролежал на морозе не одну зиму. Неэмоциональный, так что Джону казалось — выражение лица не меняется почти никогда. Если приставить линейку, можно очертить ровную линию между бровей, через переносицу до подбородка — так редко в нём что-то менялось. С ним было тяжело разговаривать: каждое слово приходилось вытягивать клещами, а в ответ получал лишь односложные короткие ответы. «Да», «Нет», «Нормально». И попробуй раскопай под этим слоем хоть что-то живое. Но было другое. Если дать Саймону раскрыться — медленно, как после долгой зимы под первыми лучами солнца — он будет... самым. Самым тёплым. Самым верным. Самым родным. Просто нужно терпение, которого у Джона не было, но каждый раз находилась горсть на дне, когда смотреть на каменное лицо напротив становилось невыносимо. Были редкие дни — их становилось больше с каждым годом, и Джон научился считать их как драгоценные камни в своей шкатулке, — когда Саймон сам тянулся к нему. Не для интима. Нет. Просто тёрся щекой о плечо, зарывался лицом в шею и прижимался всем телом так, словно хотел спрятаться в Джоне от всего мира. Это была потребность в самом простом, животном тепле, когда две души начинали резонировать на одной волне и больше ничего не хотелось — кроме как стоять так, обнявшись, чувствуя, как сердца бьются в унисон, как границы стираются, превращая их в нечто огромное, неделимое, целое. Вместо слов Саймон смотрел своими глазами, в которых плескалась такая глубина, что у Джона сердце сворачивалось в трубочку, как лист на огне. И в этом взгляде было всё: от «спасибо» и до «я тебя люблю». И может быть, даже «я тебя прощаю» — хотя Джон никогда не смел надеяться на это всерьёз. И ради таких дней, ради этого взгляда, ради того, что Саймон приходил в поисках безопасности в его объятия, — ради этого стоило ждать. Стоило бояться, переживать, чувствовать себя ужасным эгоистом и каждый раз искать сожаление в его глазах. А еще — ради этого стоило мечтать. Мечтать о том, что такие дни перестанут быть редкими драгоценностями, а станут повседневностью. Чтобы Саймон просыпался и знал: этот дом, этот минивэн, собака, дети — всё это тоже его. Чтобы кольцо на пальце не было цепью, а якорем, за который можно держаться, когда эхо войны снова начнет завывать ветром. Чтобы, может быть, вина Джона перестала быть единственным, что их связывает, и уступила место чему-то большему. Джон ловил себя на том, что часто прокручивает картинки идеального будущего. Думал о металле кольца — серебро или золото. Наверное, серебро, золото Саймон не носил. Как он отреагирует, когда увидит коробочку? Замрет? Сощурится? Или просто холодно скажет: «Ладно»? А ночью прижмется к нему, словно Джон — единственное, что удерживает его на земле? Мысли пугали до рвотного рефлекса, потому что если он услышит отказ — если Саймон скажет «нет» — это разорвёт его на части. Не потому что Джон не переживёт, а потому что его мечты были только его. А Саймон, возможно, просто ждал, когда война позовёт его обратно, но теперь даже этого не может — из-за Джона. Ему хотелось не просто бумажки с официальным штампом. Ему хотелось назвать Саймона своим. До конца. Искупить. Доказать, что та жизнь, которую он может дать, — не наказание, а дар. Что Саймон здесь не заложник обстоятельств, а желанный, любимый, нужный. И вечером того дня он решил, что нужно найти точку опоры. Прощупать почву. На кухне горел свет. За окном давно стемнело, а на старом телевизоре мелькали кадры какого-то торжества — Джон даже не вслушивался, что говорят ведущие, просто мельтешение играло на заднем фоне, чтобы тишина не давила. Джон заваривал чай, пока рядом Саймон готовил ужин. Его движения были бесшумными, экономными, словно на энергосбережении. Спина расслабленная, но в любой момент он мог натянуться в тугую пружину. Так он жил. Всегда. И хромота, почти незаметная, если не знать, куда смотреть, — тоже была частью этого. — Саймон, — позвал Джон, но голос предательски сел и вышел хриплым. Саймон обернулся, вопросительно приподнял бровь. На лице — ни тени любопытства, просто ожидание. Скажешь — ответит. Не скажешь — продолжит готовить ужин. — Присядь на минутку. — Что-то случилось? — спросил он, но не сел, как просил Джон. — Ничего. — Джон стоял к нему спиной. — Просто хотел спросить: ты думал о будущем? — Думал. — И? — Джон старался сделать голос ровным, но внутри всё дрожало от неизвестности, чем этот разговор закончится. — И ничего, — Саймон продолжил резать морковь на кубики. — Живём же. «Живём же». Это слово могло значить всё что угодно. Могло значить «мне и так нормально, ничего не хочу менять». Могло значить «а что ещё нужно?». А могло — «отвали». — Ну, — Джон сглотнул и обернулся к Саймону, тот стоял к нему боком, — Я про то, что будет через год, через пять лет. Десять. Двадцать. Мы... ну, я и ты. Саймон