Детское любопытство

Много-много лун назад, когда риф был почти таким же, как сейчас — только кораллы чуть ниже, а водоросли чуть гуще, — в общих Яслях царил редкий хаос. Болезнь, пришедшая из ниоткуда, скосила и русалок, и сирен. Никто не знал, что это было — просто в один день половина взрослых слегла с жаром и слабостью, в другой — вторая половина металась между больными и оставленными без присмотра детьми. Система, отлаженная веками, дала трещину. Опытных нянек не хватало, а новенькие, юные и перепуганные, сами нуждались в пригляде. В этом всеобщем переполохе никто не заметил двоих. Бан — сирена-осьминог с молочными волосами, которые вечно торчали в разные стороны. А вот кожа его сегодня была бледно-розовой с редкими оранжевыми крапинками — он только что играл в кораллах и забыл вернуть обычный цвет. Осьминожья особенность: эмоции, окружение, настроение — всё отражалось на нём, как на живом холсте, пока он маленький и не умеет это контролировать. Глаза же всегда оставались прежними — кислотно-неоновые, горящие любопытством даже во сне. Он сидел на краю общей лежанки и сверлил взглядом своего соседа. — Капитан. Кеп. Капитан. Слышишь? Тот, кого он звал, лежал рядом, делая вид, что спит. Темно-нежно-голубая кожа отливала серебром в скупом свете, просачивающемся сквозь толщу воды. Лазурные глаза были плотно закрыты, длинные белые волосы разметались по песку, выделяясь светлым пятном на фоне тёмного хвоста — серо-голубого, с редкими тёмными прожилками. Хвост лениво дёрнулся, отгоняя назойливого осьминога. — Ке-е-еп, — затянул Бан, подползая ближе. Кожа его потеплела до персикового оттенка — нетерпение. Одно щупальце потянулось и легонько дёрнуло соседа за плавник. — Ты же не спишь. Я знаю, что не спишь. У тебя жабры слишком ровно работают для спящего. Капитан открыл один глаз. Белая прядь упала на лицо, он сдул её — бесполезно, под водой. — Чего тебе? — Давай сбежим. Второй глаз открылся сам собой. Капитан медленно сел, убирая волосы с лица, и глянул на Бана с выражением, которое в будущем станет его коронным — смесь ледяного спокойствия и лёгкого желания придушить собеседника. Бан под этим взглядом на мгновение стал бледно-голубым — смущение? страх? — но тут же вернул себе яркий розовый. — Ты с ума сошёл. — А вот и нет! — Бан замахал щупальцами, чуть не заехав по носу проплывающей мимо креветке. Кожа его заискрилась оранжевыми вспышками — возбуждение, предвкушение. — Смотри, тут такое дело. Нянек почти нет. Те, что есть — зелёные совсем, они за собой уследить не могут, не то что за нами. Бывалые все по лазаретам разбежались. Это же шанс, Кеп! Шанс! — Шанс влипнуть в неприятности, — буркнул Капитан, но глаз уже не закрыл. Бан подполз совсем близко, щупальца его заструились вокруг, создавая иллюзию заговора. Кожа его теперь переливалась глубоким синим — цвет сосредоточенности, хотя глаза горели по-прежнему бесшабашно. — Мы же сирены, — зашептал он страстно. — Мы с рождения воду нюхом чуем. Мы в отличие от этих... — он небрежно махнул в сторону спящих малышей-русалок, и кончики щупалец на миг стали пренебрежительно-серыми, — ...дно знаем. Мы крутые, Кеп! Самые крутые здесь! Кто, если не мы? — Никто не просил. — Ну Ке-е-еп... — Бан прижал щупальца к груди, изображая вселенскую обиду, и кожа его приобрела трогательный бледно-лиловый оттенок. — Я без тебя не справлюсь. А если я не справлюсь, я пропаду. А если я пропаду, ты будешь всю жизнь жалеть, что не пошёл со мной. Будешь старым и седым и всё время думать: «А стоило ли оно того? А может, надо было пойти с тем дурацким осьминогом? А вдруг бы мы...» — Заткнись, — устало выдохнул Капитан, откидывая белую прядь, снова упавшую