Как не уснуть на плече у модели?

Три ночи подряд Маринетт Дюпен-Чен почти не спала. Всё началось с того, что её напарница по проекту по экономике, милая, но безнадёжно безответственная Роуз Лавиллант, слегла с ангиной. — Я всего на неделю, честно-честно! — прошептала она охрипшим голосом в телефонной трубке. В целом этот проект должен был быть простым. Даже скучным. Но из-за обстоятельств сдавать его нужно было через пять дней. А их преподаватель славился своей принципиальностью, и Маринетт знала, что он скажет что-то вроде: «Больничный — не повод для переноса. В реальном мире никого не волнует, что у вас болит горло. Учитесь работать в кризисных условиях». Маринетт могла бы попросить помощи. У неё были друзья. У неё была Алья, вечно готовая подменить и объяснить. И… у неё был Адриан. Но именно Адриана она боялась просить больше всего. Потому что он бы не отказал. Он никогда не отказывает. Вежливый, внимательный, добрый — он помог бы, улыбнулся бы своей идеальной улыбкой и, возможно, даже задержался бы дольше, чем нужно. А потом Маринетт пришлось бы всю ночь прокручивать в голове каждое его слово и убеждать себя, что он сделал это просто из вежливости. Что он делает всё из вежливости. Всегда. Тем не менее кофе закончился ещё вчера утром. Глаза жгло так, будто в них насыпали песка. Она уронила ручку три раза подряд, прежде чем поняла, что перестала чувствовать пальцы. Но она продолжала. Потому что если она докажет себе, что справляется сама то, возможно, докажет и ему. Что она не та растяпа, которая нуждается в спасении. Потому что если попросит у него помощи, для неё это будет означать, что она пользуется его добротой. А она не хотела быть обузой. Ни для кого. Тем более — для него. Но если честно? Она не просто не хотела. Она боялась. Боялась, что если попросит Адриана — того самого Адриана, который последние полгода задерживал взгляд на её рисунках в блокноте, который случайно касался её руки в столовой, когда тянулся за солью, который зачем-то запомнил, что она любит клубничный чай, — он посмотрит на неё с той вежливой, бесконечно далёкой улыбкой и скажет: — Конечно, Маринетт, я помогу. Вежливо. Холодно. Как помог бы любой. И это разбило бы ей сердце сильнее, чем любая грубость. Поэтому она делала всё сама. Пока руки не начали дрожать от усталости. Пока строчки не поплыли перед глазами. Пока на третью ночь она не поняла, что уже час пялится в одну и ту же страницу, не видя ни слова. А утром, когда она пришла в библиотеку, чтобы "доделать этот чёртов проект или умереть", он уже сидел на её обычном месте. И смотрел так, будто знал всё. Она не знала, что Адриан заметил её красные глаза ещё в понедельник. Что он спросил у Альи, в чём дело, а когда та пожала плечами, сам проверил расписание и понял, какие сроки сдачи. Что он специально пришёл в библиотеку, чтобы застать её одну. Что он купил тот самый клубничный чай, хотя ненавидел сладкое, для себя он обыкновенно взял чёрный кофе. Маринетт этого не знала. Ирония заключалась в том, что именно в этот момент она выглядела хуже всего. И именно в этот момент Адриан нашёл её. Он всегда её находил. — Ты опять не спала? Голос Адриана прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём отчётливо слышалось беспокойство. Маринетт, сидевшая напротив него в школьной библиотеке, резко моргнула и попыталась сделать вид, что она вовсе не проваливалась в сон всего секунду назад. Хотя честно сказать она упустила момент когда он подошёл или.. она его просто не заметила? Скорее-всего как раз таки не заметила, ведь её веки были тяжёлыми, она не замечала, как норовит положить голову на стол, а строчки учебника по экономике расплывались в загадочные узоры. — Всё нормально, — она зевнула так широко, что едва не вывихнула челюсть, — надо закончить проект. Сроки уже… — она махнула рукой, даже не договорив, вновь зевая. Адриан нахмурился. Под его глазами тоже залегли тени — фотосессии и бесконечные репетиции давали о себе знать, — но он спал хотя бы четыре часа прошлой ночью. Маринетт, судя по всему, не спала и этого. — Перестань, — он бесшумно подвинул свой стул