Половина меня

Солнце жгло плечи. Настоящее калифорнийское солнце, которое Уилл так любил и так ненавидел одновременно. Ленор Хиллз. Вокруг сновали люди — туристы с фотоаппаратами, местные с собаками, подростки на скейтах. Пахло морем, жареными хот-догами и чем-то сладким из вагончика с мороженым. Уилл стоял на песке, закатав джинсы до колен, и смотрел на облака. В детстве он любил искать в них фигуры — драконов, замки, лица. Сейчас он просто смотрел, чувствуя, как ветер шевелит волосы. Внутри было странное спокойствие. Такое бывает только во сне — когда знаешь, что всё по-настоящему, но где-то на краю сознания мысль: «Это слишком хорошо, чтобы быть правдой». — Уилл! Голос раздался со спины, и Уилл обернулся. Джейн бежала к нему по песку, размахивая двумя рожками мороженого. Один — шоколадный, второй — клубничный, потому что она никогда не могла выбрать что-то одно и всегда брала два. Её волосы, отросшие уже почти до плеч, разлетались во все стороны, и она запыхалась так, будто пробежала марафон, а не пятьдесят метров от ларька. — Там очередь была! — выдохнула она, поравнявшись с ним. — Ты представляешь! Люди в субботу не могут без мороженого? — Катастрофа, — улыбнулся Уилл, принимая из её рук шоколадный рожок. — Вот именно, — серьёзно кивнула Джейн, но глаза её смеялись. Она плюхнулась на песок рядом с ним, не заботясь о том, что шорты испачкаются, и принялась облизывать клубничное мороженое с такой скоростью, будто оно могло сбежать. — Ты всё лицо перепачкаешь, — заметил Уилл, садясь рядом. — Не перепачкаю, — ответила она с набитым ртом, и кусочки мороженого полетели в разные стороны. — Джейн! Она рассмеялась — звонко, счастливо, запрокинув голову к солнцу. И Уилл не выдержал, рассмеялся следом. Как он мог не смеяться, когда она смеялась? Это было невозможно. Они замолчали, глядя на океан. Волны накатывали на берег, оставляя белую пену на песке. Где-то кричали чайки. Где-то играла музыка. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила Джейн, не отрывая взгляда от горизонта. — О чём? — О том, что это самое лучшее лето в моей жизни. Уилл повернул голову и посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, обхватив колени свободной рукой, и смотрела вдаль с таким выражением лица, будто пыталась запомнить каждую деталь этого момента. — Прошлое лето было… странное, — она поморщилась, вспоминая. — Мы всё время чего-то боялись. А сейчас… — она глубоко вздохнула, наполняя лёгкие солёным воздухом. — Сейчас я просто сижу на пляже, ем мороженое и смотрю на океан. С тобой. Она медленно повернулась к нему. В её карих глазах было столько тепла, доверия и любви, что у Уилла перехватило дыхание, а в груди что-то сжалось до боли. — Мне кажется, — продолжила она шёпотом, будто делясь самым сокровенным секретом, — это и есть счастье. Просто быть здесь. Просто быть с тобой. Уилл почувствовал, как жаркая волна стыдливого смущения заливает щёки, шею, уши. Он отвернулся, пряча глаза, боясь, что она увидит в них что-то, что он и сам не мог назвать. — Ты такая… сентиментальная, — пробормотал он. — Сентиментальная? — нахмурилась Джейн, смешно сдвинув брови. — Это как? Это плохо? — Нет, это… — Уилл вздохнул, подбирая слова. — Это когда ты слишком много чувствуешь и говоришь об этом вслух. — Хм, — она задумалась, облизывая мороженое. — Тогда ты такой же. Мы идеальная пара. — Мы не пара. Мы брат и сестра. — Я знаю, — она толкнула его плечом. — Но мы всё равно идеальная пара. Чудесные близнецы, помнишь? Он улыбнулся, вспоминая тот рисунок. Тот самый, где они вдвоём. Она тогда так обрадовалась, когда он подарил его ей. Повесила на стену в своей комнате, прямо над кроватью. — Помню. — Я сохраню его навсегда, — сказала Джейн, будто прочитав его мысли. — Когда мы будем старыми и седыми, я покажу его и скажу: «Видите этого парня? Это мой брат. Мы спасали мир, когда были вашего возраста». И они будут смотреть на нас, как на сумасшедших стариков. Уилл фыркнул, представив эту картину. — А мы и будем сумасшедшими стариками. И кстати, твоё мороженое течёт, — заметил он, кивая на её руку. — Ай! — Она откусила большой кусок, чтобы спасти ситуацию, и снова перепачкала нос. — А ты? — спросила Джейн. — О чём ты мечтаешь? — Я? — Ну да. Ты всё время спрашиваешь меня. Теперь моя очередь. Уилл задумался. Он смотрел на облака, на бескрайний океан, на чаек и пытался сформулировать то, что чувствовал всегда, но никогда не говорил вслух. — Я хочу… — начал он медленно. — Я хочу посмотреть мир и просто быть… собой. — Что это значит? — тихо спросила Джейн. Уилл вздохнул, поджав губы. — Это сложно объяснить. Я даже не знаю как… Это как перестать бояться, наверное. Перестать чувствовать себя чужим. Они замолчали. Океан шумел, успокаивающе и мощно. — Я хочу поехать с тобой, — сказала она вдруг просто. — Куда угодно. Мы откроем маленькую галерею. Ты будешь рисовать, а я буду продавать твои картины и всем говорить, какой ты талантливый. — Ты будешь плохим продавцом, — усмехнулся Уилл. — Ты слишком добрая. Будешь отдавать картины бесплатно, если тебя хорошо попросят. — Ну и пусть, — она беззаботно пожала плечами. — Главное, чтобы люди видели твои работы. Мне они нравятся. Уилл почувствовал тот самый странный ком в груди. Не боль. Не тоску. Что-то другое. Тёплое, разливающееся по всему телу, заставляющее сердце биться быстрее. Уилл сглотнул. В глазах защипало. — Хорошо. Тогда ты мне это обещаешь? — его голос дрогнул. — Обещаешь, что поедешь со мной? — Обещаю, — кивнула она, и лицо её стало серьёзным. — Чудесные близнецы? — она протянула свой мизинец, как делала всегда, когда заключала самые важные, нерушимые сделки. Уилл обхватил её мизинец своим. — Чудесные близнецы. Она счастливо засмеялась и, уворачиваясь от его попытки толкнуть её в плечо, опрокинулась на спину, раскинув руки. Уилл не выдержал и тоже засмеялся, глядя на её сияющее лицо. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в нежные оранжево-розовые тона. Океан потемнел, волны стали выше, накатывая на берег с более тяжёлым гулом. Пора было возвращаться домой, пока мама не начала волноваться. Но так не хотелось уходить. — Ещё пять минут, — попросила Джейн, когда Уилл, вздохнув, собрался вставать. Она потянула его за рукав. — Пожалуйста. Самые последние. Он остался. Как он мог уйти? Они сидели, прижавшись плечом к плечу, и смотрели, как солнце медленно исчезает за горизонтом. — Я рада, что ты мой брат, Уилл, — тихо сказала Джейн, глядя на уходящее солнце. — Ты мой лучший друг. И в этот момент Уилл почувствовал это. То самое странное чувство в груди, которое мучило его. Счастье. Он был счастлив. Здесь и сейчас. — Джейн, — начал он, чтобы сказать ей это. Чтобы сказать, как много она для него значит. Чтобы сказать, что эти моменты с ней — самое дорогое, что у него теперь есть. Но когда он повернулся, её рядом не было. Уилл открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он сел на кровати, хватая ртом воздух, и огляделся. Комната Джейн. Её плакаты на стенах. Её расчёска на тумбочке. Её рисунок — тот самый, где они вдвоём — висит на стене. И тишина. — Нет, — прошептал Уилл. — Нет, пожалуйста… Он зажмурился, пытаясь вернуться в сон. Пытаясь удержать то чувство. Но чем сильнее он старался, тем быстрее воспоминания ускользали. Солнце. Оно было таким тёплым. Она сидела рядом, ела мороженое и говорила что-то… Что именно? Он уже не помнил. Уилл открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он провёл пальцами по лицу и почувствовал, что оно мокрое. Он плакал. Плакал, даже не осознавая этого. Уилл откинулся на подушку и уставился в потолок. Он лежал неподвижно, затаив дыхание, прислушиваясь. Вдруг? Вдруг из коридора раздастся её голос: «Уилл, ты уже встал? Мама зовёт завтракать!». Тишина давила на уши. Калифорния. Океан. Она. — Это был просто сон, — прошептал он в пустоту. — Просто сон. Но голос предательски дрожал. Потому что это был не просто сон. Это была жизнь, которая у них была. Это было будущее, которое у неё украли. — Это несправедливо, — выдохнул Уилл. — Это просто несправедливо… В доме было тихо. Где-то в гостиной, наверное, сидела мама с Хоппером, пили чай. Где-то далеко-далеко, Джейн… Джейн не было. Нигде. И никогда не будет. Уилл свернулся калачиком, обхватил колени руками и зажмурился, пытаясь вернуться в тот сон. Пытаясь удержать хотя бы её голос. Хотя бы её смех. — Чудесные близнецы, — прошептал он в подушку, мокрую от слёз. — Помнишь? Подушка молчала. Джейн молчала.

22 Октября, 1988

За окном моросил холодный дождь, барабаня по крыше старой хижины Хоппера, которая официально стала домом и Байерсов. Джойс возилась на кухне с какой-то запеканкой, которую ей передала Карен — «чтобы вы не думали о готовке, дорогая», — а в динамике старого магнитофона Хоппера хрипела кассета с какой-то музыкой. Хоппер говорил, что это помогает «не сойти с ума от тишины в этой дыре». Уилл сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на дождь. В руках он машинально крутил карандаш, но рисовать не хотелось. Стук в дверь заставил его вздрогнуть. Карандаш выпал из рук и покатился под диван. — Уилл? Ты тут? — Голос, приглушенный дверью, прозвучал тихо и осторожно. — Да, входи. Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнул Джонатан. Уилл поднял глаза. Под глазами брата залегли тёмные круги — глубже, чем обычно. От него слабо, но ощутимо пахло травкой. Тем особенным, сладковато-травяным запахом, который Уилл научился распознавать, но никогда не комментировал. Уилл ничего не говорил Джонатану о том, что знает. Это было как будто само собой разумеющееся — ещё одна странность в их сломанной семье. Ещё одним молчаливым секретом, который они оба носили в себе, не обсуждая. Как будто слова были не нужны. Как будто они заключили безмолвное соглашение: «Я вижу, ты знаешь, что я вижу, и мы оба молчим, потому что говорить об этом слишком…». Уилл просто принял это. Как принял то, что мама иногда подолгу сидит в ванной с включённой водой, чтобы никто не слышал, как она плачет. Травка Джонатана была просто частью их реальности. И лишь однажды… лишь один раз Уилл говорил об этом. Но не с Джонатаном. Это было летом 1985 года в Ленор Хиллз. Солнце заливало комнату Джонатана ярким светом. Уилл рылся в куче вещей на полу в поисках своего плеера с кассетой, который Джонатан «случайно» взял и «забыл» вернуть. Рядом, стоя на четвереньках и заглядывая под кровать, пыхтела Джейн. — Тут темно, — жаловалась она, вытягивая руку в попытке нащупать что-то. — Уилл, у него там пылище. Как он тут живет? — Он говорит, что это «творческий беспорядок», — фыркнул Уилл, перебирая стопку старых журналов. — На самом деле он просто ленивый. Джейн хихикнула и замерла. Её рука нащупала что-то под кроватью. Она вытащила небольшой контейнер — старую коробку из-под обуви, в которой что-то лежало. — Уилл, — позвала она, нахмурившись. — Что это? Он обернулся. Джейн уже открыла коробку и рассматривала содержимое с выражением искреннего любопытства на лице. Уилл замер. В коробке, завёрнутые в пакетики, лежали несколько небольших высушенных растений и пачка тонких бумажек. Джейн подняла на него глаза. В них был вопрос человека, который познает этот странный новый мир. — Это… — начал Уилл, но договорить не успел. — Эй, мелюзга! — Голос Джонатана раздался из коридора. — Вы чего там делаете? Уилл дёрнулся, быстро выхватил коробку из рук Джейн и засунул обратно под кровать. Джейн смотрела на него с недоумением, но промолчала. — Мой плеер ищем! — крикнул Уилл, чувствуя, как горят щёки. — Ты обещал только на один вечер, Джонатан! — Виноват, — голос Джонатана удалялся. Они переглянулись. Джейн приоткрыла рот, чтобы спросить, но Уилл быстро приложил палец к губам и едва заметно покачал головой. «Не сейчас. Не здесь». Джейн послушно кивнула, сжала губы в тонкую линию. И Уилл даже забыл об этом — пока не настал вечер. Ужин проходил в обычной для них манере — мама суетилась с тарелками. Джонатана не было. Он сказал, что у него поздняя смена, но Уилл знал правду. Он видел, как брат выскользнул из дома сразу после обеда, бросив на прощание: «Я к Аргайлу». — Этот новый менеджер в магазине, вы бы его видели, — Джойс наконец села за стол, пододвигая к себе тарелку с запеканкой. — Он решил, что раз уж мы в Калифорнии, то нужно переставить весь отдел с товарами для дома так, чтобы это выглядело «по-калифорнийски». Представляете? Я ему говорю: «Алекс, в Айове швабры тоже продаются, и им не нужен вид на океан». А он смотрит на меня такими глазами, будто я только что оскорбила его мать. Джейн слушала, кивая в нужных местах. Она уже научилась этому — кивать, когда мама рассказывала о работе, хотя, Уилл был уверен, половина этих историй пролетала мимо её сознания. Уилл молча ковырял вилкой запеканку. Картошка, фарш, сыр сверху — мама старалась. Она