Луна.

Желание испепелить всё вокруг — какая же это, оказывается, человечная, слишком человечная слабость. Оно тлеет где-то в глубине каждого из нас. Я следовал за тобой. По следам, что ты оставил на замёрзших полях, где под коркой льда спал рис. Ветви деревьев, голые и чёрные, царапали небо и скрипели, вторя моему дыханию, когда я шёл за тобой. Был ли я для тебя хоть когда-нибудь реальным? Видел ли ты во мне кого-то, кроме тени, скользящей по снегу? Задумывался ли ты, что движет мной, почему я так отчаянно топчусь по краю твоего мира? Сейчас я просто бреду. Бесплотный дух, который никак не обретёт плоть, силящийся вспомнить, зачем вообще нужно было просыпаться к жизни. Мне сказали: «Люби». Но любить — это чудовищно. Любовь липкая, как старая паутина в углу. Чем сильнее бьёшься, пытаясь вырваться, тем туже она стягивает горло, руки, душу. Иногда мне кажется, что мы просто придумали красивое имя для своей слабости, чтобы не так стыдно было её чувствовать. И самое страшное — даже когда ты уже всё понял, даже когда видишь её насквозь, эта гадость не отпускает. Ненавижу. ... Можно ли приказать тебе? Луне, что равнодушно плывёт по чёрному шёлку неба? Солнцу, что жжёт не глядя? Звезде, что сгорает в одиночестве миллионы лет, пока её свет добирается до нас? Спутнику, что кружит по чужой орбите, никогда не смея приблизиться? Ты тоже следуешь приказам? Тоже всего лишь выполняешь чью-то волю, механически отсчитывая витки по начертанной кем-то траектории? Ты тоже… чужой? Тогда хватит. Хватит играть со мной в прятки. Прятаться можно вечно, но победителя в этой игре не будет — мы оба уже проиграли, просто ты ещё не понял. Выходи. Хватит прятаться за горизонтом, за чужими спинами, за собственным молчанием. Выйди и поговори со мной. Трус.

***

Он снизошёл до меня. Свет ударил в глаза — не золотой, даже не тёплый. Белый. Раскалённый добела, как самое ядро пламени, та сердцевина, где уже не горит, а просто существует чистый жар. Слёзы хлынули непрошено, обжигая щёки ледяным ветром, но я не позволил себе отвести взгляд. Смотрел. Впитывал. Глотал эту секунду, что растянулась вечностью, давясь ею и задыхаясь. Моракс был... идеально отвратителен в своей красоте. Именно тогда я возненавидел его особенно остро. Особенно сильно. За этот взгляд. В нём не было ни капли тепла — абсолютный, космический холод, спрятанный в столь красивых глазах тёплого, живого оттенка. Это сводило с ума. Я молчал. Слова умерли, едва родившись. Он касался меня чем-то недосягаемым, чем-то запредельным и запретным, тем самым плодом, что когда-то вкусила Ева. И я стоял и горел в этом свете, прекрасно понимая, что из этого сада меня изгонят. Снова. — Тарталья. Голос донёсся словно из самых глубин мироздания — тяжёлый, густой, сотканный из того белого пламени, что только что выжгло мне глаза. Он прозвучал во мне, сквозь меня, раньше, чем достиг ушей. И от этого хотелось сдаться. Упасть на колени прямо здесь, в снег, и ждать приговора. Но обмороженные ноги всё ещё держали. Они возвращали к реальности — тупой, ноющей болью, ледяным ожогом, от которого кожа горела так же сильно, как от самого жаркого пламени. Снег обжигал. Заставлял сгорать заживо, не сходя с места Ну не может человек полюбить луну. Особенно когда она так недосягаема. Особенно когда она лжива. Особенно когда Ты сам — всего лишь комета, которой суждено красиво взорваться в атмосфере очередной планеты, даже не коснувшись её поверхности. Но ведь боль — это исключительно вопрос эстетики, правда? Если смотреть достаточно долго, если достаточно сильно хотеть, если отморозить уже не только пальцы, а саму душу — может быть, тогда это сочтётся за искусство? Может быть, тогда он заметит меня? Меня подхватывают чьи-то руки — быстрее, чем я успеваю осознать, что падаю. Касание обжигает. Руки, плечи, душу, сердце — всё вспыхивает разом, и сквозь этот пожар ледяным током прошибает мозг простая, страшная мысль: Он реален. Он существует. Он здесь. Он держит меня. И я уже не сдерживаю себя. Не могу. Хватаюсь за всё, до чего могу дотянуться — лихорадочно, слепо, задыхаясь. Руки. Грудь. Плечи. Шея. Губы. Щёки. Уши. Я собираю его по частям, как рассыпавшуюся вселенную, пытаясь удостовериться, что это не сон, что бред не продолжается, что он правда — Живой. Моих губ касается тепло. Сначала я не понимаю. Думаю — показалось, очередная галлюцинация замёрзшего мозга, искра от перегоревших нервов. Но тепло не уходит, оно давит, и я запоздало, с оглушительной ясностью осознаю: Это ЕГО губы. Мир схлопывается в точку. Нет больше снега, нет боли в обмороженных ногах, нет ветра, что рвал кожу в клочья. Нет ничего. Только это бесконечное, невозможное, убийственное тепло там, где секунду назад был лишь ледяной ад. И я понял. Ровно в эту секунду понял — я готов умереть. Прямо здесь. Прямо сейчас. Раствориться в этом касании, испепелиться дотла, рассыпаться пеплом к его ногам — и это будет лучшая смерть, какую только можно вообразить. Но тело предаёт. Вместо того чтобы смиренно принять конец, оно оживает. Пальцы, которые я уже не чувствовал, вдруг вспоминают, как сжиматься, и впиваются в его одежду, в его плечи, в него — с силой утопающего, что хватается за последний глоток воздуха. Я тянусь ближе. В ответ на это тепло — сам начинаю гореть. Мне плевать, что это неправильно. Плевать, что он — недосягаемая луна, божество, холодный идеал. Плевать на приказы, на долг, на весь этот грёбаный мир. Пусть убьёт меня потом. Пусть испепелит этим своим белым огнём, развеет по ветру, сделает ничем. Только не сейчас. Пожалуйста.