Часть 1
23 марта 2026 г., 18:13
Зима еще крепко держала эти края в своей суровой ледяной хватке, только скоро все изменится. Внутри этой хватки зарождается первое, робкое тепло, ведь наступает февраль. Это не просто месяц, а стык между зимой и весной, первый толчок к изменениям природы, леса, стаи. Старики говорили, что в этом месяце сам лес начинает дышать иначе, балансируя между смертью и жизнью. У медведиц появляется приплод, лисы взывают друг друга в поисках партнера, стаи кабанов истощены от голода, лоси из-за нехватки корма меньше передвигаются.
Противоречивый месяц, дающий одним любовь и потомство, а другим — страх смерти от смыкающихся клыков хищников на своей шее. Изменения ждала и волчья стая.
В низинах туман стелился, словно живыми тенями. По преданиям это духи предков проверяют, готовы ли молодые волки найти пару и продолжить род, а потому в этот период молодые альфы начинали иначе смотреть на молодых омег. Теперь они не товарищи по щенячьим играм, по дракам из-за большего куска мяса, по валяниям в сугробах. Теперь лес наполнялся не только привычными запахами шерсти, дыма от костров, добычи, принесенной взрослыми, но и легким запахом, оставленным на снегу смущенным омегой, что невольно замечали альфы; пахло переменами: чем-то диким и совершенно новым, это был запах самой жизни. Гон был не за горами, витал в воздухе, заставляя шерсть встать дыбом на хвосте, он оставался в неловких взглядах альф в поиске будущей пары, в трепете пышных ресниц омег, в смятении отводивших глаза от такого внимания. Февраль только наступал, и стая замерла в ожидании, когда природный зов заставит их забыть о человеческих чертах и вспомнить, что они прежде всего волки.
Это не были люди, научившиеся быть волками, и не волки, принявшие облик людей. Они были чем-то между двумя мирами. Легенды гласят, что древние духи однажды смешали две крови, создав существ, способных выжить в обоих мирах, ведь когда-то омега влюбился в альфу-человека. Зная, что такой союз невозможен, омега взывал у Матери-Луны обратить его в человека. Тогда на свет появились потомки такого союза с ушами и хвостами в человеческом теле, выдавая омегу, что он был когда-то волком, что очень напугало стаю. На совете было принято избавиться от всего этого семейства и впредь боле не допускать такого сюза. Однако Мать-Луну разгневало вмешательство в ее решение, а потому вместе с духами предков она очеловечила всю стаю омеги. От волков им достались инстинкты, от людей — цепкие пальцы и речь, чтобы передавать мудрость предков и память о том, что нельзя идти наперекор решениям Матери.
Их человеческие тела были лишь ножнами для звериной сути. Они были выносливы, чтобы выслеживать добычу, ловки, тела были горячи, чтобы не замерзнуть в лесу. Внешне были некоторые отличия от человека: одно таилось на макушке в виде звериных ушей, что были чутки на звук, а второе таилось в изгибе позвоночника у копчика, где в минуту покоя хвост описывал неторопливые дуги, а в минуту злости пушился, вызывая стаю мурашек по позвоночнику.
Люди давно покинули эти края, а существа поклялись больше не связывать свои судьбы с человеческими отродьями. Стая была единственной крепостью, а почитание внутренних законов и иерархии являются гарантией светлого будущего всей общины. Наступает утро, и с улицы доносится вой вождя, что является знаком к собранию племени.
Сейчас в стае насчитывается пятьдесят четыре волка: восемь пожилых пар, включая вождя и его омегу, семь щенков от младенчества до десяти лет, которым не разрешается выходить на охоту, пять волчат от одиннадцати до пятнадцати, выходящих на охоту только со взрослыми, девять особей, достигших шестнадцати, которым с этого года можно сформировать пару и выходить свободно на охоту. Остальные — это волки, уже сформировавшие свою пару или одиночки с приплодом, поскольку кто-то из родителей погиб, или одиночки, которые не обрели свою пару в положенный срок. Все это Джонни знает наизусть, поскольку скоро ему становиться вожаком. Он должен знать все это, чтобы понимать, сколько нужно добычи для прокорма, на какое количество нового молодняка можно рассчитывать, кого отправить на охоту, о ком придется заботиться больше. Это обязанности вожака: оберегать и защищать, помогать процветать и обеспечить будущее всем остальным. Нельзя забывать и о контроле территории, поскольку их стая самая большая в этих краях, а потому и число принадлежавших им земель больше. С одной стороны, наличие большой территории решает вопрос с количеством добычи, ведь на большей территории больше дичи, а с другой — больше ответственности. Необходимо чаще проходить по границам в поисках нарушителей, решивших полакомиться чужим добром. И Джонни не жадный, он всегда готов поделиться со своими сородичами, и если бы было возможно, поделился бы и с чужаком, только если позволить чужим охотиться на своих землях, то ты собственными руками обрекаешь общину на голод, а потому с посторонними у альфы разговор короткий: гнать их в шею до границы без разбора, при сильном сопротивлении убить. Это истины, усвоенные им от дедушки, нынешнего главы общины.