всегда старалась. За окном медленно садилось калифорнийское солнце, окрашивая кухню в оранжево-розовые тона. Где-то вдалеке лаяла собака, соседи включили музыку — какую-то песню, которую Уилл слышал уже миллион раз по радио. Жизнь шла своим чередом. И всё было почти нормально. Почти. — А сегодня на кассе стояла женщина, — продолжала Джойс, отрезая кусочек запеканки. — Купила три упаковки свечей, два пледа и коврик для йоги. Я ей говорю: «Готовитесь к зиме?». А она такая: «Нет, готовлюсь к апокалипсису». Представляете? Джейн засмеялась — тихо, неуверенно, всё ещё проверяя, правильно ли она поняла шутку. Уилл улыбнулся уголками губ. — Я ей говорю: «Мэм, у нас тут Калифорния, единственный апокалипсис, который нам грозит — это если землетрясение смоет всех в океан». А она посмотрела на меня и сказала: «Вы просто не знаете того, что знаю я». Джойс театрально закатила глаза, и Джейн снова засмеялась — уже увереннее. Уилл смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается странное тепло. — Кстати о запахах, — Джейн отложила вилку и потянулась за стаканом с водой. — В комнате у Джонатана странно пахнет. Я сегодня заходила и там… Уилл замер. Вилка застыла на полпути ко рту. — Странно пахнет? — переспросила Джойс, и в её голосе что-то изменилось. Тот самый тон, который Уилл научился распознавать за годы. Тон «я что-то заподозрила». — Да, — Джейн сделала глоток воды, совершенно не замечая, как напрягся Уилл. — Как будто гнилое растение. И пахнет сильнее всего от коробки из-под обуви, которая стоит под кроватью. Уилл перестал дышать. Коробка из-под обуви. Гнилое растение. Трава Джонатана. В голове пронеслась тысяча мыслей одновременно. Мама узнает. Будет скандал. Джонатан вернётся, и они будут кричать друг на друга. А потом тишина. Та самая тишина, которая хуже любого крика. — Растение? — переспросила Джойс голосом. — В коробке из-под обуви? — Да, — Джейн кивнула, совершенно не понимая. Она смотрела на маму с искренним любопытством. — Это что-то особенное? Какое-то калифорнийское растение? — Джейн, дорогая, — начала она тем самым тоном, каким говорят с детьми, когда хотят сказать что-то важное. — Это растение было зелёным или… — Джейн! — выпалил он прежде, чем успел подумать. Джейн вздрогнула и уставилась на него. — Ты… ты перепутала! Джойс перевела взгляд на сына. Джейн смотрела на него с искренним, абсолютным недоумением. — Это… это… это я просил Джонатана сохранить для меня… э-э-э… гербарий! Для школы! — Гербарий? — одновременно переспросили мама и Джейн. — Ну да! — Уилл закивал очень быстро. — Мы проходим… растения. Местную флору. Я собирал, а Джонатан согласился хранить, потому что у меня на подоконнике места нет. Джойс прищурилась. — Гербарий, — медленно повторила она. — В коробке из-под обуви. — Ну да, — Уилл закивал, может быть, слишком энергично. — Это удобно. Коробки из-под обуви как раз подходят для хранения растений. Они… ну, они картонные, и растения дышат. Какая чушь. Какая нелепая чушь. Джейн открыла рот. Уилл видел, что она собирается сказать: «Но Уилл, ты никогда не собирал никакие растения. Я бы знала. Я всегда с тобой». Она смотрела на него с растущим замешательством, и в её глазах появилась тень обиды — её снова поставили в ситуацию, которую она не понимала. Уилл под столом нащупал её коленку и сжал. Он смотрел на неё умоляюще, одними глазами: «Пожалуйста. Пожалуйста, поверь мне. Помолчи. Ради нас всех». — А-а, — протянула Джейн, отводя взгляд. Она посмотрела в свою тарелку, потом на маму, потом снова в тарелку. — Точно. Гербарий. Я забыла. — Ты забыла? — переспросила Джойс, и в её голосе всё ещё сквозило сомнение. — Мы с Уиллом столько всего собирали этим летом, — Джейн пожала плечами с удивительно естественной беззаботностью. — Листья, цветы, всякое такое. Я уже и не помню, что куда положили. Она подцепила вилкой кусочек запеканки и отправила в рот. Уилл выдохнул. Незаметно, про себя, стараясь не подавать виду. Джойс ещё несколько секунд сверлила их взглядом — сначала одного, потом другую. Но потом вздохнула — тем усталым вздохом, каким вздыхают родители, у которых слишком много проблем, чтобы тратить энергию на подозрения без явных доказательств. — Ладно, — сказала она, берясь за вилку. — Только скажите Джонатану, чтобы не превращал наш дом в склад непонятно чего. Ешьте давайте, остынет всё. И позже ночью Уилл сидел на кровати с Джейн. Она устроилась напротив, поджав ноги и обхватив колени руками. В её карих глазах горело неподдельное любопытство. — Ну? — спросила она шепотом. Уилл вздохнул. Он знал, что от неё не отвертеться, когда она хотела что-то узнать у него. — Это называется марихуана, — тихо сказал он. — Трава. Ну… наркотик. Джейн нахмурилась. Уилл видел, как она переваривает информацию, как прокручивает в голове это новое слово, пытаясь вписать его в свою картину мира. — Наркотик, — повторила она. — Как тот, от которого люди умирают? Как в школе говорили? — Нет! — Уилл замотал головой. — Нет, не такой. Это… ну, это просто… трава. От неё не умирают. От неё… — он задумался, подбирая слова, которые были бы ей понятны, — расслабляются. Становится смешно. Еда вкуснее. Музыка интереснее. Джейн слушала, склонив голову набок. В её глазах было то голодное любопытство человека, который пропустил слишком много лет нормальной жизни и теперь пытался наверстать. — А почему тогда это прячут? — спросила она. — Если это не опасно? — Ну… — Уилл почесал затылок. — Это незаконно. Ну, не везде. В некоторых штатах можно, но вообще полиция за это может арестовать. И мама… мама бы точно расстроилась. Она думает, что любые наркотики — это зло. — А это зло? — Джейн смотрела на него в упор. Уилл задумался. Как объяснить ей эту тонкую грань? Как объяснить, что Джонатан не плохой, он просто… уставший? Что у него есть свои проблемы, с которыми он борется, и иногда эта трава помогает ему забыться? — Это сложно, — наконец сказал он. — Это не зло, если… если просто иногда. Если не превращать это в смысл жизни. Джонатан… у него много проблем. Он много работает, переживает. Это помогает ему расслабиться. Джейн кивнула, обдумывая. — Как мамин чай с ромашкой перед сном? Уилл невольно фыркнул. — Типа того. Только ромашка законная. Джейн улыбнулась. А потом, помолчав, спросила: — А ты пробовал? Уилл замер. — Нет. — твердо сказал он. — Не хочу. — Почему? Он посмотрел на неё. На её открытое лицо, на доверие в глазах, на то, как она сидит, поджав ноги, в его старой футболке, и ждёт ответа на свой бесконечный вопрос «почему». — Потому что… — он запнулся, и взгляд его на секунду ушел в сторону, в темноту комнаты. — Потому что… я никогда даже не думал об этом, — признался он тихо. — Честно. Никогда. Джейн медленно кивнула. А потом, без предупреждения, пересела ближе и обняла его. Воспоминание схлынуло, оставив после себя привкус. Уилл моргнул, возвращаясь в серую реальность. Джонатан всё ещё стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. — Мама просила передать, что пирог готов. Яблочный. Как ты любишь, — голос Джонатана звучал приглушённо, будто он боялся спугнуть тишину. — Спасибо, — Уилл кивнул. Повисла неловкая пауза. — Ты это… — начал Джонатан и запнулся. — Если хочешь побыть один, я могу сказать маме, что ты уснул. У Уилла защипало в носу. Он просто кивнул, боясь, что голос подведет. — Ладно, — тихо ответил Джонатан. Он постоял ещё секунду, будто хотел сказать что-то ещё, но вместо этого просто вышел, прикрыв за собой дверь. Уилл посидел ещё немного, глядя на закрытую дверь, а потом медленно поднялся. Он прошёл по коридору и остановился перед дверью в свою комнату. В первый же день, когда они переехали сюда, он ввалился в раздумьях в эту комнату, чтобы понять — это была её комната. Комната, которую Хоппер оборудовал для своей девочки. Плакаты, книги, которые она читала, её вещи. Он хотел выйти тогда. Правда хотел. Но что-то заставило его остаться. Ноги подкосились, и он просто рухнул на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Она всё еще пахла её шампунем. Тем самым, который мама покупала, потому что: «Девочке нужны нормальные средства». Уилл не помнил, как тогда начал беззвучно рыдать. Помнил только, как было трудно дышать и как подушка намокла за несколько минут. И постепенно, день за днём, эта комната перестала быть только её. Она стала их. А потом, месяц за месяцем, она стала просто его комнатой. Хоппер молчал, Джойс вздыхала, и все приняли это как должное. Уилл ничего в ней не трогал. Даже ту старую резинку для волос, что лежала на тумбочке, он не решался выбросить. На стене, прямо над кроватью, висел рисунок. Его рисунок. Тот самый, где они вдвоем сражаются. Он спал в её постели, смотрел на её рисунки и поделки и плакал. Он помнил, как Хоппер через пару месяцев как-то вечером зашел к нему. Он долго стоял в дверях, мял в руках сигарету, которую так и не зажег, а потом хрипло сказал: — Может, стоит… ну, убрать кое-что? Если тебе тяжело. Мы можем сложить в коробку. В гараже место есть. Уилл помнил, как кивнул тогда. Но когда он взял в руки её вещи — он просто замер. Смотрел на них, сжимал в руках и… не смог. — Сколько же нужно времени? — спросил он тогда у пустой комнаты. Дастин и Лукас постоянно твердили ему, что со временем им всем станет лучше. Что нужно отпустить. Они говорили это на встречах, когда им удавалось собраться всем вместе, попивая газировку и пытаясь отвлечься. — Мы застряли на депрессии, чувак, — вздыхал Дастин, поправляя кепку. Лукас старался быть сильным. У него была Макс. А Макс была его депрессией. Джейн была их общей. Но если честно, Уилл не хотел её забывать. Иногда, он чувствовал, что она рядом. В сквозняке, который вдруг проходил по комнате, захлопывая дверь. В том, как радиоприемник Хоппера в гостиной начинал шипеть и ловить помехи без причины. И всякий раз, Уилл замирал. Переставал дышать, говорить, двигаться. Он сидел, вцепившись в край дивана, и ждал. Ждал, ждал, ждал, когда сквозь шипение прорвется её голос. Он знал, что это глупо. Знал, что так не бывает. Но ничего не мог с собой поделать. Сердце каждый раз пропускало удар в надежде услышать: «Уилл? Ты тут?». Но этого никогда не происходило. Забыть и не думать о ней казалось предательством. Но с каждым днём становилось всё тяжелее смиряться с мыслью, что она не вернется. Что эти помехи в радио — просто помехи. Что сквозняк — просто ветер. Что её больше нет. Уилл постоянно думал о том, что было бы, если бы она была жива. Чёрт возьми. Прошло уже 11 месяцев и 4 дня со дня смерти Джейн. Не то чтобы он считал. Просто цифры сами врезались в память. Слово «смерть» до сих пор отдавалось болезненным комком в груди, заставляя его судорожно втягивать воздух…

6 ноября, 1988

Уилл даже не спал всю ночь. Просто не мог. А проснувшись тихо побрёл в ванную. Сейчас слишком рано и они все наверное спят. Уилл откинул мокрые волосы и посмотрел в зеркало. Единственное зеркало в доме было здесь, в этой тесной ванной, которую Хоппер когда-то начал ремонтировать, но так и не доделал. Он всматривался в свои черты. За эти 12 месяцев он повзрослел. Детская мягкость ушла, скулы заострились, линия челюсти стала жестче. Он стал походить на парня больше, чем когда-либо. Утратив те черты, которые делали его похожим на… На Джейн. Уилл и сам не до конца осознавал, насколько они похожи. Пока однажды в Калифорнии, когда они еще жили, там к нему не подошла девушка из класса искусств. — Слушай, классный рисунок, — сказала она, разглядывая его набросок Джейн на перемене. — Это твоя сестра, да? — Да, — кивнул Уилл. — Близнецы, что ли? Вы как две капли воды. Только у тебя волосы короче. Уилл замер. Близнецы? Он посмотрел на рисунок, потом попытался представить свое лицо рядом. И понял, что она права. Те же глаза. Та же форма губ. Та же линия бровей. Близнецы. Были ли они ими? Были ли они ими по той странной, щенячьей привязанности, которая возникает, когда два сломленных ребенка находят друг друга? Переезд в Калифорнию давался им всем сложно. Было так больно уезжать. Прощание со всеми не помогало — только делало всё хуже. Уилл не знал, смогут ли они когда-нибудь вернуться в Хоукинс вновь. Наверное, это было бы попросту невозможно. Уилл помнил эту изнурительно долгую поездку до их нового дома. Первые несколько часов он просидел, уткнувшись лбом в холодное стекло, провожая взглядом бесконечные поля, сменяющиеся лесами и маленькими городками. Мама вела машину, изредка бросая в зеркало заднего вида ободряющие взгляды. Джонатан дремал на пассажирском сиденье, уронив голову на плечо. А Уиллу пришлось перебраться назад. К Джейн. Они почти не общались. Особенно после смерти Хоппера, она не тянулась к общению. Просто молчала, обняв себя руками и глядя в окно, мимо которого проносился мир, нервно теребя край своей футболки. Он посмотрел на свои руки. Пальцы сами