Она не твоя

Музыка в Berghain была не просто звуком, а законом: ей подчинялось все — пульсация крови в артериях, дыхание, разговоры, а стробоскопы визуализировали это, заставляя бит воплощаться в свете. Бездушное техно проникало в тела и подчиняло себе все клетки. Воздух здесь был коктейлем из дорогого парфюма, пота и сладковатого дымка, пробивавшегося из лаунжа. «Berghain» был храмом, где поклонялись мимолетному наслаждению. Леа стояла у барной стойки, разглядывая толпу на танцполе. Ее подруга, Клаудиа, что-то восторженно щебетала о двух симпатичных парнях, которые поглядывали на них уже непозволительно долго. Однако Леа не спешила разделить желание подруги познакомиться с ними: устав от только что закончившихся дерьмовых отношений, она пришла в клуб оторваться и скинуть с плеч тяжелую рабочую неделю. Но даже тут профессиональная хватка не ослабевала — скользя взглядом по танцующим, она, как помощник фотографа, видела не просто лица, а истории, написанные в уголках глаз и в улыбках. Клуб был для нее живой галереей, но сегодня она была скучной: образы вокруг оказались штампованными: плохиши с папиными деньгами, богини с силиконом… Именно в этот момент появился он — или, вернее, ворвался. Буквально сбежал по лестнице из VIP-зоны, как лавина, затянутая в черный шелк и кожу. Растрепанные русые волосы крупными небрежными волнами падали ему на глаза, в полах расстегнутой рубашки на фоне пресса, мерцала цепочка с каким-то зубом. Он был не просто плохишом, а ходячей коллаборацией пороков. Леа сразу узнала его — Мерлин, сын Рихарда из Rammstein. Его репутацию знали все, кто хотя бы раз открывал таблоиды — скандалы и странные выходки были неотъемлемой частью его жизни. Подойдя к барной стойке, Мерлин поставил на нее пустую бутылку от текилы и что-то крикнул бармену. Леа пристально посмотрела на него — он был совершенно пьян и это было не опьянение, толкающее на дурацкие проказы, а то, которое приводило к опасным и безумным выходкам, стиравшее грань между дозволенным и запретным. Бармен, привычный ко всему, лишь устало помотал головой. Тогда Мерлин, с внезапной детской обидой, размахнулся и швырнул бутылку ему за спину. Осколки разлетелись в стороны, неоновая инсталляция, предусмотрительно защищенная бронированным стеклом от буянов, лишь на миг мигнула. На секунду у стойки воцарилась тишина, которую тут же поглотил нерушимый бит. Охранники спешно появились из ниоткуда, но, увидев смутьяна, остановились: они знали, кого можно вышвырнуть без разговоров, а с кем нужно поговорить, позволив немного покрушить окружающий мир. — Опять он в своем репертуаре, — донесся до Леа ядовитый, насмешливый голосок. Две девушки в одинаковых серебряных платьях наблюдали за происходящим, как за спектаклем. — Говорят, на прошлой неделе поджег зажигалкой волосы какой-то девчонке, отказавшейся уединиться с ним. Придурок при деньгах… Его папа уже раскошелился, чтобы замять скандал. — Зато какая мордашка! А фигура! — вздохнула вторая. — Жаль, с ним невозможно. Он всех либо трахнет, либо унизит. Или и то, и другое одновременно. Леа покачала головой. Она знала кто такой Мерлин и была в курсе его выходок, но он не всегда был таким. Три месяца назад она помогала своему шефу, фотографу Маркусу Эрку, разбирать архив. Среди тысяч фотографий ей в глаза бросилась одна — черно-белая, относившаяся к приватному фотосету: на ней был запечатлен Рихард, стоявший на пороге студии с акустической гитарой в руках, а рядом, обняв его за талию, подросток в очках с непослушными локонами. На обратной стороне нашлась надпись карандашом: «Риш и мелкий. 