Время придёт

Мел. Сухой. Пыльный. Белый. Петя им руки пачкает, когда поднимает с обожжённой земли. Здесь когда-то была школа. Здесь когда-то были дети. Многое сгорело в огне без надежды на тело. Многое осталось стоять всё обугленное — тронь и сгинет, рассыпется в прах. Губы обветренные — Петя их слюной смачивает и тут же кривится. Ранки щиплет. Тишина вокруг. Никого нет. Только он и его люди где-то в лесу. Дай Боже им добраться до своих. Больно. В груди. От тоски: и по матери, и по дому. И по утренней чистой росе — в местной ведь только копоть. И по ночной летней прохладе — здесь только кусачий за кожу холод. Петя кашляет. Кровь на губах. Он её стирает. Голова кружится. В груди правда пусто. Тоскливо. И больно от пуль. Его приложили спиной к белому некогда храму. И теперь он отмаливает каждый свой грех, удерживая в руках мел. Мел и гранату. Здесь когда-то была школа. Рядом. И университет. И детский сад. Здесь когда-то было так много людей. Тяжело будет этому месту вновь стать прежним когда-то. Петя прикрывает глаза. Вдыхает. В груди хлюпает. Кашлять нельзя — он замирает, чтобы не тревожить грудину сильнее. Приступ успокаивается. Кровью пахнет изнутри. Она жидкая, но липкая. Низ живота немеет. Ног Петя давно не чувствует. Глаза разлепляются медленно. Голова раскручивается на манер юлы. Низ живота сводит непрекращающимся спазмом. А желудок ноет и горит. Петя открывает глаза и смотрит. Небо. Синее. Скоро ночь. Звёзды уже кое-где рассыпались, спрятались подальше от Солнца. — Очнулся? Gut! Всё тело будто окатили кипятком. Петя сел резко. Тело больно запротестовало. — Leg dich wieder hin. Ты ещё слаб. Этот голос. Его нельзя было забыть. Петя не мог поверить своему счастью. Руки улеглись ему на грудь и тяжело потянули назад, уложили обратно. Говорить было тяжело. Да и нечем. Сил не было. Как не было и смысла. Петя понимал, что ему мерещится. Этого не могло быть. Это было невозможно. Потому что над ним склонилось лицо, которое он помнил с детства. Тогда ещё было тихо в небе и на земле. Льняные кудри. Кожа выцвела совсем. Глаза голубые, прозрачные и глубокие, как небо над Волгой в июльским утром. Таким Петя помнил Илью. С момента их последней встречи утекло много воды. Кашель сорвал с губ болезненный стон. Глаза Ильи чуть сощурились. Он свёл свои брови. Ему было жалко. Каждая его эмоция — всё в нём выдавало жалость. Не к себе или к Пете. К миру. — Илья. Имя удалось произнести. Наконец-то губы зашевелились, а связки подчинились. Илья был младшим в их компании. Он появился внезапно и вечно мяукал что-то нежное на баварском диалекте. Его за это редко, но дразнили. Все, кроме Пети, конечно. Петя любил акцент Ильи. И его волосы. И его глаза. И его улыбку. И его руки в своих волосах. Тогда у Пети были длинные волосы. Почти до середины лопаток. Илья любил играться с ними, как глупый уличный котёнок с пушистым одуванчиком. Тогда его щеки всегда были розовыми. И мягкими, как настоявшееся тесто. Сейчас они были белыми. Как и вся кожа Ильи. Её словно не существовало для Солнца. Но глаза — родное Поволжье. Когда-то отец Ильи учил Петю мастерить всякие полезности в дом, показывал, как из коры берёзы вырезать себе кораблик. А тётя Таня пекла удивительно вкусный яблочный пирог. Он кислил на языке временами, но от того становилось только вкуснее. Илья всегда был рядом. Всегда был под рукой. Всегда лез обниматься. Его смех всегда искрил и сыпал к ногам Пети какое-то безвозмездное вечное счастье. Теперь Илья был в чужой форме. Серо-зеленой. С чужим значком на груди и предплечье. Петя попытался встать вновь, но тело не слушалось. Только пальцы скребнули по земле. Граната. Где граната? Мел выпал из ослабшей руки и белой крошкой рассыпался по сожжённой траве. — Ты чего, дурак совсем? Говорю тебе. Leg dich hin! Голос у Ильи остался прежним. Только теперь по-русски он говорил с легкой хрипотцой и каким-то непривычным акцентом, будто забывал родной язык. Родной. Какой язык для него родной сейчас? Боль в груди стала глуше. То ли от бинтов, которые Илья продолжал накладывать, то ли оттого, что тело уже прощалось с душой. Петя чувствовал, как уходит тепло из рук, как тяжелеют веки. Илья тоже заметил то, что обычно видел только в лазаретах в тылу. Эту пульсирующую тишину в чужих мыслях и биении сердца. Лицо Ильи вдруг дернулось, а в голубых глазах заблестело. Он впился в плечи Пети. Глаза бегали то по лицу, то ниже, будто искали, что бы ещё залатать. Медик. Илья стал им, как и хотел. Но было ли это сейчас мечтой? Скорее проклятием. — Ты потерпи, — быстро зашептал он, склоняясь ниже. — Я сейчас позову наших. Мы тебя подберём. — Илья- — Я тебя не брошу! — Почти выкрикнул тот, и Петя впервые за этот страшный год увидел, как родная душа плачет. Слёзы текли по щекам Ильи, чистые, как роса, которой так не хватало этим обожжённым полям. Петя хотел ответить, но слова застревали в горле, как осколки. Он смотрел на Илью и думал о том, что эта проклятая земля забрала у них всё: детство, матерей, дома. Но не смогла забрать память. — Спой мне. Илья? Спой. Голос тёти Тани звучал извне. Петя помнил это чётко. Каждое слово. Илья замер. Он вспоминал. Вспоминал то, что и так текло в их крови вместе с любовью к родной земле. Кивнул. Вытер слезы рукавом, испачканным общей кровью. И запел. Stille Nacht, heilige Nacht Alles schläft, einsam wacht Его голос — тихий. Но почти такой же, как у матери. Nur das traute, hochheilige Paar Holder Knabe im lockigen Haar Илья весь был таким, каким Петя помнил Поволжье. Он был соткан из красоты, что осталась своей беспечностью в детстве. Schlaf in himmlischer Ruh Schlaf in himmlischer Ruh Илья пропел это дважды, как и полагалось. Но Петя почему-то слышал эту строчку ещё долго. До самого конца.