собой сжимались и разжимались. Он достал из рюкзака блокнот. Он кусал карандаш, пытаясь понять, что лучше нарисовать. Что-то, что могло бы её отвлечь? Что-то, что сказало бы: «Я здесь. Я понимаю. Ты не одна». Но что он знал о ней? Он знал Джейн со слов мамы. Он знал Джейн со слов друзей. Он знал её по тем коротким встречам, которые случались в их компании. Он знал её со слов Майка. «Одиннадцать бы поняла». Уилл тогда, ещё мальчишкой, кивнул. Хотя сам был в недоумении. Он не знал её. Единственное, что он знал — это то, что она помогла спасти его. Что она рисковала собой, чтобы вытащить его из Изнанки. И он чувствовал себя должным ей за это. То, как её описывали друзья. Супергерой. Девушка со сверхспособностями. И то, что она исчезла. Уилл замечал, как грустил Майк, как Майк продолжал её искать. И в такие моменты Уилл хотел, чтобы они были знакомы. Он хотел знать её. Одиннадцать. Ту, из-за которой у его лучшего друга так горят глаза. И когда он узнал её. Когда она вернулась. Уилл был не готов. Не готов к тому, что он останется позади своих друзей. То лето действительно изменило всё. Оно поменяло его отношение ко многим вещам. И, глядя на то, как Майк и Оди обмениваются слюнями, Уилл не мог сдержать того тянущего чувства в груди: я не собираюсь влюбляться. Но он это сделал. Он влюбился в чертова Майка Уилера. Но он знал, что это невзаимно. Никогда не будет. Но он упрямо тлел надеждой, что когда-нибудь… Но всё закончилось. И вот он уехал далеко-далеко от Майка, который обещал писать, звонить и «никогда не забывать». И вот теперь он сидит на заднем сиденье вместе с ней. С Джейн. С той самой девочкой, из-за которой он остался позади. С той, кого Майк любил. Он её не знает. И… И черт возьми, он очень сильно хочет доказать Майку Уилеру, что тот ошибался. Что она не сможет его понять. Так, как понял бы он. «Она бы поняла», — эхом отозвалось в голове. Уилл прикусил карандаш так сильно, что чуть не сломал грифель. Он быстро, почти лихорадочно, начал водить карандашом по бумаге. Штрих. Ещё штрих. Линия. Рисунок получался кривоватым из-за кочек и постоянного движения машины. Но он не останавливался. Он рисовал Джейн. Но в какой-то момент карандаш сам собой изменил направление. И через пару минут перед ним была она — но не такая, как сейчас. В какой-то странной одежде, похожей на мантию принцессы. Уилл вырвал листок. Помялся секунду, а потом, набравшись смелости, протянул его. Она не сразу заметила. Потом краем глаза уловила движение и медленно, словно через силу, повернула голову. Уилл молчал. Просто держал рисунок. Джейн посмотрела на него. Потом перевела взгляд на бумагу. Её лицо оставалось неподвижным долгих пять секунд. А потом что-то изменилось. Совсем чуть-чуть. Уголки губ дрогнули. В глазах, таких пустых и потухших, мелькнул слабый, едва уловимый огонёк. Она взяла рисунок. Долго рассматривала. Провела пальцем по рисунку. — Это… я? — спросила она хрипло. Уилл кивнул. — Да, — Уилл пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботным. — Я подумал… ну, не знаю… просто захотелось тебе что-то нарисовать и… Он замолчал смотря как она чуть заметно покачала головой. — Никто никогда… не рисовал меня. — Она подняла на него глаза. Джейн осторожно положила рисунок себе на колени, расправив края ладонью. Пригладила, словно боялась, что он исчезнет. — Хочешь, я… — Уилл замялся, но потом решился: — Я могу нарисовать тебя ещё. Много. Сколько захочешь. И остальных тоже. Макс. Дастина. Лукаса. Майка… Чтобы ты не так сильно скучала по ним, — закончил он тихо. — Чтобы они были с тобой. Даже далеко. — Ты тоже скучаешь, — сказала она. Это не было вопросом. — Да, — признался Уилл. — Очень. — По Майку? — Я… ну, да. По всем. По Майку, по Лукасу, по Дастину, по Макс… — перечислял он слишком быстро, слишком сбивчиво. — Мы же друзья. С детства. Мы всё вместе прошли. Но я уверен, что всё наладится, — добавил он, пытаясь вернуть голосу уверенность. — Трудно покидать свой дом. Но мы справимся. Джейн отвела взгляд к окну. За стеклом тянулись бесконечные поля, редкие фермерские домики, рекламные щиты с улыбающимися людьми, которые ничего не знали ни о монстрах, ни об Изнанке, ни о том, как тяжело начинать заново. — У меня не было дома, — тихо сказала она. — Пока не появился Хоппер. Он нашёл меня. В лесу. Я была грязная, голодная, почти не говорила. А он… он просто взял меня за руку и привёл домой. — Голос дрогнул. — Он научил меня всему. Как есть вилкой. Как чистить зубы. Уилл молчал. Он чувствовал, как ком в горле становится всё больше. — А теперь… — Джейн глубоко вздохнула, пытаясь удержать слёзы. — Теперь его нет. И я не знаю, где мой дом теперь. Я не знаю, есть ли он вообще. Последние слова сорвались в шёпот. Она отвернулась к окну, но Уилл видел, как дрожат её плечи. Она сидела, сжавшись в комок на заднем сиденье старого авто и пыталась не разрыдаться. Потому что боялась, что если начнёт — не сможет остановиться. — Знаешь, — начал он неуверенно. — Мама сказала кое-что перед отъездом. Джейн не повернулась, но Уилл заметил, как она чуть склонила голову. — Она сказала, что мы теперь семья. Все вместе. Ты, я, Джонатан, она. — Он запнулся, подбирая слова. — Это, наверное, странно звучит, но… может, дом — это не всегда место? Может, это люди, с которыми ты? Которые… ну, которые видят тебя. Настоящего. И всё равно остаются. Джейн медленно повернулась к нему. В её глазах всё блестели непролитые слёзы. — Ты правда так думаешь? — спросила она. Уилл встретил её взгляд. — Я знаю, — сказал он. И, помолчав, добавил тише: — Потому что ты для меня… ты теперь тоже часть этого. Моей семьи. Если ты захочешь, конечно. Я понимаю, если нет, если тебе нужно время, если… — Уилл. Он замолчал. Джейн смотрела на него. Долго. Пристально. Так, будто видела впервые. Будто пыталась запомнить каждую чёрточку его лица. — Хочу. — сказала она. Всего одно слово. Но в нём было столько, что Уилл почувствовал, как защипало в глазах. — Я… я тоже этого хочу. Уилл улыбнулся. Впервые за долгое время — за эти дни сборов, прощаний, этой бесконечной дороги — улыбнулся искренне. Тепло. По-настоящему. Она улыбнулась в ответ. Слабо, робко, неуверенно — но это была улыбка. Первая с тех пор, как они сели в машину. За окном уже стемнело. Джойс включила фары, и дорога впереди осветилась двумя жёлтыми лучами. Джонатан всё ещё спал, иногда всхрапывая во сне. Где-то на заднем плане тихо играло радио — какая-то старая баллада, которую Уилл не узнавал. Он и Джейн прижались друг к другу. Джейн уже похоже спала прижавшись к нему. Рисунок так и остался лежать у неё на коленях, прижатый её ладонью. Уилл смотрел на неё. И чувствовал, как внутри, рядом с болью и тоской по Хоукинсу, по Майку, по всему, что он оставил, зарождается что-то новое. Чувство, которое он не мог назвать. Но очень важное. Джейн во сне чуть улыбнулась и что-то пробормотала. Уилл улыбнулся и тоже закрыл глаза. В этом было что-то правильное. Что-то, что Майк, наверное, действительно понял бы. Их жизнь в Калифорнии была такой по началу странной. Но постепенно, день за днём, что-то начало меняться. Всё началось с одежды. — Уилл, можно я это возьму? — спросила она как-то утром, стоя в дверях его комнаты. На ней была его старая рубашка — Она же моя, — глупо сказал Уилл. — Знаю. Он не нашёлся, что ответить. Просто кивнул. С того дня его вещи начали таинственным образом мигрировать в её шкаф. Уилл находил свои носки под ее подушкой, а любимую клетчатую рубашку — на спинке её стула, пропахшую её шампунем. — Ты превращаешь мой гардероб в руины, — жаловался он беззлобно, застав её в очередной раз роющейся в его ящиках. — Твои рубашки удобные. Уилл закатывал глаза, но внутри разливалось странное тепло. А потом пришло время модных журналов. Мама приносила их с работы — глянцевые. Они валялись на журнальном столике, и однажды Уилл застал Джейн за их изучением. Она водила пальцем по страницам со сосредоточенным лицом. — Зачем они это носят? — спросила она, ткнув в фотографию модели в нелепой шляпе. — Это неудобно. — Это мода, — пожал плечами Уилл, садясь рядом. — Тут главное — выглядеть круто, а не удобно. — Круто, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Я хочу выглядеть круто. И началось. Они часами листали журналы, и Уилл, сам того не ожидая, стал её личным стилистом. Он объяснял, какие цвета сочетаются, показывал, как можно завязать рубашку на талии, и критиковал её попытки надеть полоску с клеткой. — Это же катастрофа, — смеялся он, глядя, как она стоит перед зеркалом в его джинсовой куртке поверх своего платья. — Ты так сказал, потому что я надевала это в прошлый раз, — надувалась она. — Потому что это правда катастрофа. Давай лучше вот так. Он поправлял ей воротник, одергивал рукава, и в эти моменты они были просто братом и сестрой, спорящими из-за ерунды. Иногда были вечера, когда мама учила Джейн заплетать волосы. Ее волосы, уже доходили почти до лопаток — темные, густые, непослушные. Джейн замирала, как статуя, боясь пошевелиться. Уилл, развалившись на диване, украдкой наблюдал, как мамины пальцы ловко перебирают пряди. Работающий телевизор бормотал что-то про жизнь богатых и знаменитых, но никто не смотрел. Все слушали мамин тихий голос: — Видишь, берешь три пряди… вот эту накладываешь на среднюю… нет, не так, Джейн, расслабь руку. Не сжимай. — Ауч, — жаловалась Джейн, когда Джойс слишком сильно тянула. Уилл фыркал в подушку. Джейн оборачивалась и показывала ему язык. И в этом было столько правильного. То как с каждым днём Джейн становилась всё больше Джейн. То, как они совместными усилиями заставили Одиннадцать исчезнуть, чтобы дать Джейн жить. Обычной жизнью. Просто жить. Уилл никогда не говорил ей, как сильно ненавидел эту раздвоенность. Как сильно он ненавидел ту часть неё, которая была Одиннадцать. Потому что Одиннадцать принадлежала всем. А Джейн была только его. И теперь… теперь не было никого. Сегодня 6 ноября. Ровно год как её нет. Ровно год как она… Уилл резко отвернулся от зеркала. Первое время, смотря в зеркало, он всё ещё видел Джейн. В отдельных чертах. В том, как поднималась бровь. В том, как уголки губ тянулись вверх, когда он пытался улыбнуться. Но теперь этого не было. Он смотрит и видит только себя. Незнакомого парня с усталыми глазами. Уилл боится этого. Потому что в конечном итоге её лицо постепенно стирается из памяти. Он старался рисовать её так часто, как мог. Он заполнил три скетчбука её портретами. Но он помнил тот ужасный момент, когда проснулся утром и понял, что не может вспомнить её черты. Он знал, что она была красивая. Знал, что у неё были тёмные волосы и карие глаза. Но как именно они сочетались? Как выглядела её улыбка, когда она смотрела на него? Он не мог. Только общее. Но не детали. Он тогда просидел час, лихорадочно перебирая свои рисунки. И плакал. Плакал от страха, что теряет её снова. — Я всегда буду с тобой, Уилл, — сказала она в их последний разговор. И по иронии судьбы, всего через несколько часов её не стало. Навсегда. Он вышел из ванной. В доме по-прежнему тихо. Мама ещё спала. Мысль о том, что в один и тот же чёртов день ей пришлось потерять когда-то его — и это почти свело её с ума — а спустя всего несколько лет она потеряла и свою дочь, была невыносимой. Уилл знал, как она была рада Джейн. Как она была рада, что та — её дочь. Он видел, как мама узнавала Джейн, помогая ей самой узнать себя. Он никому не рассказывал, как однажды застал маму сидящей на кухне ночью; она плакала, но улыбалась, и на вопрос «Мам, что случилось?» прошептала опухшими губами: «Она назвала меня мамой, Уилл. Сегодня. Просто сказала «Спокойной ночи, мама». Уилл помнил, как мама пыталась покупать ей вещи — не потому что они были нужны, а потому что ей нравилось это делать. «Для девочки, — говорила она, — нужно особенное». И как она готовила для Джейн. Он помнил тот вечер, спустя несколько месяцев после случившегося, когда мама впервые решилась приготовить фирменную запеканку с тунцом — ту самую, которую Джейн обожала. Мама так и просидела, глядя на остывающую еду, а потом тихо встала и выбросила всё в мусорку. Она так и не смогла съесть ни кусочка. Уилл выходит на улицу. Прохладный ноябрьский воздух обдувает затылок, пробираясь под воротник куртки. Уилл ёжась, садится на велосипед. Всё кончено. Можно больше не беспокоиться об Изнанке. Она исчезла на его глазах, как и… Он отталкивается от земли и едет. Ноги крутят педали на автомате, ведя его по знакомому маршруту. Город постепенно восстановился после того кошмара. Кажется, все пытаются восстановиться. Уилл въезжает на площадь к мемориалу, оставляет велосипед у дерева и садится на холодную скамейку. Место, где он в последний раз видел её. Он глубоко вздыхает, позволяя тишине окутать себя. Он хочет побыть немного наедине, прежде чем… прежде чем придется