В Офисе Герцога

Тяжёлая дверь отворилась без стука — так входили лишь немногие. Ризли сидел к ней спиной, погружённый в телефонный разговор, рука метила строки на бумаге судорожным почерком. Его пальцы дрожали. На столе перед ним громоздилась цитадель из документов, готовая рухнуть при малейшем дуновении. Клоринда замерла на пороге. Стопка бумаг в её руках — новые дела, требующие подписи — вдруг отяжелела. Она видела это состояние раньше: когда плечи герцога поднимались к ушам, когда он переставал замечать время, когда сон превращался в врага, которого нужно победить, а не в дар, который можно принять. «Да, я понимаю... Нет, сроки не сдвинутся...» — голос Ризли был ровным, но Клоринда услышала трещинки усталости в каждом слове. Она подошла бесшумно, поставила бумаги на край стола, туда, где они не рисковали вызвать лавину. Он не обернулся. Продолжал говорить, продолжал писать, продолжал держать стены Фонтейна на своих истощённых плечах. Клоринда вышла так же тихо, как вошла. В коридоре она остановилась у окна. Фонари города рисовали золотые дорожки на воде, но она видела другую картину — красные глаза Ризли на приёме три дня назад, тёмные круги под ними вчера, его руку, поднявшуюся к виску в редкой секунде бездействия. Он не пожалуется. Никогда не пожалуется. Это она должна увидеть сама. На кухне варился чай — крепкий, с мятой, чтобы разогнать туман в голове. Она налила в две кружки, чувствуя тепло фарфора в ладонях. Для себя — чтобы не казаться странной. Для него — потому что он, безусловно, забыл, когда ел последний раз. Вернувшись, она увидела: телефон всё ещё прижат к уху, но голос молчит. Провод тянулся вниз, спутываясь вокруг предплечья Ризли, отбрасывая тень на выпирающие вены. Голова лежала на столе, щека прилипла к бумагам. Рука с трубкой ослабла, готовая выскользнуть. Клоринда поставила кружки на безопасное расстояние. Подтащила стул, села рядом. Её пальцы коснулись его волос — грубых, непослушных, таких контрастных с его обычной собранностью. Она погладила, как гладила бы раненого зверя: медленно, без требований. Ризли задрожал. Приподнял голову — глаза были действительно красными, прожженными бессонницей, но в них уже теплился узнавание. Он посмотрел на неё, потом на её бёдра, на стул, на её руку в его волосах. Соединил точки. «Полежи ещё немного», — сказала Клоринда, и её голос был тихим приказом, который нельзя было оспорить. Она опустила его голову обратно, и он позволил — позволил себе быть слабым, позволил принять заботу. «У меня ещё столько работы...» — вздох вырвался из глубины, из того места, где он хранил все «надо» и «должен». «Всем нужен отдых. Даже тебе». Её ладонь скользнула к его щеке — щетина царапала, кожа горячая. Она увидела, как он закрыл глаза, как челюсть разжалась на долю секунды. Ризли приподнялся до её груди, там, где мог слышать её сердце. «Ты хорошо потрудился», — прошептала Клоринда, и это был самый странный комплимент, который она ему давала — не за победу, не за справедливость, а за то, что он просто выдержал. Она обхватила его голову обеими руками — пальцы заплелись в волосах, ладони прижались к вискам. Поцеловала в лоб, туда, где у него, должно быть, болело от мыслей. Держала, пока он дышал, пока его плечи опускались под её весом. Потом обняла. Руки обвили его шею, подбородок уперся в макушку. Он был тяжёлым, горячим, живым — и наконец неподвижным. «Знал бы, что ты будешь так мила со мной, — голос глухой, улыбка скрыта в ткани её платья, — пахал бы двадцать четыре на семь». Клоринда покраснела. Почувствовала жар в щеках, неловкость в пальцах — и всё же не отпустила. «Дурак», — буркнула, отведя взгляд к окну, к несуществующему зрителю за стеклом. Его ладонь поднялась. Пальцы коснулись её подбородка, повернули к себе — медленно, как она поворачивала его голову раньше. Глаза Ризли были чистыми теперь, без тумана сна, без дыма усталости. Только она. Только это. «Спасибо, — он говорил каждое слово отдельно, как клятву, — Ты очень помогла мне». Он поцеловал её. Не спрашивая, не убеждая — просто соединил их в тишине офиса, где спали бумаги и где-то далеко гудел Фонтейн. Губы были сухими, но тёплыми. Рука осталась на её щеке, другая нашла её талию. Когда они отстранились, Ризли улыбнулся — не той улыбкой, которую он показывал публике, а другой, с щелью между зубами и морщинкой у глаза. «Я люблю тебя». Клоринда не ответила. Вместо этого она снова поцеловала его — уже сама, уже уверенно, уже как равная. Их лбы коснулись, когда они выдохнули, и воздух между ними стал общим. Где-то на столе остывал чай. Провод телефона всё ещё обвивал его запястье, напоминая о мире снаружи. Но здесь, в этом кресле, был другой мир.