ближе, так что их плечи почти соприкоснулись, — дай сюда. — Что? — Ручку. И учебник. И свой бесконечный героизм — в сторону. Она не успела возразить. Адриан аккуратно вытянул из её пальцев любимую ручку с блёстками и уже сам развернул тетрадь к себе. Пальцы у него были длинные, ухоженные — модельные, но сейчас они быстро, уверенно пробегали по записям, исправляя неточности и дописывая пропущенные формулы. — Но ты же… — Маринетт моргнула, пытаясь собрать мысли, которые разбежались, как тараканы, "Модель, а не ботаник, ты должен сейчас позировать, а не считать дурацкие коэффициенты, особенно за меня", — хотела сказать она. — Я же что? — он поднял голову и посмотрел на неё с такой мягкой насмешкой, что у неё внутри всё перевернулось, а уши невольно покраснели, — учусь в той же школе, между прочим. И даже иногда слушал на уроках. Он начал объяснять. Тихо, спокойно, без тени снисхождения — будто это было самое важное дело в мире. Его голос обволакивал: низкий, расслабленный, без обычной для него публичной вежливости. Для неё одной. И Маринетт вдруг поняла, что больше не может бороться. Её голова опустилась на его плечо сама собой. Она даже испугалась сначала. В голове каша: она уже положила голову на его плечо и не знала, нужно ли ей хотя бы попытаться выпрямиться, взять себя в руки и извиниться или… или сделать вид, что она спит. "Боже-боже-боже, что я делаю? Это же Адриан, мы с ним не настолько близки, он сейчас напряжётся, а от меня вообще откажется помогать или разочаруется во мне, и всё пойдёт в тартарары…", — слабо кричали отголоски её разума, но всё, что ей оставалось, — это замереть и прислушаться к Адриану. Но к её удивлению… Он не напрягся. Наоборот — его плечо чуть заметно приподнялось, когда он вздохнул, и опустилось, создав идеальную выемку для её щеки. От него пахло льняным кондиционером, свежей бумагой и, возможно, тем самым утренним кофе, который он не допил. — Так, дальше идёт коэффициент… — продолжал Адриан тем же ровным тоном, хотя уголки его губ уже предательски ползли вверх, — слушай внимательно, Дюпен-Чен, — он явно сдерживал смешок и уже нежнее добавил: — Или нет. Не слушай. Просто посиди. Она не спала. Честно-честно, она просто закрыла глаза. Потому что его голос был слишком тёплым. Потому что его рука, перекинутая через спинку её стула, легко касалась её волос, когда он тянулся к линейке. Потому что впервые в жизни ей не было неловко. Ни капли. Адриан взял ручку в левую руку. Правой он так и продолжал слегка придерживать её за плечо — не убирал, боясь разбудить. Хотя она не спала. И… она думала, что он ничего не замечает. Адриан продолжал писать — левой рукой, медленнее обычного, стараясь не делать резких движений. Его правая рука так и лежала у неё на плече, и он боялся даже дышать слишком глубоко, чтобы не спугнуть этот хрупкий, невозможный момент. Он знал. Конечно, он знал. Её дыхание было слишком неровным для спящего человека — то замирало на несколько секунд, то становилось частым, когда она, видимо, вспоминала, что должна притворяться дальше. Ресницы подрагивали. И один раз она так сильно закусила губу, пытаясь не выдать себя, что Адриан чуть не рассмеялся. Но он не стал её разоблачать. Если ей легче думать, что он не в курсе — пусть. Если она боится неловкости настолько, что готова притворяться спящей у него на плече — что ж, он сыграет по её правилам. Он вообще много готов был сыграть ради неё. Адриан украдкой скосил глаза вниз. Её волосы щекотали его шею, пахли ванилью и почему-то типографской краской — наверное, от того, что она ночами сидела над распечатками. Под глазами залегли синие тени, и он почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и одновременно злое. Злое — на этот дурацкий проект. На преподавателя с его принципами. На Роуз, которая заболела в самый неподходящий момент. На неё саму — за то, что она не попросила помощи раньше. Но тёплое — сильнее. "Ты могла просто сказать, — подумал он, — я бы пришёл. Я всегда приду". Он не сказал этого вслух. Вместо этого он взял ручку чуть удобнее и продолжил объяснять коэффициенты и формулы, хотя прекрасно