вернуться домой. Казалось, все справляются с потерей. Не то чтобы забыли — никто не забыл, — но нашли в себе силы двигаться дальше. Мама нашла Хоппера. Они цеплялись друг за друга, и это давало им силы жить. Дастин уезжал к Сьюзи и возвращался с новыми историями о том, как у них всё хорошо. Уилл видел, что Дастин пытается справиться, и искренне рад, что у него получается. Он снова шутил про свои изобретения и про то, как Сьюзи заставляет его петь дуэтом, и в его голосе появлялась та прежняя легкость. Лукасу тоже лучше. Хотя… он всё ещё борется за то, чтобы вытащить Макс из того состояния, в котором она находится. Макс, которой тяжелее всех, хотя она пытается этого не показывать. И наконец… Майк. Уилл почувствовал, как у него задрожала губа. Майк, казалось, нашел в себе силы. Он не перестал грустить — нет. Он просто… пытался жить дальше. Он ходил в школу, спорил с учителями. Майк, который грустил. Майк, который, кажется, до сих пор где-то в глубине души считал, что она возможно жива. Майк, который не мог оставить его наедине с собой больше чем на два дня. Майк, который постоянно заходил к нему. Майк, который ждал его у школы. Майк, который ехал за ним, чтобы они могли посидеть в его же подвале. Майк, который постоянно смотрел на него с вопросом в глазах. Майк, который собирал их компанию у Лукаса каждую субботу. Как какой-то кружок по борьбе с горем. Уилл не мог так. И чем больше он отстранялся, тем сильнее становилось давление со стороны Майка. Будто тот знал, что Уилл хочет сбежать, и поэтому не отпускал. И возможно, случись это раньше — прошлый Уилл был бы вне себя от радости. Потому что, видите ли, та самая маленькая надежда, о которой он боялся даже думать, оказалась реальностью. Майк Уилер смотрел на него так, будто он был центром вселенной. Но… сейчас Уилл просто не мог. Он просто не мог. Со смертью Джейн умерло всё его желание — на взаимную любовь и вообще на мысли о любви. Казалось, та его часть, что отвечала за надежду на будущее, попросту умерла в тот же день, вместе с ней. Уилл знает, что это такое. Вина. Чёртово чувство вины настолько поглотило его, что теперь кажется правильным. Что так ему и надо. Что он не имеет права ни на что хорошее. В тот день умерла половина его. Уилл помнил, как Майк сказал ему кое-что. Это было месяца через два после «похорон». Они сидели на скамейке поздно вечером, встретившись совершенно случайно. Уилл решил впервые навестить это место и в итоге обнаружил, что Майк уже сидит один, задумчиво глядя вдаль и хмуря брови. Казалось, он был погружен в свой мир, тот самый, который никто не видел. Неужели Майк пытался их всех обмануть? Делая вид, что он справляется лучше всех, в то время как Джейн была его первой и единственной любовью? — Уилл? — позвал его тогда Майк и Уилл сел рядом на скамейку. Так почему же, черт возьми, Майк смотрел на него своими глазами, будто ждал от него чего-то? Почему в его взгляде не было той всепоглощающей пустоты, которая сжирала Уилла изнутри? Почему он не горевал о ней так же, как Уилл? Почему? Уилл помнил ту ярость в сердце. На Майка — за то, что он делал вид, будто это было неизбежно. На Джейн — за то, что решилась на это, оставив их всех, будто не было другого выбора. На них обоих. — Знаешь, Уилл, — тихо сказал тогда Майк, глядя на звезды. — Пока мы помним о ней, она навсегда в наших сердцах. Никто не сможет этого отнять. Уилл помнил, что хотел от этого просто расплакаться, как маленький ребенок. Но сдержался. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я не хочу, чтобы она была в моем сердце, — ответил он тогда, глядя в бесконечную черную бездну неба. — Я хочу, чтобы она была здесь. Майк тогда ничего не сказал. И Уиллу было в тот момент всё равно, что Майк думает. Ему нужно было другое. Он хотел, чтобы она была на его выпускном. Он представлял, как она сидит в зале, в дурацкой шляпе, и машет ему рукой, и кричит «Уилл, сюда!». Он хотел, чтобы она была рядом, когда он поступит в университет. Чтобы она приехала к нему в гости и развесила свои плакаты в его общежитии, игнорируя все правила, и чтобы соседи по коридору думали, что у него самая странная сестра в мире. Он хотел, чтобы она была на открытии его галереи. Чтобы она танцевала босиком под какую-то дурацкую музыку и украла кусочек торта до того, как его разрежут, а потом с набитым ртом говорила, какой он талантливый. Он хотел, чтобы она была в его жизни. Просто была. Она не увидит его первую настоящую любовь. И Уилл с горечью думает, что его первая настоящая любовь — это Майк, и она никогда не узнает, как сильно Уилл ненавидит себя за это. Она не увидит мир, который они собирались исследовать вместе. У неё не будет старости. Не будет морщин и седых волос. Не будет ничего. Всё, что у неё было — это 17 лет боли, потерь и несколько месяцев счастья. Он хотел, чтобы она была жива. Это просто несправедливо. Единственный вопрос, который Уилл задает себе каждую ночь, глядя в потолок: почему? Почему? Почему? Почему мир позволил этому случиться? Почему все их жертвы, все их победы, все их гребаные «счастливые концы» обернулись этим? Он знал, что никогда не получит ответа. — Я скучаю по тебе, Джейн, — шепчет он в пустоту ноябрьского утра, глядя на серое небо. — Ты обещала быть всегда. Тишина. Только ветер шелестит пожухлой листвой у мемориала. Только где-то далеко лает собака. Только его собственное сердце бьется — предательски ровно. Оно не понимает, что половина его остановилась год назад. Уилл сидит на скамейке. Позволяет себе просто быть разбитым. Просто чувствовать эту пустоту, которая никогда не заполнится. Потому что через час ему нужно будет вернуться домой. Улыбнуться маме. Кивнуть Хопперу. Ответить на звонок Майка. И делать вид, что он справляется. Как и все остальные. Уилл зашёл в дом так же тихо, как и вышел. Он осторожно, стараясь не шуметь, повесил куртку на крючок в прихожей, как вдруг, обернувшись, столкнулся с Хоппером. Тот сидел на старом скрипучем стуле, развернутом к окну, выходящему на подъездную дорожку. С того места, как с поста наблюдения, было прекрасно видно, как Уилл заезжал во двор на своем велосипеде. Сколько он там просидел? Хоппер медленно повернулся к нему. Скрестил руки на груди. Уилл смотрел на его лицо и вдруг подумал, что у Хоппера появилось ещё больше морщин. Глубокие складки пролегли от крыльев носа к уголкам губ, а лоб, казалось, навсегда застыл в хмуром выражении. — Уилл, — голос Хоппера прозвучал низко и хрипло, разрезая тишину прихожей. — Привет, — Уилл опустил глаза и попытался проскользнуть мимо него в комнату. — Стоять. Уилл замер. Он чувствовал себя провинившимся щенком, которого застукали. — Ты хоть представляешь, сколько времени? — Хоппер не повышал голос, но уилл чувствовал его недовольство. — Ты ушел, никому ни слова. Даже записки не оставил. Уилл сжал зубы. В груди начала закипать злость. — Было слишком рано, — процедил Уилл, не поднимая глаз. — Я не хотел никого будить. Со мной всё хорошо, как видишь. Жив, здоров, вернулся. — «Не хотел будить»? — Хоппер медленно поднялся со стула. — А о том, чтобы не угробить свою мать от сердечного приступа, ты подумал? Уилл вздрогнул и наконец поднял глаза. — Что? — Что слышал. — Хоппер сделал шаг к нему. — Джойс спит чутко, Уилл. Очень чутко… — он запнулся, подбирая слова, — …она просыпается от каждого скрипа. Если бы она встала и решила проверить тебя, зайти… А тебя бы там не было. Уилл представил эту картину. Мама заходит в его комнату, её силуэт в проёме двери. Тишина. Она подходит к кровати, чтобы поправить одеяло, и её рука нащупывает только пустоту и холодную простыню. Её крик. Джонатан, влетающий в комнату. Хоппер, хватающий фонарик и выбегающий на улицу. Паника. Ужас в её глазах. — Я… я не подумал… — выдавил Уилл. Злость схлынула так же быстро, как и появилась, оставив после себя только опустошающее чувство вины. Вины, которая и так уже разъедала его изнутри. — Не подумал, — эхом отозвался Хоппер. — А должен был. Уилл почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Обида, боль и гнев снова всколыхнулись в груди, на этот раз с утроенной силой. Он не помнил, когда в последний раз злился так. Может, никогда. Он всегда был тихим. Спокойным. Уступчивым. Тем, кто проглатывает обиды и улыбается, чтобы не расстраивать маму. Но сегодня он не мог. — Ты серьёзно сейчас?! — голос Уилла сорвался на кри. — Ты думаешь, я ушёл, потому что мне было плевать на маму? На тебя? На Джонатана? — Он шагнул вперед, сжимая кулаки. — Я не мог там находиться! В этой комнате! С её вещами! Ты думаешь, я не хочу, чтобы всё было нормально? Чтобы я мог просто проснуться и жить дальше? Я хочу! Но я не знаю, как! — Полегче, парень, — Хоппер поднял руку, но Уилл уже не мог остановиться. — Тебе легко говорить! Ты сидишь тут, хмуришь брови и строишь из себя крутого отца, который всё контролирует! А я… я не знаю, как мне жить дальше! Сегодня ровно год, как её нет! Год, Хоппер! Он замолчал, тяжело дыша. В прихожей повисла звенящая тишина. Уилл смотрел на Хоппера, ожидая ответной реакции. Крика, угроз, чего угодно. Но Хоппер молчал. Он просто стоял и смотрел на Уилла. И в его взгляде не было злости. Не было даже той тяжёлой усталости, которая была минуту назад. В его глазах Уилл увидел что-то другое. Понимание. И боль. Такую же глубокую, как у него самого. Тишина давила на уши. Уилл стоял, чувствуя, как гнев медленно уходит, оставляя после себя только опустошение и стыд. Руки разжались сами собой. Плечи опустились. — Я… — начал он, но голос сорвался. Он не знал, что хотел сказать. Извиниться? Объяснить? Хоппер вздохнул. Опустил руку. Провёл ладонью по лицу — жест, который Уилл видел у него тысячу раз и который всегда означал одно: он собирается с мыслями. — Думаешь, я не понимаю? — тихо спросил Хоппер. — Думаешь, я не вижу её? Не слышу? Не жду, что дверь сейчас откроется и она влетит сюда? Уилл молчал. Не мог говорить. Боялся, что если откроет рот, то разрыдается. — Я каждое утро просыпаюсь и первым делом смотрю на её комнату. Твою комнату. И мне хочется выть от того, что её там нет. Что её нигде нет. Уилл почувствовал, как защипало в глазах. Хоппер подошел к нему ближе. — Но у меня есть ты. И Джойс. И Джонатан. И эта чёртова ответственность, которая не дает мне развалиться на части. И у тебя тоже есть мы, Уилл. Даже когда тебе кажется, что ты один. Он положил тяжелую руку Уиллу на плечо. Рука была тёплой и чуть дрожала. Или это у Уилла дрожали плечи? Он уже не понимал. — Если тебе нужно было на мемориал, я бы отвёз. Если нужно было побыть одному, мы бы поняли. Но, бога ради, в следующий раз просто оставь записку. Или разбуди меня. Не заставляй нас проходить через это снова. Пожалуйста. Последнее слово прозвучало не как приказ шерифа, а как мольба отца. Уилл стоял, чувствуя, как подбородок предательски дрожит. Он не мог говорить. Боялся, что если откроет рот, то просто разрыдается, как маленький. Он просто кивнул. Хоппер кивнул в ответ, сжал его плечо на прощание и, развернувшись, тяжелой походкой направился на кухню. Через секунду оттуда донесся звук наливаемого кофе и щелчок зажигалки. Уилл остался стоять в прихожей. Он медленно выдохнул, прижался лбом к прохладной стене и позволил себе одну-единственную слезу, которая, обжигая, скатилась по щеке и упала на пол. Он стоял так несколько секунд, чувствуя, как вина за то, что он только что накричал на Хоппера, смешивается с жгучим стыдом за собственную слабость. Хоппер не заслужил этого. Никто из них не заслужил. Они просто пытались… быть рядом. А он отталкивал их. Снова и снова. Уилл выпрямился, вытер щеку тыльной стороной ладони и, стараясь ступать как можно тише, прошел в свою комнату. Он рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и уставился в потолок. Тот самый потолок, на который она, наверное, смотрела миллион раз. О чем она думала? Боялась ли она темноты так же, как он? Видела ли она в трещинах штукатурки те же фигуры, что и он в детстве? Или она просто… засыпала? Он лежал неподвижно, позволяя тишине давить на уши. Время тянулось бесконечно долго. Каждая минута отзывалась где-то в груди тупой, ноющей болью. Нужно было встать. Нужно было что-то делать. Организм требовал воды — во рту пересохло. Уилл бесшумно поднялся, приоткрыл дверь и скользнул в коридор. Путь на кухню лежал мимо гостиной, и, уже поравнявшись с дверным проемом, он замер. Оттуда доносились приглушенные голоса. Хоппер и мама. Он не хотел подслушивать. Правда не хотел. Но ноги приросли к полу, а сердце пропустило удар, когда он услышал свое имя. — …я не знаю, как ему помочь, Джим. — Голос мамы был тихим и каким-то совсем незнакомым. — Он так и не заговорил об этом по-настоящему. Я боюсь за него. Он смотрит на меня пустыми глазами. Уилл зажмурился. Он представил, как она сидит на