на глаза. — Я пойду. Только чтобы ты заткнулся. Бан просиял. Буквально. Кожа его вспыхнула ярко-жёлтым, почти золотым — цвет чистой радости, и вода вокруг, кажется, нагрелась. — И ещё, — добавил Капитан, строго глядя на него. — Я пойду, чтобы приглядеть за тобой. Чтобы ты не влез в неприятности. Понял? — Ага-ага-ага, — закивал Бан, щупальца его ходили ходуном от нетерпения, кожа переливалась тёплыми волнами — оранжевый, жёлтый, снова розовый. — Конечно-конечно. Только приглядеть. Идём! Они выскользнули из Яслей незаметно. Бан — как жидкая радуга, меняющая цвета на ходу, Капитан — как тень, бесшумно скользящая следом, белые волосы его почти светились в полумраке. В суматохе, царившей вокруг, на них никто не обратил внимания. Няньки носились за самыми шустрыми, лекари мелькали между лежанок, малыши плакали и требовали внимания. Идеальное прикрытие. За пределами Яслей мир оказался огромным. Таким огромным, что у Бана перехватило дыхание. Кожа его стала совершенно прозрачно-голубой — цвет изумления, восторга. Он замер у самого края кратера, глядя, как вдали колышутся коралловые поля, как снуют рыбы, совсем не такие, как внутри, — крупнее, ярче, смелее. — Красота-а-а... — выдохнул он, и щупальца его засияли тёплым розовым. — Поплыли уже, — поторопил Капитан, оглядываясь. Белые волосы его колыхнулись в воде, когда он резко повернул голову. — Подальше отойдём и назад. Просто посмотрим и вернёмся. — Да-да-да! Они отплыли совсем чуть-чуть. Всего на несколько хвостов от границы. Бан крутился вокруг, тыкая щупальцами во всё подряд: в проплывающую рыбу, в камешки на дне, в собственные щупальца — от восторга кожа его переливалась всеми цветами, какие только можно представить. Капитан держался рядом, зорко оглядывая окрестности, и белые волосы его вились в воде, как светящиеся водоросли. А потом Бан замер. И цвет его кожи схлопнулся в одну точку — серый. Абсолютный, пепельный серый. Капитан проследил за его взглядом и замер тоже. Из-за кораллового выступа, метрах в двадцати от них, выплыла взрослая сирена. Акула. Огромная, серая, с холодными глазами, которые уже смотрели прямо на них. — К-кеп... — пискнул Бан, и кожа его стала белой — нет, не белой, а прозрачной, почти невидимой, как у испуганного кальмарёнка. — Тихо, — одними губами сказал Капитан. — Не дёргайся. Взрослая акула смотрела на них долго. Очень долго. Бану показалось, что целую вечность. Всё это время он пытался слиться с водой, стать невидимым, раствориться — и это у него почти получалось: кожа его действительно стала полупрозрачной, едва различимой на фоне песка. А потом акула просто... развернулась и уплыла в другую сторону. Не позвала нянек. Не наказала. Просто уплыла, будто не заметила. Или будто ей было не до них. — Давай назад, — выдохнул Капитан, хватая Бана за щупальце. — Быстро. Он тащил осьминога обратно так быстро, как только мог. Бан не сопротивлялся. Молочные волосы его стояли дыбом, щупальца поджались, глаза стали огромными, как два неоновых солнца, а кожа всё ещё оставалась бледной, почти призрачной. Они влетели обратно в Ясли так же незаметно, как и выскользнули. Няньки всё так же носились, никто ничего не заметил. Бан рухнул на свою лежанку и замер, глядя в потолок. Кожа его медленно, очень медленно начала возвращать обычный цвет — сначала робкий розовый, потом чуть теплее. — Ты как? — спросил Капитан, усаживаясь рядом. Белые волосы упали вперёд, скрывая лицо. — Страшно, — выдохнул Бан честно. — Очень страшно. — А кто говорил «мы крутые»? — беззлобно хмыкнул Капитан, убирая волосы за ухо. — Я погорячился. Кожа Бана наконец вернулась к своему обычному ярко-зелёному — цвет спокойствия, цвет самого