Наконец-то счастлив

      Все беды мужчин от лишнего ума.       Так считала почтенная Мать Дома и, наверное, это было причиной, почему ее дочь сидела сейчас в кабинете на двадцать втором этаже высотного дома в Сольване, а не отдыхала в уютной пещере исконного мира дроу.       Просто, ну… Раишша с родной матерью не соглашалась, придерживаясь точки зрения не менее родной, уже почти отошедшей от дел Дома бабки: все беды мужчин от вседозволенности. Ум — как раз не беда, от умных мужчин рождаются умные дети, а вот разумной строгости никогда не бывает много.       Поэтому, когда ее выбрали на эту должность, она не спорила и не пыталась плести ответные интриги. Только гадала: недовольство матери или одобрение бабки большая причина? Возможно, второе, потому в части Дома, отвечавшей за контакты с внешними мирами, Раишша ввела строгие, но простые и понятные правила. И все было хорошо, до сегодняшнего дня, пока она не засомневалась в прежде нерушимых принципах.       Возможно, ум все-таки портит мужчин?..       Вот взять двоих, стоящих возле двери. Прекрасные образчики бойцов Дома. Надежные, исполнительные, умелые, способные проявить инициативу в нужной ситуации и подчиниться, когда того требует женщина.       Стоящий на коленях перед столом дроу был не менее прекрасным образчиком умного мужчины. Научившись обращаться с цифрами раньше, чем с оружием, он легко прошел обучение на финансиста — и дальше верно служил Дому таким образом. Раишша немало отдала, чтобы заполучить его себе: во внешних мирах цифры зачастую были куда опаснее клинков. И все было бы прекрасно, если бы не необъяснимая строптивость в остальном воспитанного мужчины.       Дому он не вредил. Случись такое, Раишша не раздумывала бы долго. В его преданности она не сомневалась, но… Он будто притворялся идиотом, раз за разом нарушая самые простые правила. Получал наказание, отлеживался — и нарушал снова. Будь это правило одно, можно было бы заподозрить чисто рабочие проблемы, вынуждавшие поступать так. Но нет. Каждый раз разное, по-разному, почти невинно… Почти.       Две плети об его спину за несколько лет уже порвались. Тратить третью, любимую, так бездарно Раишша была не намерена. Бессмысленное занятие.       Но проблему нужно было решать. Внешние миры и так демонстрировали слишком много соблазнов, а этот бунтарь потихоньку становился символом вседозволенности. Самые глупые мужчины уже перешептывались негромко, умные или хитрые следили: что же сделает молодая Мать?       Будь они дома и будь другое время, выход был бы только один. Но здесь, во внешних мирах, можно было проявить капельку гибкости. Подумать о будущем, не будучи скованной жесткой нехваткой ресурсов, как Матери прошлого. Лишний голодный рот в подземельях опасен, здесь же…       Умные мужчины могут пригодиться самым неожиданным образом. И не стоит забывать об умных детях. А пара финансистов на примете есть, похуже, но сойдут. И за что их себе выторговать — тоже.       Встав, Раишша достала из сейфа шкатулку с ритуальным кинжалом.       И все-таки конкретно этот мужчина был воспитан весьма недурно. Закричал, когда лезвие двинулось вниз пятый раз, не раньше.       

***

      Скутер бесшумно коснулся газонной травы, примял ее. Запахло просто одурительно, сочной свежестью.       Шанас уронил голову на руль, подышал, пытаясь собраться с силами. Запах будоражил и одновременно напрягал, напоминая, зачем он тут. Зачем это все.       Потом выпрямился и посмотрел на руки.       Странно, но они не дрожали. А должны были бы. Не от боли, нет, Мать в порыве неясной щедрости велела подлечить его, прежде чем вышвыривать вон. И даже «вышвыривание» вышло весьма условным. Собрал личные вещи, спустился на стоянку, вывел скутер, с которого уже сняли все знаки принадлежности Дому, в последний раз кивнув знакомому охраннику. Тот даже кивнул в ответ. Изгнанному-то.       Дрожать рукам полагалось от страха.       Подняв голову, Шанас вгляделся в громадину жилого дома. В столь поздний час светилось не так много окон, в основном они угадывались пятнами тепла на подостывшем фасаде. Можно было бы посчитать… Нет, бессмысленно. Надо делать, что собирался.       Кто бы сказал, что будет до дрожи бояться сделать один единственный звонок. Ведь наверняка планировал сделки, которые могли бы вогнать Дом в грандиозные убытки — и что-то сомнительно, что тогда накрывало таким ужасом.       Экран планшета тускло мерцал исходящим вызовом почти минуту, пока из динамиков не донеслось сипловатое со сна:       — Ты где?       Вместо ответа Шанас пару раз мигнул фарой.       — Понял.       Планшет погас, и оставалось только ждать. Новых окон не засветилось, Шанас зачем-то проверил это. Наверное, надеясь отвлечься от сжимающегося нутра.       Хлопнула дверь, выскочивший из подъезда поспешил напрямик, через газон и клумбы, срываясь на бег. Шанас жадно вглядывался в фигуру бегущего. Вот он попал под свет фонарей — и стали видны детали. Стоящая дыбом непокорная грива волос, точеные плечи, ключицы в вырезе натянутой наизнанку футболки.       На лицо взглянуть было еще страшнее, но Шанас пересилил себя. Вгляделся — и шумно выдохнул, обмякнув.       Все было как всегда. Память не исказила, не потеряла ни узких губ, ни широко распахнутых глаз, окаймленных пушистыми ресницами, ни нежный оливковый отлив кожи.       — Цел? — тонкие, но удивительно сильные руки сжали за плечи. — Шанас?       Тот сграбастал в ответ, прижал, утыкаясь в пахнущие молодой травой волосы. От дриада всегда пахло именно так, свежо и терпко.       Внутри все дергало, крутило, и нет, снятая со спины шкура была не при чем. Болела, но не так. Куда хуже пришлось голове. Рассудку. Паутина памяти зияла дырами и прорехами. Несущие нити не были повреждены, но тонкие паутинки между ними махрились тут и там, отдавались омерзительным онемением где-то под черепом, где и болеть-то не могло.       Дом защищал свои секреты, и вместе со срезанной печатью принадлежности Мать с корнем вырвала все, что изгнанный мог использовать во вред прежним союзникам.       За память о финансовых ухищрениях обидно не было — даже если не помнит, научится заново. Но вот возможность забыть Юми…       — Все.       — Что все? — дернулся дриад. — Шанас, не пугай, ты же не…       — Я изгнан из Дома.       Страшная фраза прозвучала, но не оставила такого послевкусия, как должна была.       — Я свободен, — вместо этого хрипло выдохнул Шанас.       Руки Юми сжали так, что дышать стало почти невозможно. Да и не нужно, наверное, больно уж голову вело от этого воздуха свободы.       От осознания, что действительно все. Больше нет необходимости таиться, скрываться и в любой момент ожидать холодного взгляда в спину, расчетливости кого-то, кто захочет использовать чужую ошибку себе во благо. Быть дроу — жить интригами, даже если ты мужчина. И Шанас жил так сам, пока не встретил Юми.       — Поехали? Мне нужно проветрить голову.       — Самому поверить бы… — Юми рвано выдохнул в плечо, потерся влажной щекой.       Сел сзади, привычно обхватив за пояс. С тихим гудением заработало защитное поле, мотор завибрировал, поднимая скутер в воздух. Юми щекотно дышал куда-то между плечом и затылком.       Он не любил быстрой езды, но сегодня Шанас и сам не хотел ее. Двигался вместе с потоком, перестраивался бездумно, глядя сквозь круговерть огней ночного города. И почти не удивился, когда обнаружил, что прилетел к одному из их любимых мест. Любимых хотя бы потому, что там можно было встретиться и побыть вместе, не опасаясь слежки. Слишком обыденное и проходное.       Перехватывающая парковка темной громадиной высилась на окраине города. Старая, построенная лет сто назад, она по-прежнему выполняла свою работу, принимая с утра машины спешащих на работу и по делам разумных, выплевывая их к остановкам городского транспорта и всасывая обратно по вечерам. Ночью же здесь было довольно тихо. Редкие поздние визитеры предпочитали оставлять машины на верхних этажах, чтобы далеко не ходить. К тому же здесь была еще одна особенность.       Сбавив скорость, Шанас подвел скутер вплотную к зданию и нырнул в темную щель открытой эстакады, предназначенной для наземного транспорта.       Приземлился возле едва горящего дежурного светильника, заглушил мотор. Замер растерянно: из головы действительно выдуло все мысли. Оставалось перекинуть ногу через сиденье и приобнять за талию тоже севшего боком Юми, положившего голову ему на плечо. Они не раз сидели так раньше, тихо греясь присутствием друг друга. Любуясь сведшим их городом.       Перед ними переливалась огнями Сольвана. Мерцала, поблескивала и играла, обещая новые возможности. Старые остались там, в здании Дома, растаяли, забылись. Новые, наверно, стоило поискать завтра.       — В голове не укладывается, — пожаловался Юми. — Что теперь можно все.       — Можно, — согласился Шанас.— Совсем все.       В его голове оно тоже еще не улеглось, слишком мало времени прошло. Новые ниточки паутины еще не сплелись и не окрепли, зато старые, оставшиеся целыми, подсказывали, как заполнить пустоту прорех.       