диване, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Её лицо, осунувшееся за этот год. Её руки, которые так и не научились быть спокойными. — Ему нужно время, — ответил Хоппер. — Всем нам нужно время. — А если этого недостаточно? — Голос мамы дрогнул, сорвался. — Если он… если с ним что-то случится? — Она всхлипнула. — Я не переживу, если потеряю ещё и его, Джим. Я не переживу. Уилл прижался затылком к стене, чувствуя, как по щекам снова потекли слезы. Он не имел права плакать. Это он должен был их утешать. Это он должен был быть сильным. Но он был просто сломанным мальчишкой, который не знал, как собрать себя по кускам. В гостиной послышался шорох, тяжелый вздох Хоппера, а затем звук, от которого у Уилла сжалось сердце. Хоппер, наверное, обнял маму. — Эй, эй. Тише. — Голос Хоппера стал мягче, хотя и сохранил свою хрипотцу. — Мы не допустим. Слышишь? Мы будем рядом. Я буду рядом. Всё будет хорошо. «Всё будет хорошо». Уилл ненавидел эту фразу. Она была ложью. Она не спасла Джейн. Она не вернет её. Но сейчас, слыша, как мама затихает в объятиях Хоппера, как её всхлипы становятся тише, он вдруг понял, что иногда эта ложь — единственное, что у них есть. Он отлепился от стены и на ватных ногах дошел до кухни. Налил стакан воды. Выпил залпом, даже не почувствовав. Поставил стакан в раковину и так же тихо вернулся в свою комнату. Утро тянулось бесконечно. Уилл слышал, как Хоппер и Джонатан возились на кухне, как мама тихо говорила по телефону. Потом хлопнула входная дверь. Потом ещё одна. И ещё. Они все старались не беспокоить его думая, что ему нужно пространство. Телефон зазвонил около полудня. Громко, резко, вырывая из того странного полусна-полуяви, в котором Уилл пребывал последние часы. Он не хотел подходить. Но ноги сами понесли его в коридор. Он снял трубку. — Алло? — Уилл? — Майк… — Я хотел заехать, — быстро заговорил Майк, будто боялся, что Уилл сейчас повесит трубку. — Мы можем просто посидеть. Или погулять. Куда-нибудь сходить. Что скажешь? Уилл закрыл глаза. Он представил Майка. Его взволнованное лицо. Его руки, которые он вечно куда-то девал, когда нервничал. Он представил, как они сидят вместе, и Майк смотрит на него с той смесью надежды и боли, от которой у Уилла всё переворачивалось внутри. Он не мог. Не сегодня. — Всё нормально, Майк. Правда, — соврал он. Легко, как дышал. — Не надо заезжать. Я устал. Посплю немного. На том конце провода повисла пауза. Уилл слышал дыхание Майка, его невысказанные слова, его желание настаивать. — Точно? — голос Майка дрогнул. — Потому что я… — Точно, — перебил Уилл, боясь, что если Майк продолжит, он сломается. — Увидимся завтра. Он положил трубку, даже не дождавшись ответа. Телефон замолчал. Тишина вернулась. Он вернулся в комнату. Снова лег. Посмотрел на часы. Половина первого. Время текло невыносимо медленно. Ноги сами поднесли его к столу. Руки сами открыли ящик. Под старой стопкой рисунков — набросков Джейн, которые он делал каждый день, чтобы не забыть, — лежал дневник. А рядом с ним, поблескивая металлом в тусклом свете, маленький перочинный нож. Подарок Джонатана. На двенадцатилетие. «На случай, если понадобится что-то разрезать. Или защитить себя». Ни разу не использовал. Он взял нож в руку. Провел большим пальцем по гладкому металлу. Нажал на кнопку — лезвие выскочило с тихим щелчком, блеснув сталью. Уилл смотрел на лезвие. Мыслей не было. Совсем. Только какая-то странная, давящая пустота внутри. И странное, почти гипнотическое притяжение металла. Он сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Медленно, словно во сне, закатал рукав кофты. Кожа на запястье была бледной, почти прозрачной. Тонкие голубые вены просвечивали сквозь неё. Он поднёс нож. Рука дрожала. Он сжал рукоять сильнее, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось. Холодный металл коснулся кожи. В голове было пусто. Только где-то далеко-далеко, на самом дне сознания, пульсировала одна-единственная мысль: «Интересно, больно ли это? Больно ли так же, как внутри?» Он не думал о том, что делает. Не думал о последствиях. Не думал о маме, которая обещала не пережить. Не думал о Хоппере, который обещал её утешить. Не думал о Майке. Он просто хотел, чтобы эта пустота внутри стала пустотой снаружи. Лезвие надавило сильнее. Первая капля крови была яркой. Она выступила на тонкой, едва заметной царапине. Уилл смотрел на неё, не моргая. Кровь была тёплой. Она стекала по запястью, падала на пол, на ковер, оставляя маленькие тёмные пятна. А потом пришла вторая мысль. Тоже далекая, словно чужая: «Вот. Теперь снаружи тоже больно». Он сидел на полу, в своей комнате, в доме, который когда-то был её домом, и смотрел, как кровь капает на ковёр. И ему казалось, что это правильно. Что так и должно быть. Уилл не знал, сколько просидел так на полу. Время потеряло всякий смысл. Была только боль в запястье — тупая, пульсирующая, но почему-то приятная. И капли крови на ковре. И тишина. Бесконечная тишина, в которой тонули все мысли. Он смотрел на порез. Тонкая красная линия, из которой медленно сочилась кровь. Неглубоко. Он даже не понял, как это получилось — то ли хотел сильнее, то ли рука дрогнула. Но крови было достаточно, чтобы испачкать рукав кофты, чтобы натечь маленькой лужицей на полу. А потом он почувствовал. Чьи-то руки. Сильные, но дрожащие. Они подхватили его под мышки, приподнимая, прижимая к чему-то теплому. Голос. Кто-то бормотал что-то, быстро, сбивчиво, испуганно. Слова смешивались в кашу, пробивались сквозь вату в ушах. — …боже… Уилл, нет, нет, нет… пожалуйста… смотри на меня… Руки накрыли его ладонь, всё ещё сжимающую нож. Пальцы — холодные, чужие — пытались разжать его хватку. Уилл с трудом сфокусировал взгляд. Майк. Майк стоял перед ним на коленях. Он смотрел на Уилла так, будто перед ним был призрак. — Отдай мне это, — голос Майка дрожал, срывался, но он изо всех сил старался говорить твердо. — Уилл. Посмотри на меня. Пожалуйста. Смотри на меня. Уилл моргнул. Майк. Откуда здесь Майк? Он же сказал ему не приезжать. Он же… — Майк? — Голос Уилла прозвучал хрипло. — Да, это я. Я здесь. — Майк осторожно, очень осторожно взял его запястье, посмотрел на порез. Его лицо исказилось. — Тише… всё… всё будет хорошо. — Майк, боже, прости… — Уилла затрясло. — Я не… я не хотел… я не знаю, как это… я просто… — Тише, тише, успокойся, — Майк разжал его пальцы, вынул нож и отбросил его в сторону. Тот с глухим стуком упал на пол. — Дыши со мной. Смотри на меня. Всё хорошо. — Майк… — Уилл дернулся, пытаясь вырваться. — Только не говори маме, пожалуйста, Майк… Майк? — В его глазах был ужас. Не от того, что он сделал, а от мысли, что мама узнает. Что она будет плакать. Что она не переживет. — Я не хотел… я не… — Я знаю. — Майк обхватил его лицо ладонями. Его руки были холодными, но прикосновение — бережным, почти невесомым. Он заставил Уилла смотреть прямо в глаза. — Я знаю, что ты не хотел. Ты просто запутался. Я знаю. Уилл всхлипнул. Громко, по-детски, некрасиво. А потом сломался окончательно. Он упал в объятия Майка, уткнулся лицом в его плечо и зарыдал. Всхлипы сотрясали всё тело, было трудно дышать, слёзы текли ручьем, размазываясь по щекам, по шее, по кофте Майка. — Прости… прости меня… — бормотал он между всхлипами. — Я не знаю, что со мной… я не могу… я не… — Тсс. — Майк прижимал его к себе, баюкал, гладил по голове, по спине, по дрожащим плечам. Его собственные щеки были мокрыми, но он даже не замечал этого. — Я здесь. Я здесь, Уилл. Я никуда не уйду. Они сидели так долго. На полу. Майк баюкал Уилла, как ребенка, и тихо шептал что-то утешительное, бессмысленное. — Всё хорошо… ты не один… я рядом… я всегда буду рядом… Постепенно рыдания Уилла стихли, перешли во всхлипы, потом в тяжелое, прерывистое дыхание. Он обессиленно висел на Майке, не в силах пошевелиться. — Так, — Майк осторожно отстранился, заглянул ему в лицо. — Нам нужно обработать рану. Ты слышишь меня, Уилл? Уилл слабо кивнул. Глаза у него были опухшие, красные, совершенно пустые. Но он кивнул. Майк поднялся, дошел до ванной, нашел аптечку. Вернулся. Осторожно, стараясь не делать больно, промыл порез, обработал перекисью — Уилл даже не вздрогнул, — наложил повязку. — Нужно будет перевязать нормально, — тихо сказал Майк, закрепляя бинт. — Но пока так. Он посмотрел на кофту Уилла. Рукав был в крови. Вся левая сторона — в крови. — Давай снимем это, — так же тихо сказал Майк. — Я принесу тебе что-нибудь чистое. Уилл молчал. Позволил стянуть с себя окровавленную кофту. Остался в одной футболке. — Не нужно. Я без свитера, — прошептал он, но голос прозвучал так тихо, что Майк вряд ли расслышал. Не нужно ничего. Майк ничего не ответил. Остановился. Уилл поднял глаза и не сразу понял, что ему протягивают. Майк протягивал ему свою собственную кофту — ту самую, в которой приехал, тёмно-синюю, мягкую, ещё тёплую от его тела. Сам он, как и Уилл, остался в одной футболке. — На, — тихо сказал Майк. Уилл замотал головой, отказываясь. — Не надо. Я не… Не надо. Не надо так со мной. Не надо быть добрым. Я не могу это принять. Я не имею права. — Уилл, — Майк шагнул ближе. — Ты дрожишь. Надень. — Я сказал, не надо! — Уилл попятился, но в глазах резко потемнело. Комната качнулась, пол ушёл из-под ног. Он не упал только потому, что Майк подхватил его за плечи. — Чёрт, Уилл, сядь! — Майк развернул его, усаживая обратно на пол, придерживая за плечи, пока Уилл не перестал заваливаться на бок. — Тихо-тихо. Я держу. Уилл моргнул, прогоняя темноту. Перед глазами всё плыло. Он чувствовал руки Майка на своих плечах — тёплые, сильные, чуть дрожащие. Он боится. Он правда боится за меня. Почему? Я не стою этого. — Дай я надену, — голос Майка звучал откуда-то издалека, но руки действовали уверенно. Майк надел свою кофту на Уилла, осторожно продевая руки в рукава, расправляя воротник. Его пальцы коснулись шеи Уилла — мимолётно, почти невесомо, но Уилл почувствовал это прикосновение каждой клеткой. — Вот так, — сказал Майк, одергивая кофту. — Теперь тепло. Кофта была большой, почти до колен. Рукава закрывали пальцы, и Уилл машинально сжал их в кулаки, утопая в мягкой шерсти. Она пахла Майком. Он обхватил себя руками, утонул в мягкой шерсти и закрыл глаза. Майк помог ему подняться, довёл до кровати. Уилл послушно сел на край, чувствуя себя марионеткой, у которой обрезали нитки. Майк укрыл его одеялом — заботливо, почти по-матерински, подоткнув края. А потом, помедлив секунду, лег рядом. Сзади. Обнял Уилла одной рукой, прижался грудью к его спине, уткнулся лбом в затылок. В комнате было тихо. — Я не отпущу тебя, Уилл Байерс, — прошептал Майк в темноту. — Ни за что. Слышишь? Ни за что. Уилл молчал. Но его рука, лежащая поверх одеяла, медленно двинулась назад, нашла руку Майка и сжала её. Крепко, изо всех оставшихся сил. Майк выдохнул. Прижался ещё теснее. Уилл не знал, сколько они так пролежали. Время снова потеряло счет. Было только тепло Майка за спиной, его размеренное дыхание, которое постепенно выровнялось. Уилл даже задремал — провалился в темноту без снов, без кошмаров, просто в пустоту. Очнулся он от звука. Машина. Хлопнула дверца. Потом ещё одна. Он напрягся всем телом. — Тихо, — шепнул Майк ему в затылок. Голос был сонным, но руки уже крепче сжали его плечо. — Я здесь. Входная дверь открылась. Голоса. Мама, Хоппер и Джонатан. Они говорили тихо, но в тишине дома каждое слово было слышно. — …думаешь, он ел? — Голос мамы, встревоженный. — Не знаю, Джойс. — Я пойду проверю. — Джонатан. Шаги в коридоре. Приближаются. Уилл почувствовал, как паника накрывает его с головой. Они увидят. Они увидят кровь на полу — он не помнил, убрал ли Майк всё, он вообще ничего не помнил после того, как Майк обнял его. Они увидят повязку у него на руке. Они увидят его — разбитого, слабого, жалкого. Мама будет плакать. Хоппер будет смотреть своим тяжелым взглядом. Они будут задавать вопросы, на которые у него нет ответов. Джонатан… «Джонатан не должен это видеть. Он и так уже видел слишком много». — Майк, — прошептал Уилл, и в его голосе была такая мольба, что Майк сжал его руку крепче. — Я понял. Лежи. Шаги замерли у двери. Тихий стук. — Уилл? — Голос Джонатана, приглушенный дверью, прозвучал тихо и осторожно. В нем была та особая бережность, с которой он говорил с братом последние месяцы. — Эй, братишка, ты не спишь? Майк быстро сел на кровати, одернул свою футболку пытаясь принять непринужденный вид и повернулся к двери как раз в тот момент, когда та приоткрылась. Джонатан замер на пороге. — Майк? — Голос Джонатана прозвучал хрипло, он перевел взгляд с Майка на кровать, где под одеялом угадывалась фигура Уилла, и снова на Майка. — Ты… когда ты приехал? — Днём. — Майк говорил спокойно, даже слишком спокойно для парня, которого только что застали в чужой постели. Он сидел на краю кровати, загораживая