понимал, что она не слушает. А если и слушает — то не запоминает. И это было прекрасно. Потому что это означало, что она просто… была рядом. Не суетилась, не заикалась, не роняла учебники. Не смотрела на него с тем выражением «боже-боже-это-же-Адриан». Хотя у него самого всё сжималось внутри в эти моменты — но не от неловкости, а от желания сказать: «Хватит на меня так смотреть, я обычный человек, и если ты ещё раз покраснеешь, я, кажется, поцелую тебя прямо здесь». Сейчас Маринетт не смотрела. Она просто лежала у него на плече. Притворялась спящей. И доверяла ему настолько, что позволила себе эту маленькую, глупую ложь. Адриан улыбнулся — не той вежливой, репетированной улыбкой, которую раздавал на фотосессиях и интервью. А настоящей. Тёплой. Слегка неловкой, потому что никто никогда не видел его таким. Он чуть повернул голову и коснулся губами её макушки. Совсем легонько. Так, что она могла принять это за случайное движение. Или не принять — он был не против, если бы она не приняла. Если бы проснулась сейчас, посмотрела бы на него круглыми глазами и спросила, что это было. Адриан уже представил эту сцену и наверняка ответил что-то вроде: «Не знаю. Просто… ты пахнешь ванилью. Просто ты не спала три ночи. Просто я волновался». Он этого не сказал. Вместо этого он поправил ручку, перевернул страницу и тихо, одними губами, прошептал: — Поспи немного, Маринетт. Я всё допишу. Она вздохнула — чуть глубже, чем того требовал её "сон". И, кажется, уткнулась носом ему в плечо чуть сильнее. Адриан замер на секунду. А потом продолжил писать. Левой рукой. И улыбался он теперь в потолок, потому что смотреть на неё было слишком… слишком. Маринетт чувствовала каждое его микродвижение: как он поправляет учебник, как перелистывает страницу, как замирает на секунду, потому что кто-то из проходящих мимо студентов слишком громко чихнул. Адриан хотел, чтобы это мгновение длилось вечно. Маринетт не сразу поняла, что за ними наблюдают. Точнее, она почувствовала чей-то взгляд — тот самый, от которого по спине бегут мурашки. Приоткрыв один глаз, совсем чуть-чуть, чтобы Адриан не заметил, она увидела библиотекаршу — сухонькую старушку с обычно вечно недовольным лицом, которая застыла прямо у их стола с книгами в руках. Пожилая женщина смотрела на них с такой умильной улыбкой, будто увидела что-то удивительное. Она медленно, почти торжественно, кивнула сама себе, прошептала: — Ах, молодость… — а потом всё же тихо произнесла: — Какая милая пара. Маринетт открыла глаза, готовая заверещать от смущения, отнекиваться, оправдываться, что угодно… Но Адриан опередил. — Спасибо, — ответил он очень спокойно, словно кто-то сказал что-то очевидное. Руку с плеча Маринетт он так и не убрал.

***

Спустя час, когда проект был дописан, исправлен и даже оформлен с излишним старанием, Адриан нарисовал на полях крошечную мордашку котика, подписав «на тебя похож». Они вышли из библиотеки. — Ты специально не сказал ей, что мы не пара? — спросила Маринетт, пряча глаза. — А мы не пара? Она подавилась воздухом. — Я… то есть… слушай, спасибо за помощь, но это совершенно разные вещи — быть парой и помогать с проектом… — ошарашенно начала тараторить девушка, даже не смотря на Адриана. — Маринетт. — …и вообще я, наверное, пойду, пока не начала рассказывать, как твои волосы сегодня пахнут тем шампунем, который мне нравится… — продолжала она, совершенно не слыша, как Адриан пытается до неё достучаться. — Маринетт, — повторил Адриан и мягко взял её за руку, — я помогу тебе с любым проектом. И завтра, и послезавтра. И даже если не будет проекта. Потому что мне нравится, когда твоя голова лежит у меня на плече. Она покраснела до корней волос, даже не зная, как реагировать, и единственное, что смогла выдавить из себя: — Ты… это… нечестно. — Знаю. — Ты специально такой? — тихо спросила Маринетт, замечая, как он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Только для тебя, принцесса. И когда они вышли на залитое закатным солнцем школьное крыльцо, её рука всё ещё была в его руке. И, кажется, он не собирался её отпускать…