Старый вожак стоял на возвышении у общего костра, опираясь на посох. Седые волосы падали на лоб, и он то и дело отводил их, поправляя ухо, которое вдруг начинало дергаться, улавливая возню на задних рядах. Снег тихо поскрипывал под ногами собравшихся.
— Сегодня мы собрались все вместе, чтобы начать подготовку к празднику жизни, — голос старика был низким, с хрипотцой. — Мать-Луна вновь поворачивает свое лицо к нам, и скоро ее свет станет особенно ярким. Вы знаете, что это значит, — он сделал паузу, обводя взглядом молодых альф, стоящих чуть поодаль отдельной группой. — Снег еще глубок, но в нашей стае наступает время выбирать. Время, когда молодняк может избрать себе пару.
Позади толпы донеслось приглушенное повизгивание: двое щенков, лет пяти и семи, катались в снегу, пытаясь укусить друг друга за хвосты. Глава оборвал речь на полуслове и уставился на них поверх голов. Уши его грозно прижались к черепу.
— Волчата! — рявкнул он так, что снег посыпался с ближайших веток. — Ну-ка оба к оппам, — окинул грозным взглядом непослушных детишек. Щенки мгновенно замерли, а потом, волоча хвосты по снегу, нырнули в толпу, прячась за ноги своих родителей. Джонни, стоящий справа от деда, едва улыбнулся уголком губ, пряча взгляд в землю, чтобы никто не увидел, ведь помнит, как сам в детстве получал такие нагоняи. Вожак откашлялся и продолжил:
— Мать-Луна когда-то дала нам этот облик не для того, чтобы мы забыли, кто мы есть. Каждый год она посылает гон, наша кровь закипает, инстинкты просыпаются, и вы, молодые, должны научиться управлять этим, не теряя головы. С завтрашнего дня начинается время ухаживания. Альфы, достигшие шестнадцати, могут присматривать себе пару. Каждый альфа, возжелавший сердце омеги, обязан принести будущей паре лучшую долю своей добычи. Пусть это будет шкура, чтобы согревать вас в логове, или мясо, чтобы кормить будущих щенков, но подношение должно быть от чистого сердца, — глаза старика загуляли по оживленным лицам молодняка.
— Если же двое альф возжелают одного омегу, Мать-Луна рассудит вас по древнему закону. Никакой вражды после, никаких обид. Схватка на снегу до первой крови, при свидетелях. Победитель получает право на ухаживание, проигравший отступает и ищет другую пару. Нельзя калечить друг друга насмерть, мы стая, не забывайте.
В толпе омег послышался шепот, кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, с вызовом взглянул на альф. Один из омег с пушистым рыжим хвостом, тряхнул ушами и что-то шепнул другу рядом, вызывающе глядя в сторону Джонни.
— После того как выбор сделан, — продолжал вожак, — новая пара обязана обустроить свое логово. Выкопать землянку, устлать ее шкурами, сложить очаг. Это ваш первый общий дом, ваша крепость. И да покарает вас Мать-Луна, если вы отнесетесь к этому спустя рукава! — как можно грознее произнес старик. — И последнее на сегодня, — повернулся и положил руку на плечо Джонни. Тот вздрогнул, но остался стоять прямо, лишь хвост на мгновение напрягся. — В этом году в ритуале примет участие мой внук, Джонни. Ему уже девятнадцать, он достаточно взрослый, сильный и мудрый, чтобы не только выбрать себе пару, но и… — глава сделал паузу, и по толпе пробежал ропот, все знали, что это должно было случиться, но одно дело знать, другое — услышать официально. Однако больше эта фраза была адресована Джонни, отказывающемуся наотрез участвовать в ритуале из года в год. — …но и принять от меня бремя вожака. После праздника жизни, когда пары будут сформированы и первые костры в новых землянках разгорятся, я передаю ему власть над стаей. Мать-Луна видит, я стар, и хотя зубы мои еще остры, чутье уже не то. Молодая кровь должна вести стаю вперед.
Джонни сглотнул. Он чувствовал, как десятки глаз впиваются в него. Особенно пристально смотрели омеги, и от этого взгляда по позвоночнику пробежали мурашки, отозвавшись в кончике хвоста легкой дрожью.
Старый вожак сжал его плечо чуть сильнее и добавил, обращаясь ко всем:
— Так что присматривайтесь, молодые. Готовьте подношения, точите когти для честных схваток, и пусть Мать-Луна укажет каждому правильный путь. Сегодня последний день, когда вы еще просто щенки, — произнес седой волк и развернулся в сторону своей землянки.