собой Уилла, частично скрывая его от глаз. — Уилл уснул. Я не стал его будить. В дверном проёме показалась Джойс. Она заглянула в комнату поверх плеча Джонатана, и её глаза быстро обежали пространство. Она перевела взгляд с Майка на сына. — Он… — Джойс запнулась. — С ним всё в порядке? — Всё хорошо, миссис Байерс, — Майк улыбнулся. Улыбка вышла натянутой, но он старался. — Мы просто разговаривали, и он уснул. Я подождал, пока он заснёт, и… ну, вы приехали. Джонатан смотрел на Майка. Долго. Пристально. В его взгляде было что-то, от чего Майку стало не по себе. Что-то другое. Более глубокое. — Ладно, — тихо сказал Джонатан, увлекая за собой мать. — Пойдем, мам. Пусть спят. Джойс бросила последний взгляд на кровать, на Уилла, и кивнула. — Майк, ты останешься на ужин? — Если можно, — Майк кивнул. — Я только… посижу с ним ещё немного. — Конечно. — Джойс улыбнулась, но улыбка была тревожной. Она прикрыла дверь. Майк сидел неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом медленно выдохнул и повернулся к Уиллу. — Ушли, — тихо сказал он. Уилл перевернулся на спину. Лицо у него было бледным, под глазами залегли тени, но паника постепенно отступала. — Они не заметили? — спросил он шепотом. — Не думаю. — Майк покачал головой. — Я успел убрать всё под кровать. Вату, бинты. Твою кофту… — Мою… — Уилл дернулся, приподнимаясь. — Кофта. Моя кофта. Она же в крови. Майк, моя кофта… — Тихо, тихо. — Майк мягко, но настойчиво толкнул его обратно на подушку. — Лежи. С ней всё в порядке. Я заберу её, когда буду уходить. Постираю. Никто ничего не узнает. — Прости, — Уилл закрыл глаза. Ладонью накрыл лицо. — Прости меня. Я втянул тебя в это. — Заткнись, — беззлобно ответил Майк. — Ты никого не втянул. Я сам приехал. Уилл отвернулся. Ему было больно смотреть на Майка. — Ты не должен был. — А кто должен был? — Майк горько усмехнулся. — Твоя мама? Чтобы она нашла тебя, когда вернулась? Хоппер? Джонатан? — Нет, — прошептал он. — Вот именно. — Майк осторожно, едва касаясь, взял его за подбородок и повернул к себе. — Так что не смей извиняться за то, что я был там, где и должен был быть. Ладно? Уилл смотрел в его глаза. Карие, почти чёрные в полумраке комнаты. — Ладно, — выдохнул он. Майк кивнул. Убрал руку. Снова лёг, теперь уже рядом, плечом к плечу. — Уилл, — тихо позвал Майк. — М? — То, что случилось сегодня… — Майк запнулся, подбирая слова. — Это из-за даты? Уилл вздрогнул. Все вокруг сегодня ходили вокруг этой даты на цыпочках, делали вид, что это просто ещё один день. — Да, — выдохнул Уилл. Голос дрогнул, но он заставил себя говорить. — Сегодня ровно год. Год. Двенадцать месяцев. Пятьдесят две недели. Майк молчал. Но его рука нашла руку Уилла под одеялом и сжала. Уилл дернулся, но не убрал. Не смог. Или не захотел? Он уже не понимал. — Я не знал, куда себя деть с самого утра, — продолжил Уилл, глядя в потолок. — Проснулся и сразу почувствовал. Это как… как будто внутри дыра. И она больше, чем обычно. В обычные дни я могу не думать, могу отвлечься. А сегодня… Он говорил и чувствовал, как рука Майка сжимает его ладонь чуть крепче. Поддерживает. Греет. И от этого тепла хотелось одновременно прижаться ближе и вырваться, убежать. «Не надо. Не надо меня греть. Не надо делать вид, что я заслуживаю этого. Не надо смотреть на меня так, будто я что-то значу. Потому что та часть меня, которая могла что-то значить, умерла вместе с ней». — Я поехал на мемориал, — сказал Уилл. — Рано утром, пока все спали. Просто сидел там. Думал… думал о том, что мог бы сделать по-другому. Что я мог бы… — он сглотнул. — Что я должен был быть там. Должен был её остановить. — Ты не мог, — тихо сказал Майк. Так уверенно. Будто знал наверняка. — Откуда ты знаешь? — Уилл резко повернулся к нему. — Ты не знаешь, Майк. Ты не знаешь, о чём я думаю каждую ночь. Ты не знаешь, сколько раз я прокручивал тот день. Что, если бы я сказал иначе? Что, если бы я обнял её крепче? Что, если бы я вообще не отпускал её от себя ни на секунду? — Она любила тебя. Уилл замер. «Она любила тебя. Она любила меня. А я… а я сейчас лежу в её постели. С её парнем. Держу его за руку. Позволяю ему утешать себя. Позволяю ему смотреть на меня так, будто я — центр его вселенной». Уилл дернулся, попытался высвободить руку, но Майк не отпустил. Только сжал ещё крепче. — Я знаю, что она не хотела бы, чтобы ты винил себя, — закончил Майк, и в его голосе было столько уверенности, что Уиллу захотелось закричать. «Откуда? Откуда ты знаешь, чего бы она хотела? Ты знал Одиннадцать. А я знал Джейн. Джейн, которая плакала у меня на плече, потому что боялась, что Хоппер умрёт. Джейн, которая воровала мои футболки и спорила со мной о моде. Джейн, которая называла меня братом. Которая верила мне. Которая… которую я предаю сейчас, просто лежа здесь». — Я скучаю по ней, — прошептал Уилл. — Так сильно, что иногда не могу дышать. Каждое утро я просыпаюсь и на секунду забываю, что её нет. А потом вспоминаю — и это как заново её потерять. Майк придвинулся ближе. Обнял его одной рукой, притянул к себе. Уилл уткнулся лицом ему в плечо и замер. Плечи его вздрагивали, но он не издавал ни звука. А внутри все кричало: «Это неправильно. Это всё неправильно. Ты не должен здесь лежать. Ты не должен принимать это тепло. Ты не имеешь права». — Я знаю, — прошептал Майк в его макушку, и его дыхание запуталось в волосах Уилла. «Нет. Не знаешь. Думаешь, что понимаешь, но ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это — просыпаться каждое утро и чувствовать, что половины тебя просто нет. Ты не знаешь, каково это — смотреть в зеркало и искать в своём отражении её черты. Ты не знаешь, каково это — любить человека, который любил другого. И знать, что этот другой — твоя сестра. И чувствовать себя предателем просто за то, что ты существуешь». — Я тоже скучаю, — тихо сказал Майк. — По ней. Перед тем как приехать к тебе, я тоже поехал туда. Сидел и думал… много о чём… а потом внезапно понял, что нужно ехать к тебе. Уилл замер в его объятиях. «Он поехал ко мне. Он думал о ней — и поехал ко мне. Как это вообще возможно? Как можно думать о девушке, которую любил, и бежать к её брату?» Где-то на кухне звякнула посуда, послышался приглушенный голос Хоппера. — Знаешь, — тихо сказал Майк спустя долгую минуту, — я иногда думаю, что она всё ещё здесь. Уилл поднял голову, посмотрел на него. В полумраке лицо Майка казалось размытым, но глаза… в них было что-то, от чего у Уилла сжималось сердце. — Я знаю, что могу звучать как полный идиот, — Майк криво усмехнулся. — Но я правда в это верю. Что она здесь. Что она видит. Уилл почувствовал, как внутри закипает что-то горькое и злое. То, что он так долго пытался задавить. «Она видит? Ты думаешь, она видит? Тогда пусть смотрит. Пусть смотрит, как я лежу в ее постели с тобой. Пусть видит, как ты обнимаешь меня. Пусть знает, что я позволяю тебе это. И пусть ненавидит меня за это. Потому что я сам себя ненавижу». — Может быть, тебе тоже стоит в это поверить? — спросил Майк, и в его голосе была такая надежда, такая мольба, что Уилла захлестнуло волной отвращения. К себе. К ситуации. Ко всему. Он резко сел, отодвигаясь от Майка. — Во что поверить? — голос Уилла дрогнул. — В то, что она смотрит на нас? — Я не это имел в виду! — Майк тоже сел, в его глазах мелькнула растерянность. — Я просто… я просто хотел сказать, что она не ушла совсем. Что она… — Что она что? — перебил Уилл, и голос его становился громче, злее. — Что она существует где-то там около трёх водопадах и наблюдает? — Уилл… — Ты не знаешь, чего бы она хотела, — отрезал Уилл. — И я не знаю. Никто не знает. Потому что её нет, Майк. Её нет. И никакие твои сказки про то, что она «здесь», это не изменят. Тишина повисла в комнате. Майк смотрел на свои руки, сжимающие одеяло. Уилл смотрел на стену, туда, где висел их рисунок. Чудесные близнецы. Они вдвоем против всего мира. — Прости, — выдохнул Уилл спустя долгую минуту. Голос его сел, превратился в хриплый шёпот. — Я не должен был… не должен был кричать на тебя. Ты просто пытался помочь. — Всё нормально, — тихо ответил Майк. Но было видно — не нормально. Совсем не нормально. Уилл закрыл глаза. Он чувствовал себя выпотрошенным. «Что я делаю? Почему я срываюсь на нём?» — Майк, — позвал он, не открывая глаз. Сколько он пролежал вот так, в полудрёме, прислушиваясь к дыханию Майка рядом? Минуту? Час? Время снова потеряло смысл. — Ммм? — отозвался Майк. Он был где-то рядом, Уилл чувствовал его присутствие — тепло, дыхание, лёгкое движение, когда Майк повернул голову. — Иди домой, — тихо сказал Уилл. — Уже поздно. Наверное, сегодня без маминого ужина. Он старался, чтобы голос звучал ровно. Безразлично. Как будто ничего не случилось. Как будто на его запястье не было бинта. Как будто он не сидел час назад на полу с ножом в руках. Как будто Майк не держал его, не баюкал, не шептал, что всё будет хорошо. — Уилл… — голос Майка дрогнул. — Прошу тебя… не отталкивай. Уилл услышал, как Майк сел на кровати. Скрипнули пружины. — Ты просто запутался, — тихо сказал Майк. — Ты не знаешь, что делаешь. Ты… — Это ты запутался, Майк. Слова вырвались раньше, чем Уилл успел их остановить. Майк поднял голову, посмотрел на него с недоумением. — В смысле? — В смысле… — Уилл замялся, подбирая слова, которые не ранили бы слишком сильно. Но разве можно говорить такие вещи, не раня? — Ты потерял её. Я понимаю. И теперь… теперь ты ищешь утешения. И я… я рядом. И я похож на неё. И мы были близки. И тебе кажется, что… — Что мне кажется? — перебил Майк, и в его голосе появились металлические нотки. — Что ты чувствуешь ко мне то, чего нет на самом деле, — выпалил Уилл и сразу пожалел. Майк замер. Смотрел на него так, будто Уилл только что дал ему пощёчину. — Вот как, — тихо сказал Майк. — Ты так думаешь. — Я… — Уилл запнулся. — Я не знаю, что думать, Майк. Я ничего не знаю. Я знаю только, что её нет. И что я не имею права… — Не имеешь права что? — Майк подался вперёд. — Чувствовать? Жить? Быть любимым? Что, Уилл? — Всё это, — выдохнул Уилл. — Я не имею права на всё это, пока её нет. — Это самое тупое, что я слышал в своей жизни. Уилл моргнул. Такого ответа он не ожидал. — Что? — Я сказал, это тупо, — повторил Майк, и в его голосе звенела злость. — Ты думаешь, она хотела бы, чтобы ты страдал? Чтобы ты отказался от всего? Чтобы ты похоронил себя заживо вместе с ней? — Ты не знаешь, чего бы она хотела! — А ты знаешь? — Майк встал с кровати, прошёлся по комнате, запустил руки в волосы. — Ты знаешь, Уилл? Потому что пока я слышу только то, что ты думаешь, что она бы хотела. А это не одно и то же. Он остановился, повернулся к Уиллу. — Я знаю одно, — сказал Майк тихо, но твёрдо. — Я знаю, что чувствую к тебе. И это не потому, что я «запутался». И не потому, что ты похож на неё. И не потому, что я ищу утешения. Это потому, что ты — это ты. Уилл. Уилл поднял на него глаза. В них стояли слёзы. Майк вернулся и сел на кровати. Вытащил что-то маленькое, блеснувшее в полумраке. — Вот, — сказал он, протягивая руку Уиллу. На его ладони лежал плетёный браслет. Из синих и жёлтых ниток, с маленькой деревянной бусиной посередине. Простой, почти грубый, но явно сделанный вручную. — Что это? — Уилл взял браслет, повертел в пальцах. — Я сделал его этим летом, — Майк пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботным, но голос выдавал его с головой. — В школе был какой-то дурацкий мастер-класс по макраме. Думал, полная ерунда, а потом… ну, я подумал, что, может быть, подарю его кому-то важному. Он замолчал, перевел дыхание. Уилл смотрел на браслет. Простые нитки. Крепкий узелок. Маленькая бусина, отполированная до блеска. — Майк… Уилл смотрел на браслет. Синие и жёлтые нитки обвивали его запястье, контрастируя с белым бинтом. Уилл поднял на него глаза. В полумраке комнаты лицо Майка казалось размытым, но его взгляд — этот взгляд Уилл чувствовал кожей. В нём было столько всего. Столько боли. Столько надежды. Столько любви, что это почти обжигало. — Майк… — выдохнул Уилл. — Ничего не говори, — Майк покачал головой. — Просто… просто оставь его у себя. Уилл молчал. Он смотрел на браслет, на свою перевязанную руку, на Майка, сидящего напротив на кровати Джейн. И чувствовал, как внутри, в той самой дыре, где жила боль, что-то дрогнуло. Что-то, чему он не мог позволить случиться. «Прости, Джейн. Прости меня. Я не хочу. Я не буду. Я просто… я просто позволю ему быть рядом. Сегодня. Только сегодня». Он лёг обратно на подушку, отвернувшись к стене. Через минуту он почувствовал, как Майк снова лёг рядом и осторожно, словно боясь спугнуть, обнял его со спины. Уилл закрыл глаза. Браслет на запястье казался горячим. Он сжал его пальцами свободной руки и позволил себе одну-единственную слабость — выдохнуть и прижаться спиной к теплу Майка. Всего на одну ночь.

