на руинах зависимости

замки наших зыбких слов

мы оставляем в наследство

и когда не станет снов

тогда закончится детство

дверь поскрипывает, затворяясь за спиной, а дыхание неровно выплывает наружу бледным клубом пара. он лишь теперь замечает дрожь в руках, сжимающих сдачу и тонкую картонную упаковку вместе с ядерно рыжей зажигалкой. лёгкий морозец начавшейся календарно, но ещё не заглянувшей на улицы в полной красе весны холодит туловище, непроизвольно заставляя дрожать лишь сильнее. изуку всё же прячет купюру и звенящую мелочь в кошелёк, небрежно выранивая монетку, что звонко бьётся об асфальт, уже голый от тонкого слоя снега. опускается на корточки, извиняется неловко перед прохожим, что спешит тоже зайти в табачную, едва ли не спотыкаясь об его присевшую фигуру, и, наконец, справляется со своей крошечной задачей — запихнуть деньги в чёртов кожаный кошелёк. с губ скатывается напряжённый выдох, когда он встаёт обратно на ноги. он не понимает, что такое вообще творит. взгляд с пачки перемещается к небу, веки прикрываются на мгновение и распахиваются вновь, нетерпеливо ожидая, когда хозяин успокоится и возьмёт себя в руки. мидория изуку взрослый мальчик. он может, не показывая паспорт, купить себе seven stars. может, но... его сбитая речь и сомнение, промелькнувшее в глазах продавца, зловеще намекают на обратное. изуку качает головой. снимает защитную плёнку с упаковки, сминая и загребая в карман пальто, и открывает крышку, вытягивая всё ещё не пришедшими в себя трепещущими пальцами тонкую белую сигарету. решительно подносит фильтр к пухлым, потрескавшимся губам, зажимая, и щёлкает зажигалкой. прикрывает свободной ладонью от возможного порыва ветра и наблюдает за вытянувшимся, подрагивающим огоньком, перебегающим на краешек сигареты. он видел, как на последней встрече с ним шото выкуривал сигарету. у всех бывают тяжёлые, плохие дни. и изуку показалось, что его плохие дни как-то слишком безбожно затянулись — и тогда решил затянуться сам своей первой в жизни сигаретой. ведь это помогает — он так слышал. возможно, иногда он всё ещё был излишне наивен. он делает короткий вдох, отнимая фильтр от губ, и на выдохе слегка закашливается, не сдерживаясь от столь губительных перемен в жизни. горький дым толстой, густой струйкой расползается, растворяясь над головой, мешаясь с тёплым паром изо рта. изуку не привык сдаваться — не умеет и всё тут, и вот сигарета вновь оказывается меж губ, а горечь оседает на языке, никотином пробираясь в лёгкие и мозг. его хватает лёгкое головокружение, и лопатки опираются о стену магазина за спиной. а потом — он всё же испытывает слабый прилив удовольствия и расслабления. на секунду становится легче — и глаза прикрываются, желая углубить, сохранить это состояние на более долгое мгновение. зацепиться за него полной хваткой и оставить далеко внутри, забыв о тревогах и регулярно ноющей боли. но удаётся лишь ухватиться кончиками пальцев, что тут же теряют это успокоение, словно крупицы песка, стремительно выскальзывающие из рук. и он затягивается снова, и снова, и снова, надеясь хотя бы так сохранить тепло и не задохнуться в неизбежно накрывающих изо дня в день воспоминаниях. чёрт, ему это точно не понравится... знакомое ноющее, неприятное ощущение проходится по обеим конечностям, и изуку цыкает, вновь возвращаясь к пачке. первая скуренная сигарета закончилась — приходится потушить бычок о стену и запихнуть в щёлочку в ней, где его ждали такие же собратья-окурки прошлых владельцев. парень выплёвывает новый огонёк из зажигалки и всё ещё дрожащими руками пытается затянуться. уже долгие годы изуку страдал от боли, теперь уже хронической, в руках — последствие использования причуды, различных промахов и ошибок, безжалостной, страшной войны... и, конечно же, он сидел на таблетках. простых обезболивающих, не вызывавших, на самом деле, ничего позитивного и утешительного — только привыкание, горькую аддикцию. хотелось большего. каждый раз было недостаточно. кости ломило, крошило изнутри, а оплетающие их мышцы гулко ныли, взывая к новой порции препарата. изуку надеялся, что курение поможет избавиться от лишнего стресса. уменьшит, облегчит боль. заберёт на себя внимание. и, кажется, немного получалось...