Бана. Они лежали молча, глядя, как медленно ползёт время. Вокруг кипела жизнь — малыши играли, няньки суетились, кто-то плакал, кто-то смеялся. Но для них двоих мир сузился до размеров лежанки и того жуткого мгновения за границей. Ближе к вечеру, когда солнце наверху начало клониться к закату, а вода в Яслях потемнела, малыши собрались вокруг старой няньки, которая чудом держалась на плаву, несмотря на болезнь. — Сказку! — загалдели они. — Сказку на ночь! Старая черепаха, которую приставили рассказчицей, потому что все остальные были заняты, вздохнула и начала: — В стародавние времена, когда риф был молод, а кораллы только начинали расти... Бан придвинулся поближе. Страх всё ещё сидел в нём, холодный и липкий, и кожа его то становилась чуть бледнее, то возвращала цвет — он ловил каждое слово, пытаясь спрятаться в истории от того ужаса, что они пережили. Капитан лежал рядом и делал вид, что слушает. На самом деле он краем глаза поглядывал на Бана. Осьминог был бледен — насколько может быть бледен ярко-зелёный осьминог. Щупальца его мелко подрагивали, и кончики их были почти серыми. — ...и тогда маленькая рыбка попросила защиты у большой черепахи, и та укрыла её своим панцирем... Бан вздрогнул и прижался к Капитану плечом. Совсем чуть-чуть. Как будто нечаянно. Капитан сделал вид, что не заметил. Но заметил, как кожа Бана на месте соприкосновения потеплела до спокойного зелёного. — ...а черепаха сказала: «Не бойся, малыш, даже в самом тёмном месте есть свет»... Время шло. Голос старой няньки журчал, как ручей. Малыши один за другим засыпали, утыкаясь носами в водоросли и друг в друга. Капитан почувствовал, что веки тяжелеют. Он боролся со сном какое-то время, но тело требовало отдыха. Страх от встречи, напряжение от побега, долгий день — всё смешалось и навалилось. Глаза закрылись сами. Он даже не заметил, как начал клониться в сторону. Тяжёлая голова качнулась, белые волосы рассыпались по плечу, и он невольно облокотился на Бана — всем телом, всем весом, положив голову ему на плечо. Бан замер. Щупальца его дёрнулись, готовые оттолкнуть, сбросить, освободиться. Но что-то остановило. Может, белые волосы, щекочущие кожу. Может, тепло. Может, то, как ровно дышал Капитан. Может, то, что страх, сидевший внутри, наконец начал отпускать, потому что рядом был кто-то живой, тёплый, настоящий. Бан медленно выдохнул. Опустил щупальца. И остался сидеть. Кожа его успокоилась окончательно — ровный, тёплый, живой зелёный. — ...и жили они долго и счастливо... — донеслось сквозь сон. Глаза Бана тоже закрылись. Голова качнулась, и он уткнулся носом в белую макушку Капитана. Вдох. Выдох. Тепло. Щупальца его сами собой, на автомате, чуть подтянулись — не обнять, нет, просто оказаться ближе. Кожа на кончиках, касающихся хвоста Капитана, стала тёплой, доверчивой. Когда старая нянька закончила сказку и оглядела спящих малышей, она заметила их — двоих, сирену-осьминога и сирену-акулу, спящих практически в обнимку, переплетённых хвостами и щупальцами. Белые волосы Капитана смешались с молочными прядями Бана, и в полумраке Яслей их было почти не различить — где заканчивался один и начинался другой. А ещё она заметила, что кожа осьминога во сне переливалась самыми разными цветами — сны ему снились яркие, и он даже не подозревал, что выдаёт их все до единого. Розовый — радость. Синий — спокойствие. Золотой — восторг. И ни разу — серый. Страха больше не было. Она улыбнулась и ничего не сказала. Где-то на окраине рифа есть кратер. И в ту ночь, много лун назад, в нём спали двое, которым суждено было стать легендой. Но пока они были просто малышами, которые боялись, искали тепло и нашли его друг в друге.