23 Декабря, 1988

Уилл не мог вспомнить тот момент, когда чувство вины поселилось в нём окончательно. Оно было там всегда, словно въелось под кожу ещё в тот самый миг, когда он открыл глаза в пустой комнате Джейн. Вина за то, что он жив. Что дышит. Что идёт по снегу, а её — нет. Джейн была единственным человеком, с которым ему не нужно было ничего объяснять. Она просто понимала. Так, как не мог понять никто другой. Ни мама, ни Джонатан, даже Майк. Только они двое знали, каково это — когда монстры живут не только в Изнанке. Только они двое могли говорить об этом, не произнося ни слова. Сегодня они собирались у Лукаса. Предрождественская встреча. Уилл ненавидел это слово — «праздник». Улица встретила Уилла колючим ветром и серым небом, которое вот-вот грозилось вывалить очередную порцию снега. Он сунул руки глубже в карманы куртки. Куртка была его собственная, но под ней — всё ещё та самая кофта Майка. Слишком большая, с рукавами, в которые можно спрятать ладони. Он уже привык. Не мог объяснить, почему продолжает её носить. Просто… привык. Майк предлагал заехать. Старенький «Шевроле», который отец отдал ему после того, как Майк пообещал сам платить за бензин и следить, чтобы Холли не называла её «жестянкой с педалями». Уилл видел, как Майк хотел сказать: «Я заеду за тобой». Это читалось в том, как он сжимал ключи, как открывал рот и тут же закрывал. Уилл отказался. Он боялся, что в машине они снова начнут говорить. А он не знал, сколько ещё разговоров выдержит с ним. Дом Синклеров выглядел уютно и обычно, как и всегда. В окнах горел тёплый свет, на крыльце висела рождественская гирлянда. Уилл нажал на звонок. Дверь открыл мистер Синклер. — Уилл. Давно не виделись. Проходи, Лукас наверху, сейчас спустится. — Спасибо, мистер Синклер. Уилл стянул кроссовки в прихожей, повесил куртку на крючок, кивнул миссис Синклер, которая мелькнула в проёме кухни с телефонной трубкой у уха. Пахло жареным луком и специями — готовилось что-то вкусное. Уилл осторожно прошёл в гостиную. Комната была большой и светлой с мягким диваном. На журнальном столике валялись пульт от телевизора, несколько журналов про баскетбол и кружка с остывшим чаем. В камине потрескивал огонь. А потом он услышал звук. Он поднял голову и увидел Макс. Она сидела в инвалидном кресле. Рыжие волосы, собранные в небрежный хвост, осунувшееся бледное лицо, руки, сложенные на коленях. Кресло мягко выкатилось из коридора, ведущего в спальни, и остановилось у входа в гостиную. Уилл замер. Раньше он никогда не знал, что говорить ей. Раньше они не особо общались. Она была девушкой Лукаса, частью их компании. Но его подругой? Не совсем. Между ними всегда стояла Джейн. Две девочки, нашедшие друг друга. Джейн и Макс. А теперь одна из них ушла. А вторая осталась. — Привет, Макс, — голос прозвучал хрипло, и Уилл откашлялся. Макс повернула голову на звук. Её слепые глаза смотрели чуть левее его лица — в пустоту над левым плечом. Но Уилл знал: она видит его. — Привет, Уилл, — ответила она. — А где все? — Я первый пришёл. Лукас сказал, что приготовил что-то необычное для нас и сейчас по словам его отца где-то наверху. Майк ещё не приехал, Дастин тоже. — Понятно. Уилл сел на диван, напротив неё. Он начал машинально крутить браслет на руке. Синие и жёлтые нитки скользили под пальцами, деревянная бусина мягко стукала о запястье. Этот звук — тихий, почти незаметный — заполнял тишину. — Что там? — вдруг спросила Макс, кивнув в его сторону. Кивок был слегка неуверенным, словно она проверяла, правильно ли определила направление. — Что? — Уилл замер, перестав крутить браслет. — Я слышу, как ты вертишь что-то, — Макс чуть склонила голову набок, прислушиваясь. — Что именно? Расскажи. Уилл посмотрел на браслет. Синие и жёлтые нитки обвивали запястье, контрастируя с бледной кожей и белым краем бинта, выглядывающим из-под рукава. Кофта Майка скрывала повязку, но браслет был на виду. — Эм... ну... — Уилл запнулся. Он не знал, как объяснить. Как рассказать про тот вечер, про нож, про кровь, про Майка, который нашёл его и не отпустил. Как рассказать про браслет, который теперь значил так много и так ничего одновременно. — Просто браслет. Это... подарок? Слова прозвучали как вопрос. Он сам не был уверен. — Подарок? — переспросила Макс. — Нет, ну скорее нет, — Уилл покачал головой и тут же вспомнил, что она не видит. — Это Майк просто отдал. Просто отдал. Как будто это ничего не значит. Как будто я не ношу его каждый день. Как будто не трогаю бусину, когда становится совсем невыносимо. — Вот как, — тихо сказала Макс. Они замолчали. В камине потрескивал огонь. Где-то на кухне миссис Синклер всё ещё говорила по телефону. Уилл снова начал крутить браслет. Не мог остановиться. Бусина ходила туда-сюда по ниткам, и этот маленький ритуал успокаивал. — Значит, Майк, — нарушила тишину Макс. Это не было вопросом. Скорее, утверждение, которое она обдумывала. — Ага. — И ты носишь. — Ага. Пауза. Макс чуть улыбнулась — той своей кривой улыбкой, которую Уилл всегда считал слегка пугающей, но теперь находил почему-то уютной. — Он рассказывал, — сказала она. Уилл замер. Браслет затих. — О чём? — О тебе, — просто ответила Макс. — Не всё, конечно. Не подробности. Но сам не заметил как всё выложил. О ноябрьском инциденте. Уилл молчал. Внутри всё переворачивалось. Майк говорит обо мне. С Макс. Уилл смотрел на Макс и чувствовал, как внутри закипает знакомая, тошнотворная смесь стыда и облегчения. Майк рассказал ей. Майк, который клялся, что никому не скажет. Майк, который смотрел на него с утра с такой любовью, что у Уилла до сих пор саднило в груди. Он не имел права. Ни рассказывать. Ни смотреть так. Ни заставлять Уилла чувствовать то, что он не имел права чувствовать. — Он не должен был, — тихо сказал Уилл, глядя в пол. — Это… это не то, о чём можно говорить. — Может, и не должен, — Макс пожала плечами. — Но он испугался, Уилл. Так что да, он рассказал. Уилл сжал в пальцах браслет, который так и не снял с того вечера. — Со мной всё в порядке, — ответил он. — Врёшь, — спокойно констатировала Макс. — Уголки губ дёргаются. Уилл замер. Он невольно поднял руку ко рту, и тут же одёрнул, поймав себя на этом жесте. Макс ведь не видит. — Майк сказал, что у тебя такая привычка, — продолжила она. — Когда врёшь. Я просто предположила. — Вы сговорились, что ли? — Уилл почувствовал, как в груди поднимается раздражение. Ему не нравилось, что Майк обсуждает его с Макс. Не нравилось, что он вообще здесь сидит и делает вид, что всё нормально, когда внутри всё горит огнём. — Ага, — кивнула Макс. — Мы, знаешь ли, клуб выживших придурков. Ты тоже член. Поздравляю. Уилл фыркнул. Это вырвалось неожиданно — нервное, полуистерическое. Макс улыбнулась шире. — Он выплеснул это случайно, когда мы были одни, — голос Макс звучал ровно, но Уилл слышал в нём ту особую осторожность, с которой люди говорят о чужих секретах. — Не то чтобы я была его личным психологом, но, чёрт, я обещала не рассказывать то, что он сказал мне о… своих переживаниях. Она сделала паузу. Уилл замер, чувствуя, как внутри закипает странная смесь любопытства и страха. — Но не о твоём инциденте, — быстро добавила Макс. — Кажется, он знает, что я с тобой поговорю об этом обязательно. Так что не бойся: остальные в группе не знают об инциденте Уилльяма. — Всё в порядке, правда, — вырвалось у Уилла раньше, чем он успел подумать. Голос прозвучал глухо, почти безразлично. — Мне всё равно. Он отвёл взгляд, уставился в огонь в камине. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены, и Уилл смотрел на этот танец, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Мне всё равно. Мне всё равно, что Майк кому-то рассказывает. Мне всё равно, что он чувствует. Мне всё равно. — Но ты чувствуешь себя виноватым да? — спросила она вдруг. — Да, — выдохнул он. — Каждую чёртову секунду, Макс. Макс кивнула. — Я тоже, — просто сказала она. — Я понимаю. Я знаю это чувство. То, что случилось с Билли… Я думаю: почему он? Почему я? Почему она спасла меня, но не себя? Почему вообще всё так? Её голос дрогнул и она сжала подлокотники кресла. — И ты думаешь то же самое, да? Уилл сглотнул. Говорить о Джейн было больно. Невыносимо больно. Но с Макс, как ни странно, эта боль чувствовалась иначе. Она не давила, а как будто разделялась на двоих. — Да, — признался он. — У неё был ты, — перебила Макс. — И Хоппер. И Майк. — Она сделала паузу. — И я. У неё были мы все. И она нас любила. Поэтому она и сделала то, что сделала. Не потому что у неё была причина жить. А потому что у нас была причина жить. Она хотела, чтобы мы жили. Уилл почувствовал, как к горлу подступает ком. Ему казалось, он знал о Джейн всё. Но никогда не думал об этом так. — Я не могу с этим смириться. — Я знаю, — твёрдо ответила Макс. — Потому что я думаю то же самое про Билли. Он был мудаком, каких поискать. Но в конце… он стал другим. Ради меня. И он умер, чтобы спасти меня. А я даже не сказала ему… что он был важен. Что, несмотря на всё дерьмо, я… — она запнулась. — Это самое хреновое, Уилл. Знать, что кто-то умер за тебя. И жить с этим. — Мы были близки с Джейн. Мы были… как одно целое. А теперь её нет. И я не знаю, как жить. И чувствую, что не имею права жить. Потому что она… заслуживала… — Заткнись, — резко оборвала Макс. Уилл замер. — Извини, — Макс мотнула головой. — Я не хотела грубо. Но ты сейчас скажешь то, что я говорю себе каждую ночь. Что она была лучше. Что она заслуживала жить больше. Что это должно было случиться с тобой, а не с ней. — Она повернулась к нему. — Я права? Уилл молчал. Потом кивнул. Потом вспомнил, что она не видит, и выдавил: — Права. Они замолчали. Где-то наверху заскрипели половицы — Лукас наконец-то шёл вниз. Но до его появления оставалась ещё минута-другая. — Знаешь, чего я хочу больше всего? — спросила Макс, наконец нарушив молчание. — Чего? — Увидеть её. Хотя бы на секунду. Просто… просто увидеть, что она улыбается. — Макс усмехнулась, но усмешка вышла слабой. — Я хочу услышать её голос. Сказать спасибо, что пришла и спасла меня тогда. Мы так и не успели поговорить по-настоящему… а я… столько хотела ей сказать… — Она запнулась, сжала губы. — Но теперь уже не скажу. Уилл смотрел на неё. На её лицо, на руки, сжимающие подлокотники кресла, на то, как она старается не плакать. Он встал. Подошёл к ней. Сел на корточки рядом с креслом, чтобы быть на одном уровне. Уилл осторожно взял её ладонь в свою. Он сжал её — легко, бережно. — Я не знаю, что говорят в таких случаях, — тихо сказал он. — Но если тебе станет легче… знай, что ты была ей важна. Ты была её подругой. Она говорила про тебя… Что ты самая лучшая. Что ты ничего не боишься. Что ты учила её быть… собой. — Спасибо, Уилл Байерс, — сказала она хрипло. — За что? — Что не сказал «всё будет хорошо». Я это ненавижу. — Я тоже, — признался он. С лестницы раздался топот. Лукас сбежал вниз, запыхавшийся, с какой-то коробкой в руках. — Чувак, прости, Эрика заныкала мои… — Он замер, увидев их. Уилла на корточках рядом с Макс, их сцепленные руки, мокрые лица. — Всё нормально, — быстро сказал Уилл, вставая и вытирая глаза. — Мы просто… говорили. Лукас перевёл взгляд на Макс. Она кивнула, подтверждая. — Всё пучком, — сказала она с тенью своей обычной язвительности. Лукас выдохнул. Подошёл, наклонился, поцеловал Макс в макушку. — Я тебя люблю, — тихо сказал он. — Знаю, придурок, — буркнула она, но по её лицу расползлась довольная улыбка. Уилл отошёл к дивану, давая им минуту. Снова посмотрел на фотографию в рамке. Макс смеялась, запрокинув голову. Лукас показывал язык. Макс интересно, сможет ли она когда-нибудь быть как прежде? Уилл знает — как прежде уже никогда не будет. Ни для кого. Снаружи послышался шум подъезжающей машины, потом хлопнула дверца. Голос Майка, потом Дастина. Они спорили — кажется, о том, кто должен был купить газировку и кто её пролил на сиденье. — Ну что, Уилл Байерс. Добро пожаловать в клуб взаимопомощи. — Рад, что я тут не один, — ответил он. В гостиную ввалились Майк и Дастин. Снег на их куртках ещё не успел растаять, щёки раскраснелись от мороза. — ...