***

закатное солнце ласкает макушки зданий и смугловатую кожу, уличная прохлада уже настолько въелась в тело, что почти не ощущается. изуку тушит бычок о перила балкона, случайно выранивая его вниз неловкими пальцами, отчего раздосадованно цыкает, наблюдая за быстрым полётом окурка. в голове долгожданная тишина, приятно обволакивающая мозг окрыляющим чувством. он поспешно кутается плотнее в распахнутую клетчатую рубашку, поправляет очки на веснушчатом носу и разворачивается, забегая обратно внутрь — в тепло и уют квартиры. и чуть не подпрыгивает на месте, натыкаясь глазами на стоящего посреди комнаты кацуки. серьёзного, сурового, отчитывающего одним взглядом — так, словно родитель застукал своего ребёнка за какой пакостью. было бы смешно, не будь в моменте так страшно — даже голова втянулась в плечи, а пальцы на ногах нелепо поджались. — в чём... кхм, — изуку неловко прокашливается в кулак, — в чём дело, каччан? — до сих пор удивительно, как порой слова застревают в горле, пусть он и преподаватель, что давно поставил себе речь и научился с этими самыми словами справляться на ура. видимо, не с кацуки. не с ним... всегда с ним так — по-особенному. — не притворяйся идиотом, изуку, — сильнее скрещивая руки на груди, отвешивает герой. — уже давно не к лицу. они несколько секунд молчат, обмениваясь взглядами. подозрительным и убегающим изуку — и хмурым, выжидающим кацуки. — тц, — сдаётся парень первым, опуская руки и подходя ближе — изуку задерживает дыхание на мгновение. — что за херню я только что увидел? мидория кривится в лице, всем своим видом протестуя. словно и правда нашкодившее дитя. — я жду объяснений. "не дождёшься", — так и хочется съязвить в ответ, но изуку только тихо хмыкает про себя. — а что ты увидел? — подключаясь к дурной игре, произносит он в итоге. — я увидел, — выдыхает кацуки и кладёт руки на его бока, разворачивая корпус к окнам, — тебя на балконе. — тёплое дыхание оседает на щеке, бакуго наклоняется ниже, устраивая подбородок на его плече. носом трётся о щёку, как кот — как привык, как любит. — и? — изуку устало приподнимает бровь. — изуку, — рука скользит вниз по телу, пропадает в кармане мягких домашних штанов, хватается за нужный предмет и вновь появляется на свет — уже с пачкой сигарет. — и что с того? — холодно произносит парень. — изуку, — припечатывает кацуки строго. — каччан, — изуку это всё откровенно надоедает, и он поворачивается к нему, неодобрительно заглядывая в алые глаза. и вдруг находит в них искреннее беспокойство, а не ожидаемую злость, и оттого становится совсем не по себе. сразу хочется сжаться до изначальных размеров вселенной и исчезнуть. или хотя бы поскорее оказаться в любимых тёплых объятиях, а не в той кромешной тьме, куда всё чаще погружает его сознание. — почему ты не сказал мне? — не сказал? чего? — что тебе плохо. я не умею читать мысли, кретин. моя единственная зацепка и сигнал — когда ты становишься приторно счастливым и тошнотворно сладким. — ты любишь, когда я тошнотворно сладкий, — бурчит изуку тихо, отворачивая голову. — люблю. но речь не об этом. сейчас не было ни того, ни другого. а за этим ты и прикрываешься, когда всё дерьмово. изуку, мы договаривались. — каччан, почему вообще ты так рано сегодня? — переводит тему изуку, взволнованно поджимая губы. — изуку. мы говорим о тебе. чёртов идиот, ты вообще понимаешь? ты никогда о себе не заботишься! — кацуки неосознанно повышает голос. — тебе всегда на себя было плевать! — каччан! — парень обратно поворачивается к нему, утыкаясь в глаза. — раньше тебя это так не волновало! кацуки застывает, поражённо смотря на парня. изуку отшатывается, в ужасе приоткрывая губы, осознавая лишь теперь, что он сказал. мелочно. подло. разрушительно. он вновь надавил на раны, вновь вернул их в прошлое, вновь не сделал лучше. он знает, ох, он прекрасно знает, насколько болезненная тема это для каччана, но слова сами сорвались с языка, ведь он просто... он просто не выдерживает потока собственных мыслей и переживаний. он растерян, он боится, боится, что снова будет не нужен. он всё ещё такой незначительный, такой беспомощный, такой маленький — он вырос, да только, парадоксально, ощущает себя лишь меньше и куда слабее. и как такой может быть важен? кому он такой нужен? без причуды, без звания, без спасённых душ за спиной. ну как заманчиво от него, недостойного, просто взять и отвернуться! — прости. давай мы... давай просто оставим это на потом. мы слишком разгорячены сейчас, и это только... — нет. нет, ты прав. тогда меня волновали другие, совершенно