***

На следующий день Маринетт вошла в класс за пятнадцать минут до звонка. Обычно она приходила раньше — чтобы подготовиться, разложить тетради, успеть пару раз панически пролистать конспект. Но сегодня она специально задержалась у двери. Секунду. Пять. Десять. Она не была уверена, что готова его увидеть. После вчерашнего.. после «а мы не пара?». После того, как он не отпустил её руку на всём пути до выхода из школы, и ей пришлось буквально вырываться на крыльце, потому что — боже — её щёки горели так, будто она пробежала марафон. «Только для тебя, принцесса». Она повторила эти слова раз сто, лёжа этой ночью в кровати. Нет, возможно, даже двести.. Маринетт сбилась со счёта где-то между «он точно это сказал» и «это был сон, всё это был просто сон, игра воображения из-за недосыпа». Но это был не сон. Потому что, когда Маринетт наконец перешагнула порог класса, она увидела свою парту. На ней стоял бумажный стаканчик. С клубничным чаем. Рядом — небольшой кекс в прозрачной упаковке. И записка. Сложенный пополам листок из тетради в клетку с аккуратным, немного торопливым почерком. «Сегодня спи нормально. Проект мы уже сдали, и он получил "отлично", между прочим (я проверил). P.S. Ты не растяпа. И никогда ею не была. — А.» Маринетт уставилась на записку. Прочитала её раз. Второй. Третий. Она думала, что это чей-то глупый розыгрыш или что она всё ещё спит. Но чтобы это было правдой? — Это нечестно, — прошептала она в пустоту. — Что именно? Она подпрыгнула. Адриан стоял в двух шагах, прислонившись к подоконнику. В его руке был точно такой же стаканчик — но он держал его так, будто это был не чай, а микрофон на пресс-конференции. Обычная модельная поза. Но глаза — глаза были совсем не модельные. Тёплые. С лёгкой насмешкой. И, кажется, чуть-чуть взволнованные. — Что именно нечестно? — повторил он, чуть наклонив голову. — Всё, — выдохнула Маринетт, обводя рукой кекс, стаканчик, записку, его самого, — ты… ты специально, да? — Я ничего не делаю специально, — спокойно ответил Адриан, делая глоток, в его чашке был обычный чёрный чай с бергамотом, без сахара, — я просто… забочусь. — Это одно и то же, когда речь о тебе. Он замер. На секунду его привычная вежливая улыбка дрогнула, и Маринетт увидела то, что обычно пряталось за ней. Растерянность. Неуверенность. Надежду. — А если я хочу, чтобы это было одним и тем же? — тихо спросил Адриан, — только для тебя? В классе начинал собираться народ. Кто-то уже зашёл сзади, зашуршал рюкзаком. Где-то зазвенел смех Альи. Но Маринетт ничего этого не слышала. Она смотрела на него. На кекс. На стаканчик с клубничным чаем, который он не любил и не понимал, как Маринетт может пить что-то столь приторно-сладкое, — но купил. Для неё. И поняла. Она не боится. Не сейчас. — Ладно, — сказала она, прямая, как струна, и покрасневшая до самых кончиков ушей, — тогда… тогда в следующий раз бери два кекса. Один для тебя. Адриан посмотрел на неё. Моргнул. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени, но сейчас она почему-то устояла. — Договорились, принцесса. Он протянул руку. Не для того, чтобы взять её за руку и вести куда-то. А просто — ладонью вверх. Жест. Предложение. Выбор. Маринетт секунду колебалась. Потом положила свою ладонь в его. — Только без "принцессы" при посторонних, — прошептала она. — Хорошо, — легко согласился Адриан и чуть тише добавил: — Маринетт. Она выдохнула. И улыбнулась в ответ — легко, свободно, почти удивлённо. Потому что не ожидала, что это вообще возможно: стоять рядом с Адрианом и не заикаться, не краснеть каждую секунду, не прокручивать в голове сотню "а что если". Он просто держал её за руку. И этого было достаточно. Класс окончательно наполнился голосами, запахом линолеума и утренней суеты. Маринетт отпустила его ладонь — но только чтобы достать учебник. Адриан сел за свою парту. Перед ней. Но почему-то расстояние между ними сегодня казалось совсем крошечным. И когда учитель начал урок, Маринетт поняла, что впервые за долгое время она не боится того, что будет завтра. Потому что завтра он тоже придёт. С клубничным чаем. И с этой своей улыбкой. А она, кажется, готова..