и тогда он говорит: «Вы серьёзно? В такую погоду?» — Дастин размахивал руками, сбивая снежинки на пол. — А я ему: «Стив, чувак, это же экстренная ситуация! У нас тут встреча века!» А он: «У вас встречи каждую неделю, Дастин. Это не экстренно, это тупо». Уилл представил Стива, который ворчит в трубку, но при этом уже, наверное, собирается куда-то ехать, чтобы помочь, если понадобится, было легко. Стив всегда так делал. Ворчал, закатывал глаза, но появлялся. Всегда. — И что он? — спросил Лукас, появляясь из кухни с подносом, на котором стояли стаканы и банка газировки. — Сказал, что заберёт меня позже, — Дастин стянул шапку и запустил руку в свои кудри, взлохмачивая их ещё сильнее. Уилл невольно улыбнулся. А потом Уилл почувствовал это. Взгляд. Тёплый. Тяжёлый. Полный столько всего, что у Уилла перехватило дыхание. Майк смотрел на него. Он стоял в дверях гостиной, всё ещё в куртке, с шапкой в руках, и смотрел прямо на Уилла. В этом взгляде было столько всего: облегчение от того, что Уилл здесь, что он пришёл; вопрос «ты как?», замаскированный под обычное приветствие; и та самая любовь, от которой у Уилла каждый раз подкашивались колени. Уилл отвернулся первым. Сделал вид, что рассматривает ёлку в углу. Большую, пушистую, увешанную старыми игрушками, которые миссис Синклер собирала годами. Красные шары. Золотые шишки. Самодельные снежинки из бумаги, которые Эрика, наверное, делала ещё в младшей школе. Он смотрел на ёлку и не видел её. Потому что чувствовал, как горят щёки. Как бешено колотится сердце где-то в горле. Как руки начинают дрожать, и он сжимает их в кулаки, пряча в карманы кофты. Кофты Майка. Чёрт. — Уилл! — Дастин налетел на него, хлопая по плечу. — Чувак, ты как? Мы там по дороге спорили, успеешь ты или нет. Я выиграл, кстати. — Ты не выиграл, — буркнул Майк, подходя ближе. — Ты просто громче всех кричал. — Это и есть победа! — Дастин ничуть не смутился. — В споре побеждает не тот, кто прав, а тот, кто убедительнее! — Это не так работает, — вздохнул Лукас, ставя поднос на журнальный столик. — А вот и так! Уилл слушал их перепалку вполуха. Краем глаза он видел, как Майк остановился рядом. Близко. Слишком близко. — Ты как? — тихо спросил Майк, наклоняясь чуть ближе, чтобы Дастин не слышал. — Нормально. — Уголки губ, — напомнил Майк с тенью улыбки. Уилл невольно дёрнулся и сжал губы. Майк тихо рассмеялся. — Макс уже проверила эту теорию, — буркнул Уилл. — Можешь не продолжать. — Она умеет находить нужные слова, — Майк кивнул в сторону кресла, где Макс теперь о чём-то спорила с Дастином. — Я рад, что вы поговорили. Уилл молчал. Он смотрел в сторону, на огонь в камине, и чувствовал, как Майк стоит рядом. Близко. Слишком близко. — Майк, — начал он, не глядя на него. — Это не твоя история, чтобы её рассказывать, — выдохнул он. — Знаю, — Майк не стал спорить. — И если ты хочешь меня ударить — бей. Я заслужил. Уилл резко повернулся к нему. Почему ты не злишься? Почему ты просто стоишь и смотришь на меня так, будто я — единственное, что у тебя есть? Я не могу. Я не могу быть этим. — Я не хочу тебя бить, — устало сказал Уилл. — Я просто… я не знаю, как с этим жить, Майк. Я не знаю, как жить с тем, что я чувствую. — А что ты чувствуешь? — тихо спросил Майк. Уилл закрыл глаза. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей. Джейн, улыбающаяся на крыльце. Джейн, плачущая на заднем сиденье машины. Джейн, держащая его за руку. И Майк. Майк, который смотрит на него сейчас. Майк, который подарил ему этот браслет. Майк, который лежал с ним в одной постели и не отпускал. — Я не знаю, — прошептал он. — Я ничего не знаю. Пламя плясало, отбрасывая тени на стены. Где-то смеялся Дастин, Макс язвила в ответ, Лукас пытался их утихомирить. А Уилл думал о том, что Джейн должна была быть здесь. Должна была сидеть на этом диване, спорить с Макс о какой-нибудь ерунде, есть пиццу и улыбаться. Должна была жить. А вместо этого здесь я. Ворующий её место. Ворующий её любовь. Ворующий её жизнь. Он посмотрел на браслет на своём запястье. Синие и жёлтые нитки. Подарок от человека, которого он не имел права любить. Прости, Джейн. Прости меня. Слёзы защипали глаза, но он смахнул их раньше, чем кто-то успел заметить. Сегодня был праздник. Все делали вид, что всё хорошо. И Уилл делал вид вместе с ними. — Так, народ! — Лукас хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. — Раз уж мы наконец-то все собрались, у меня для вас кое-что есть. Он выглядел непривычно взволнованным — даже больше, чем обычно, когда речь шла о его баскетбольных матчах. Макс, сидящая в кресле, загадочно улыбалась, явно посвящённая в тайну. — Если это очередное видео с твоими данками, я уйду, — предупредил Дастин, но в его глазах горело любопытство. — Заткнись и смотри, — Лукас подошёл к старому видеомагнитофону, который стоял под телевизором, и вставил кассету. Уилл устроился на краю дивана, поджав под себя ноги. Кофта Майка всё ещё была на нём — он поймал себя на том, что машинально теребит слишком длинный рукав. Привычка. Просто привычка. На экране замелькали помехи, а потом появилось изображение. И Уилл замер. Это была запись. Старая, зернистая, но совершенно точно — из их детства. — Где ты это взял? — ахнул Дастин, подаваясь вперёд. — Мама хранила, — довольно ответил Лукас. — Говорит, нашла, когда разбирала старые коробки на чердаке. На экране было лето. Яркое солнце, зелёная трава, старый забор дома Уилеров. И они — маленькие, смешные, в дурацких шляпах от солнца. — О боже, — выдохнул Майк, закрывая лицо руками. — Только не это. — Это то самое, когда мы решили снять фильм про пришельцев? — Дастин уже ржал в голос. — Ага, — кивнул Лукас. — Смотрите, смотрите! На экране семилетний Майк с важным видом размахивал самодельным бластером из картона и фольги. Рядом с ним стоял Дастин в шляпе, которая была ему явно велика, и пытался изображать инопланетянина, смешно вытягивая губы трубочкой. — Я просил сделать мне нормальные щупальца! — возмутился Дастин. — А ты сказал, что так сойдёт! — Так и вышло! — Лукас толкнул его в плечо. — Смотри дальше. Камера дрогнула, и в кадр вбежал маленький Уилл. Лет семи, с растрёпанными волосами и ссадиной на коленке, он размахивал нарисованным мечом и кричал что-то неразборчивое, но очень воинственное. Уилл смотрел на себя — на того мальчишку, который ещё ничего не знал ни об Изнанке, ни о монстрах, ни о потерях. Который просто бегал по двору с друзьями и был счастлив от того, что светит солнце и можно играть до вечера. — Ты там такой мелкий! — Дастин ткнул его в бок. На экране камера выхватила Лукаса, который пытался залезть на дерево и свалился в кусты. Раздался дружный смех — и тогдашний, за кадром, и сейчас, в гостиной. — Я сломал тогда ветку, — вспомнил Лукас. — И мама меня полчаса отчитывала. — Ты сломал не ветку, ты сломал половину куста, — поправила Макс, которая, конечно, не видела, но явно наслаждалась происходящим по голосам. Эпизоды сменяли друг друга. Вот они строят шалаш из старых одеял. Вот едят мороженое, перемазавшись с ног до головы. Вот Майк пытается научить Дастина жонглировать, и у него ничего не получается. А потом камера выхватила его. Уилла. Он сидел на траве и сосредоточенно рисовал что-то в своём блокноте, высунув язык от усердия. — О! — заорал Дастин. — Ты до сих пор так делаешь! — Неправда! — Уилл почувствовал, как краснеет. — Правда-правда, — подтвердил Майк, Уилл не решился посмотреть в его сторону. Не надо. Не смотри на меня так. Не здесь. Не при всех. Но Майк уже отвернулся к экрану, где маленький Уилл поднял голову от рисунка и улыбнулся в камеру. Беззаботно. Счастливо. Так, как он давно уже не улыбался. — Знаете, — тихо сказал Лукас, когда запись закончилась и на экране снова пошли помехи, — я подумал, что нам всем это нужно. Напомнить себе, что мы были… ну, просто детьми. Что у нас было хорошее время. В комнате повисла тишина. — Это был хороший день, — сказал Дастин. — Я помню. Мы потом ещё полночи не могли уснуть, обсуждали, как будем снимать продолжение. — Которое так и не сняли, — добавил Майк. — Может, когда-нибудь снимем, — пожал плечами Лукас. — Знаете, для следующего поколения. Макс фыркнула. — Для следующего поколения? Ты серьёзно собрался размножаться? — Эй, я вообще-то прекрасный отец буду! — возмутился Лукас, и они с Макс начали привычную перепалку. Дастин влез с комментарием про то, что его дети будут самыми умными, потому что гены Сьюзи это гарантируют. Майк закатил глаза и что-то ответил. А Уилл сидел и слушал их голоса. Обычные. Живые. И впервые за долгое время ему не хотелось сбежать. Он поймал себя на том, что улыбается. Слабо, почти незаметно, но улыбается. — Уилл, а ты чего молчишь? — окликнул его Дастин. — Скажи им, что я прав! — Ты никогда не прав, — ответил Уилл, и Дастин театрально схватился за сердце. — Предательство! Измена! Мой лучший друг меня не поддерживает! — Я твой лучший друг? — удивился Уилл. — А кто же ещё? Лукас занят Макс, Майк занят… ну, сами знаете чем, — Дастин многозначительно поднял бровь. — Так что да, ты моя последняя надежда. Уилл почувствовал, как краска снова приливает к щекам. Он специально не смотрел на Майка, но краем глаза видел, как тот замер. — Дастин, — предупреждающе начал Лукас. — Что? Я ничего не сказал! Я просто констатировал факт! — Ты констатировал так, что сейчас Уилл сгорит от смущения, — хмыкнула Макс. — Оставь человека в покое. — Да ладно вам, — Дастин махнул рукой. — Мы же свои. Уилл, хочешь ещё пиццы? Там вроде осталось пара кусков. — Ага, давай, — Уилл был благодарен за смену темы. Остаток вечера прошёл в уютном шуме. Лукас включил какую-то старую комедию, которую они все видели миллион раз, но всё равно комментировали каждую сцену. Дастин рассказывал про Сьюзи и их планы на лето. Макс язвила, но слушала внимательно, иногда задавая вопросы. Лукас то и дело подходил к ней, поправлял плед, приносил чай. Уилл смотрел на них и думал о том, как по-разному люди справляются. Лукас — заботой. Дастин — разговорами. Макс — сарказмом. Майк… Он всё же посмотрел на Майка. Тот сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел телевизор. Но Уилл знал — он чувствовал этот взгляд. Майк чуть повернул голову, и их глаза встретились. Уилл не отвернулся. Всего секунду он позволил себе просто смотреть. Видеть его профиль в свете телевизора, его усталые, но тёплые глаза, его губы, тронутые лёгкой улыбкой. Один момент. Один маленький момент. Можно? Майк улыбнулся — едва заметно, только для него. Уилл отвернулся первым. Сердце колотилось где-то в горле. Фильм закончился. Дастин начал зевать, прикрывая рот ладонью и извиняясь. Лукас посмотрел на часы. — Ого, уже двенадцатый час. — А мы и не маленькие, можем и поспать меньше, — возразил Дастин без особой уверенности. Они собрались. — Пока, ребят, — Дастин обнял Лукаса, чмокнул Макс в макушку, она фыркнула, но позволила, и хлопнул Уилла по плечу. — Держись, Байерс. — Ага, — кивнул Уилл. Майк уже стоял у двери, накинув куртку. — Уилл, я тебя подвезу, — сказал он. Это не было вопросом. Уилл хотел отказаться. Хотел сказать, что пройдётся пешком, что ему недалеко. — Ладно, — выдохнул он. Они вышли на улицу. Ночной воздух обжёг лицо морозом, снег поскрипывал под ногами. Машина Майка стояла у обочины. — Запрыгивай, — Майк открыл пассажирскую дверь. В машине было холодно. Мотор завёлся не сразу — пришлось повозиться. Майк чертыхался себе под нос, но наконец двигатель ожил, и в салон потёк тёплый воздух. — Сейчас согреется, — пообещал Майк, выруливая со двора. Уилл молчал. Смотрел в окно на заснеженные улицы, на редкие фонари, на тёмные дома. Рождественские гирлянды кое-где ещё горели, разноцветными огоньками разбавляя зимнюю темноту. — Хороший вечер, — тихо сказал Майк. — Ага, — согласился Уилл. — Лукас молодец, что придумал эту запись. Я даже забыл, что мы такие мелкие были. — Я помню, — Уилл чуть улыбнулся. — Ты тогда всё время командовал. Кричал, куда нам вставать, что говорить. — Я не командовал, я режиссировал! — возмутился Майк, но в голосе слышалась улыбка. — Командовал, — повторил Уилл. — Но мы слушались. Потому что у тебя получалось круто. Майк покосился на него, но ничего не сказал. Они проехали ещё пару кварталов в тишине. Уилл смотрел на снег, на то, как фары выхватывают из темноты падающие хлопья. — Майк, — неожиданно для себя сказал он. — М? — Спасибо. Что приехал тогда. В ноябре. Майк сжал руль чуть крепче. — Ты уже говорил. — Я ещё раз говорю. Пауза. Тишина в машине была тёплой, почти уютной. — Я всегда приеду, Уилл, — тихо сказал Майк. — Ты же знаешь. Уилл знал. И это знание одновременно грело и обжигало. Они подъехали к дому. Тёплый свет горел в окнах гостиной — Хоппер и мама, наверное, ещё не спали, ждали его. Уилл потянулся к ручке двери, но замер. — Майк… — Что? Уилл повернулся к нему. В полумраке салона лица почти не было видно, только блеск глаз. — Тот браслет… — он запнулся. — Я его ношу. — Я видел, — голос Майка дрогнул. — Я не знаю, что это значит. Я не знаю, могу ли я… — Уилл сглотнул. — Но я его ношу. Майк молчал. А потом потянулся и осторожно, едва касаясь, взял его за руку. Повернул запястьем вверх, провёл пальцем по плетёным ниткам. — Это просто браслет, — тихо сказал он. — Ничего не значит, если ты не хочешь. Просто… нитка на память. Уилл смотрел на их руки. На синие и жёлтые нитки. — Ладно, — выдохнул он. — Просто нитка. Спокойной ночи, Майк. — Спокойной, Уилл. Уилл вышел из машины и, не оборачиваясь, пошёл к дому. Он чувствовал взгляд Майка спиной — тёплый, тяжёлый, полный надежды. Не надо надеяться. Я сломан. Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Но браслет на запястье грел кожу даже сквозь холод. Дверь открылась прежде, чем он успел достать ключи. На пороге стояла мама — в халате поверх пижамы, с чашкой чая в руках. — Уилл! Я уже начала волноваться. Хорошо провёл время? — Да, мам, — он чмокнул её в щёку на ходу. — Лукас показывал старые записи. Смешно было. — Записи? Какие? — Мы там мелкие, в дурацких шляпах, — Уилл стянул кроссовки. — Снимали какой-то фильм про пришельцев. Дастин пытался изображать инопланетянина, а у него щупальца из фольги всё время отваливались. Мама улыбнулась. Тепло, по-настоящему. Такая улыбка появлялась на её лице всё реже, и Уилл поймал себя на том, что хочет видеть её чаще. — Звучит мило, — сказала она. — Может, потом покажешь? — Может, — Уилл пожал плечами. — Чай будешь? Я там пирог разогрела. — Попозже, мам. Я устал немного. — Конечно, милый. Спокойной ночи. — Спокойной. Уилл закрыл дверь своей комнаты и выдохнул. Он сел на кровать и посмотрел на браслет. Потом поднял глаза на стену, где висел их рисунок. Чудесные близнецы. — Привет, Джейн, — прошептал он в темноту. — Я сегодня… я сегодня был почти счастлив. Всего пару раз. Но был. Ты не против? Рисунок молчал. Только тени от уличного фонаря качались на стене. Может быть, жить — это не предательство. Может быть, это единственное, что я могу для неё сделать. Он заснул быстрее, чем ожидал. И впервые за долгое время ему ничего не снилось.