2009». Это было обычное фото отца и сына. И теперь, тот мальчишка превратился в скандального мажора, сына человека, чьи песни Леа знала наизусть, а интервью цитировала. Она без проблем прочла бы лекцию о том, как с годами менялся творческий почерк Рихарда, какие периоды его жизни отражены в том или ином материале… Он был ее подростковой любовью, идеальным мужчиной, от его взгляда с плаката она сходила с ума и мечтала однажды прикоснуться к шикарному накаченному телу. И вот, она выросла, превратившись в красивую девушку, устроилась на работу свой мечты, встретила реальных парней… Но все равно Рихард так и остался ее мечтой. Что уж кривить душой — когда рассылала резюме как помощник, искала тех фотографов, кто работал с Rammstein или с Рихардом, чтобы хоть как-то увеличить шансы на встречу с кумиром. И вот теперь оказалась буквально в паре метров от его сына! Интерес к Мерлину вспыхнул моментально. Но для Леа он был не парнем, с которым можно было уехать из клуба, не потенциальной моделью для съемок, а частичкой человека, которого она боготворила, своеобразным проводником в запретный и оттого такой притягательный мир. — Ты что удумала? — Клаудиа заметила слишком долгий взгляд подруги, обращенный на Мерлина, но Леа уже направилась к плохишу. Теперь он стоял чуть поодаль от бара, тяжело привалившись бедром к хромированному ограждению и смотрел куда-то в темноту танцпола. — Настоящее искусство требует жертв, — сказала она, стараясь перекричать бит. — Но инсталляция — это уже перебор. Мерлин медленно повернул к ней голову. Его глаза, цвета неба раннего зимнего утра, были мутными от алкоголя, но в них вспыхнула искра раздражения. Он окинул Леа взглядом с ног до головы: безупречно сидящие рваные джинсы, шелковый топ, подчеркивающий небольшую соблазнительную грудь, легкие босоножки, ненавязчивая бижутерия и лицо… настоящее, живое, в обрамлении длинных каштановых волос. — Убирайся на хер, — хрипло крикнул Мерлин. — Я сегодня не заказывал ни советы, ни телок, которые думают, что их остроты что-то значат. Леа напряглась — пожалуй, грубее ее еще не отшивали. Но она не отступила и даже слегка наклонила голову, будто ища наиболее выигрышный ракурс или изучая модель. — А я и не продаю. Я констатирую. Скучно. Разбить бутылку может любой, как и устроить погром в ночном клубе. Но ты, судя по всему, искушенный засранец. Неужели нет более… изящных способов саморазрушения? Мерлин замер и опьянение на секунду уступило место протрезвляющему интересу. Он выпрямился, оторвавшись от ограждения: — Ты кто вообще такая? — Леа. Просто Леа. А ты — тот, кому скучно даже в эпицентре вечеринки, кто устраивает дурацкие фокусы с бутылкой. Во взгляде Мерлина отчетливо проступили ярость, обида и любопытство. Пьяная агрессия начала таять. Он провел рукой по лицу, откидывая пряди. Этот жест внезапно показался Леа очень уязвимым. — Черт… — выдохнул он. — Извини. Это было… дерьмово. Просто… заткнись и уйди, хорошо? В его словах сквозила сплошная усталость, предательски показавшая Леа не мажора, а измотанного парня на грани саморазрушения. Ее план «заинтересовать и уйти» неожиданно дал сбой, она вдруг захотела пообщаться с ним. Чисто по-человечески. — Извинение, даже такое, принимается, — сказала она спокойно. — Но совет остается. Она не стала называть Мерлина по имени, не упомянула Рихарда… И это должно было сделать ее другой в его глазах. Его взгляд, обращенный на нее, все еще пьяный, но наполненный неподдельным интересом, говорил, что крючок зацепился. Растворившись в толпе, Леа почувствовала, как адреналин сладко щекочет нервы. Она пришла сюда от скуки. А уйдет — с самой интригующей и рискованной историей в своей жизни. Историей, которая только что едва не разнесла бар и смотрела ей вслед пьяными, запоминающим взглядом.