посмотрел на него долгим, немигающим взглядом. Джону захотелось провалиться сквозь землю. Он ненавидел этот взгляд, в котором не было ничего, кроме отражения его собственной неуверенности, как в зеркале. — А что с нами будет? — спросил Саймон буднично. — Ну, — Джон замялся на месте, — Всё как у людей: дом там, минивэн, собака... — он запнулся, — семья. Слово повисло в воздухе между ними, как бетонная стена. Телевизор что-то вещал о счастье, любви, и Джону хотелось запустить в него кружкой. — Ты про детей? — уточнил Саймон всё тем же ровным голосом. — И про них тоже, — он чувствовал, как горят уши. — И вообще, знаешь... — он пытался изобразить всё сразу: и дом, и кольца, и детей с собакой, и продавленный диван в старости. Металл ножа звякнул о поверхность стола — резко, неожиданно, как пощёчина. Джон вздрогнул, дёрнулся всем телом и осёкся на полуслове. Слова застряли где-то в горле, превратившись в колючий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Он уже жалел о сказанном. До тошноты, до противного холодного пота между лопатками. Но деваться было некуда — слова уже вылетели, повисли в воздухе между ними, и теперь Джон лихорадочно соображал, как бы сделать вид, что ничего не было. Он отвернулся к раковине, схватился за край столешницы так, что побелели костяшки, и забормотал себе под нос, лишь бы заполнить тишину, лишь бы не слышать этого оглушительного молчания за спиной: — В общем, мы можем потом обсудить, не обязательно сейчас, у нас ещё время есть, я просто подумал, знаешь, как вариант, а так можно не торопиться, вообще не торопиться, я не давлю, нет, ты же знаешь, я просто... Он говорил и говорил, слова сыпались как горох, и только через минуту Джон понял, что отвечать ему некому. Тишина стала другой. Пустой. Он резко обернулся. Кухня была пуста. Телевизор всё ещё вещал о празднике, но теперь голос ведущего казался насмешливым. Овощи на доске остались недорезанными, а на конфорке стояла кастрюля с булькающим бульоном. Внутри снова разлилась липкая, неприятная пустота. Только к ней прибавилось ещё кое-что. Похожее на панику. Он спугнул его. Точно, так и есть. Саймон ушёл — растворился, как делают, когда разговор неприятен и окончен. Когда против. Когда человек, который и так дал тебе больше, чем заслуживаешь, наконец понимает, что пора уходить. Саймон против? Это отказ? Всё-таки... Он провел ладонью по лицу, зажмуриваясь на секунду, а когда открыл глаза, в дверном проёме стоял Саймон. Просто стоял и смотрел тем же взглядом — нечитаемым, который Джон видел каждый день на службе. — Я... — Джон прокашлялся, прогоняя хрипотцу. Саймон шагнул на кухню, обогнул стол и медленно приблизился к нему. Где-то внутри заныло тупой болью, связывая желудок в тугой узел. А лёгкие забило, не вдохнуть... — Джон МакТавиш. Выйдешь за меня? — Саймон встал перед ним на одно колено и протянул бархатную коробочку синего оттенка с кольцом внутри. Джон шумно выдохнул. Рвано, отрывисто, словно лёгкие забыли, как правильно дышать. Он смотрел на Саймона сверху вниз — на его макушку, напряжённые плечи и протянутую руку, которая держала коробочку с кольцом так крепко, будто это был детонатор. Джон видел, как дрожали пальцы. — Я думал, — он провел рукой по волосам, зачёсывая их назад, — Я думал, ты ушёл. Что я... думал, что ты сейчас соберёшь вещи и уйдёшь. Что всё кончено. — Я ушёл за кольцом. Четыре слова. Коротких, рубленых, без намёка на эмоции. Но в них уместилось всё. — Оно лежало у меня почти три месяца, — добавил Райли и чуть улыбнулся. Самой робкой, непривычной улыбкой. — Всё ждал момента. И тут ты начал говорить про семью, и я понял — сейчас или никогда. Джон нервно выдохнул смехом, почти истерическим. Три месяца этот человек ходил с кольцом, а Джон сходил с ума, прокручивая самые худшие сценарии. А когда выдохнулся, тот всё ещё стоял на одном колене с кольцом в руках. — Да, — его лицо нужно было видеть. Наверняка мокрое от слёз, красное и опухшее, по-детски нелепое. — Да, чёрт возьми. — Руку, — голос Саймона был мягким, и Джон послушно протянул руку. Саймон перехватил запястье, чтобы остановить и свою дрожь, и втиснул безымянный палец в кольцо — прохладное, непривычное, идеально сидевшее по размеру. Саймон потянулся рукой, чтобы стереть дорожку от слёз, но вместо этого Джон схватил его лицо в ладони и впился в его губы своими. Поцелуй вышел мокрым, неуклюжим, солёным, пока на плите закипал суп. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Джон выдохнул ему в губы: — Откуда ты узнал размер? — Ты спишь как убитый. Измерил ниткой, пока ты дрых. Джон снова рассмеялся, но уже легче, свободнее, отпуская весь накопившийся груз за этот месяц. И снова утянул Саймона в поцелуй. — Минивэн мы покупать не будем, — буркнул Саймон, но через три года им все равно пришлось его покупить.