глупые, вещи. но, изуку, сейчас — сейчас меня волнуешь ты и твой зад, который явно не в порядке и молчит об этом. я повторяюсь, мы договаривались. что мы обо всём друг другу рассказываем. — каччан, я просто... — изуку не может договорить, набирая побольше воздуха в грудь шумным вздохом и вновь отнимая взгляд, отводя к полу. — я устал. это пройдёт. — не годится, — закатывает глаза кацуки. — это не ответ. — но это правда. я откровенно заебался, каччан, — вырывается из парня вместе с поднимающимся на бакуго умоляющим взглядом. кацуки шуршаще сминает упаковку сигарет, откидывая в сторону, и подносит ладони к изуку, беря за запястья. мидория смотрит на свою смятую пачку с неприятным привкусом досады. внутри расцветает хаос, полный бардак, делающий изуку сейчас особенно чувствительным ко всему. а бакуго уже притягивает его чуть к себе и оставляет бережный поцелуй на лбу, открытом от чёлки, зацепленной на макушке рыжевато-чёрной заколкой из мерча динамита. — расскажи мне всё, что тебя беспокоит. пожалуйста, изу. изуку небрежно шмыгает носом, сдаваясь накрывающим чувствам. — я люблю тебя, каччан, — выдыхает он слабо. — я тоже тебя люблю. прости, если давлю. но я не могу не волноваться, понимаешь? если ты будешь молчать, я не смогу тебе никак помочь. — ты и не обязан... — да. но я хочу. так что давай, не тяни, — кацуки крепче цепляется за его кисть и потягивает в сторону кровати, опрокидываясь на спину и загребая изуку в объятия. — я правда устал, каччан. устал быть... таким. просто учителем, понимаешь? это ощущается, как жалкая подачка от моей жизни, чтобы я уж совсем не загнулся, и временами я не уверен, что так уж в ней нуждался. временами я и вовсе... — он неуверенно замолкает, не зная, стоит ли произносить следующее. некоторые вещи нужно держать при себе. но кацуки всё равно захочет слышать всю поднаготную. — я слушаю. — но ты не захочешь это слышать... — но я готов слушать, потому что это ты. изуку, блять. — прости... мне стыдно, что я вообще думаю об этом. но порой кажется, что лучше бы я просто послушал твои слова тогда, в школе. они затихают на мгновение, и перегоняющие друг друга стрелки часов оттикивают медленно ползущее время. кацуки прижимает его ближе к себе, зарываясь носом в кудри, пропахнувшие дымом. — нашёл, что слушать. ты в курсе, каким идиотом я был? и знаешь, почему не послушал? потому что всегда был сильнее и круче меня. ты всегда стремился вперёд несмотря ни на что. и продолжал верить. — и чем закончилась моя вера в итоге? — горько усмехается изуку. — понимать и принимать, что ты чего-то больше не можешь — это тоже взросление. ты просто вырос, стал ещё сильнее и куда более зрелым. — я устал смотреть на чужие успехи и не видеть своих. и не говори, чтобы я просто не смотрел новости о наших друзьях. я хочу, мне интересно быть в курсе того, как проходят их дела. — тогда скажу тебе меньше сравнивать. мы все разные, изуку. у всех свой путь. ты слишком много концентрируешься на минусах, не замечая плюсов. если я попрошу тебя перечислить то и другое, тебе куда проще будет назвать всё плохое, чем радостное. — ощущение, что ничего радостного у меня и не осталось, каччан. у меня вечные боли, тяжёлые ученики, непрекращающиеся потоки страшных воспоминаний и навязчивые мысли о том, что я такой незначительный, что скоро останусь совсем один. — и при этом всём у тебя всё ещё есть я. изуку, я рядом. блять, сколько раз я... — кацуки поднимается, возвышаясь над изуку, чтобы заглянуть в глаза. — что ещё мне нужно сделать, чтобы до тебя, наконец, дошло? я надеялся, мы это проработали. — прости... — ой, иди ты, — парень снова закатывает глаза. — слишком много извинений на один квадратный метр. изуку мягко усмехается, теплея во взгляде. и кацуки не сдерживается, наклоняясь и чмокая в губы. — мы найдём альтернативу, ладно? мы можем вернуться к психологу, я могу попросить айзаву помочь и выдать тебе дополнительный выходной, чтобы ты нормально расслабился и настроился на дальнейшую работу. скорректирую своё расписание, отдохнём вместе. только скажи. всё устрою. не закрывайся от меня, дурак. изуку долго смотрит на него, а затем нежно улыбается, трогательно оплетая шею руками и потягиваясь за поцелуем. каччан всё сделает для него. он уже сделал слишком, слишком много. и сделает ещё больше, даже если изуку об этом не попросит. каччану нет нужды в разрешении — он всегда делает всё по-своему. и если решил, что избавит изуку от вредной привычки — значит, скоро тот выбросит сигареты и снова вдохнёт полной грудью. он рядом, они вместе — и это главное.