Губы Юми на вкус — трава травой. Горькие даже, но Шанас целовал их взахлеб, ощущая, как под сжавшимися на точеных плечах пальцами начинает колотиться пульс. У самого сердце билось все чаще, напоминая: жив. Жив! И выиграл эту битву!       Друг от друга оторвались с протестующим стоном. Футболка Юми болталась на одном плече, порванная нетерпеливым рывком. Сжав губы, дриад явно хотел выдать что-то вроде «это была моя любимая», но вместо этого пихнул Шанаса, вынуждая запрокинуться на руль.       Приборная панель врезалась в залитую всего лишь регенгелем спину всеми выступами и неровностями, но Шанасу было наплевать — Юми уже выдернул из креплений ремни, стягивая его штаны на бедра, и наклонился, заглатывая разом и целиком. До горла — как он любил.       Он вообще… Любил. Такое. И через пару движений Шанас намотал на кулак густые волосы, оттаскивая силой. Потому что кончить можно было от одного вида горячих, ставших еще тоньше губ, скользящих по члену.       — Дома дорвешься.       О чудо, Юми не спорил. Только по карманам зашарил, выудив квадратик одноразовой упаковки смазки. Они у него по всей одежде рассованы были — никто из них двоих не знал, когда получится пересечься и остаться вместе хоть на полчаса. Раньше не знали.       После губ вылившаяся на член смазка заставила зашипеть от холода, даже когда Юми прошелся пальцами, растирая и заодно смачивая уже их. У Шанаса руки были заняты: держал Юми за бедра, не давая свалиться, когда тот выгнулся, с хриплым скулежом запуская пальцы в себя. Немного нервно, чуть жестко, выгибая спину и слишком спеша, одергивая себя и снова торопясь. Потому что ему и это тоже хотелось как можно быстрее. Упереться, приподняться — и насадиться, так же резко, до упора. Чтобы пальцы Шанаса впились, удерживая, а на утро на оливковой коже темнели болотные разводы синяков.       Скутер чуть покачивался в такт рывкам. Стабилизаторы Шанас менял три раза, добиваясь идеальной компенсации, подножки заменил на укрепленные еще давно, когда стандартные треснули от похожей нагрузки. И теперь не отвлекался, терпеливым пауком сплетая новую ниточку-память, вбирая в нее все: горький привкус на языке и оглушительный запах травы, искаженное от удовольствия лицо Юми, его вынужденно тихие стоны и собственное сдавленное шипение, когда пытался вскинуться навстречу, вбиться сильнее, кончая глубже.       Кулак привычно сжался на члене Юми, прошелся вверх-вниз раз, другой, и тот тоже выплеснулся, закусывая губу и запрокидывая голову. Хорошо, вокруг ничего не росло — а то заколосилось бы. А так стекли по сиденью скутера, шлепнулись на пол, на сваленную неряшливой кучей одежду Юми.       Силы сесть, хотя бы привалившись к скутеру, нашлись не сразу. Потянуться добрать долгий, неторопливый поцелуй… Который резко оборвался, когда рядом кашлянули.       — Вы все? — флегматично уточнил выступивший из-за поворота таурен в форме охранника. — Если да — на чье имя штраф выписывать?       — Какой штраф? — ошалело уточнил Юми.       — За нарушение приличий в общественных местах.       — Здесь было ни капли не общественное место, пока кого-то не принесло!       — Прекрати, — хмыкнул его горячности Шанас. — Подумаешь, штраф. Не плетка Матери, со штрафом я готов смириться.       Он запрокинул голову, упираясь затылком в выступ двигателя. Было странно легко и глухо одновременно, дежурный светильник раздражающе мерцал, то выхватывая из темноты скептическую морду таурена, то погружая ее во мрак.       — Но здесь никогда никого нет, а снизу нас заметить невозможно! — возмутился Юми. — Это только если специально…       Он неожиданно замолчал. Поднял руку, посмотрел на пальцы. Запах травы медленно перебивало другим запахом.       Крови.       — Великие древа!.. Шанас?!       — М-м-м… — мотнул головой тот.       Под черепом скреблись паучьи лапки, мотали махрящиеся паутинки. Пытались залатать прорехи, наверное. Шевелиться и мешать им было глупо, поэтому Шанас расслаблено прикрыл глаза. Его встряхнули, пришлось открыть обратно, не понимая, почему у Юми такое перепуганное лицо. И на кой он хватает за плечи, осторожно заваливая на бок и задирая не снятую одежду. И зачем так скользко ощупывает спину. Она, намятая, и так огнем горит, зачем ее лишний раз трогать?       Хотел спросить, но язык не поворачивался, а лампа мерцала все реже, проигрывая темноте. Из этой темноты долетало отрывистое голосом Юми:       — Вызывайте транспорт до больницы! Что? Нет! Я не лекарь! Хорошо если кровь остановлю!       Что гудел в ответ таурен, Шанас не вслушивался. Было лениво. И плохо. И хорошо одновременно, несмотря на назойливость пауков.       Просто он впервые в жизни был, наконец-то, счастлив.