Толпа зашевелилась, разбиваясь на группы. Гул голосов смешался со смехом и визгом детворы. А Джонни все стоял, глядя на расходящихся сородичей, и чувствовал интерес юных омег к своей персоне. Он не хотел отрекаться от традиций, не объявлял бойкот безбрачием, не клялся, что никогда не будет искать омегу. Но вот ему девятнадцать, а Джонни до сих пор без спутника жизни, несмотря на то, что все свободные омеги заглядываются на будущего вождя. Только альфе не нужен любой омега, ему нужен тот, что заберется в его сердце и навсегда перекроет к нему путь для других. Именно его улыбка будет греть сильнее солнца, именно его желания встанут во главе всех принципов, продиктованных Матерью, именно его взгляд будет будоражить горячую кровь, именно его зов альфа услышит за несколько километров, именно его запах останется в памяти навечно. Но в этом году все изменится, ведь такой омега нашелся, и Джонни готов принять участие в ритуале не потому, что так сказал дедушка, а потому, что сам хочет связать свою судьбу с тем, кого избрал.
Он свернул за угол землянки, где работает старик Минджи, и буквально нос к носу столкнулся с кем-то, выходящим из-за поворота. Реакция альфы сработала мгновенно, он выставил руки, чтобы поймать споткнувшегося, и его ладони сомкнулись на чьих-то плечах.
Перед ним стоял тот самый рыжий омега. Тот, что шептался с другом и так дерзко смотрел в сторону Джонни во время речи. Сейчас, вблизи, его наглости поубавилось, пушистые рыжие уши дрогнули и чуть прижались к голове, а ярко-зеленые глаза заметались по лицу альфы, не решаясь остановиться. Хвост омеги описал в воздухе дугу и обвился вокруг собственного бедра.
— Осторожнее, — голос Джонни прозвучал низко и ровно, хотя внутри что-то кольнуло — запах. От омеги пахло предстоящей течкой. Запах, от которого любой другой альфа потерял бы голову.
— Прости, Джонни. Я задумался, — омега поправил волосы, заправляя непослушную прядь за ухо, и улыбнулся чуть смущенно.
— Будь аккуратнее, — только и ответил будущий вожак, разжал руки и, обойдя рыжего, зашагал дальше.
Он не обернулся. Не потому, что был груб или высокомерен, просто запах этого омеги, хоть и был приятен, не задел той струны, что вибрировала внутри в ожидании чего-то большего. Землянка деда находилась в самом центре поселения, старый вожак сидел у очага, помешивая угли. Подняв взгляд на внука, он указал ему на место напротив. Джонни послушно опустился на шкуры, поджав под себя ноги, а хвост сам собой улегся кольцом вокруг ступней.
— Ты уже не щенок, — начал дед без предисловий. — Пора браться за голову, Джонни. В твои годы я уже двоих детей имел. А ты всё ждешь. Чего? Мать-Луна не любит, когда ее дарами пренебрегают.
— Я не пренебрегаю, деда. Просто… — уши альфы прижались к макушке, выдавая волнение, а хвост зашевелился из стороны в сторону.
— Просто-просто, — передразнил старик. Он отложил палку и пристально посмотрел на внука. — Есть у меня на примете один омега. Сын Муёля, нашего лучшего охотника. В этом году шестнадцать исполнилось, отличная партия. Он крепкий, бедра широкие, будет легче рожать. Покладистый, отец только так нахваливает, какой у него сын весь из себя красавец и умелец. Все альфы головы сворачивают. Но я Муёлю слово дал, что мы этот вопрос решим. Джонни, ты посмотри на него. С вашими генами потомство будет сильное, здоровое, стае нужны такие волчата, — нахмурился дед, услышав, как шуршит хвост, трясь о шкуры.
— Это… Канэ? — уточнил он на всякий случай, хотя прекрасно понимает, что это тот самый омега, с которым он столкнулся.
— Он самый, — довольно кивнул дед. — Видел уже? Скажи, прекрасный парень.
Джонни промолчал. В голове пронеслась картинка: рыжий омега, шепчущий что-то другу и бросающий вызывающие взгляды в его сторону. А потом его же смущение при столкновении. Понимание пришло само собой, что омега знал о договоренности отцов и предвкушал личную встречу с альфой. Конечно, кто откажется быть парой будущего вожака? Канэ, несомненно, был самым красивым омегой их племени, и все давно поговаривали, что Джонни потому и не выбирает никого, потому что ждет именно этого рыжего красавца. Их союз казался аксиомой, предрешенным фактом, который никто не смел оспаривать.
— Я подумаю, деда, — глухо ответил Джонни.
— Думай быстрее, — проворчал старик, отворачиваясь к огню. — Время не ждет.
Джонни вышел из логова и глубоко вдохнул морозный воздух, надеясь, что он выстудит те мысли, что роились в голове. Мысли о Канэ, о долге перед стаей, об ожиданиях деда. Но получалось думать только о другом омеге, о том, кто не должен был занимать его мысли.
Это случилось в начале июня. Тогда стая охотилась в северных угодьях, и Джонни по завершении охоты, как всегда, ушел чуть дальше остальных, чтобы проверить границы, ведь нельзя пренебрегать такой важной вещью, иначе заведутся чужаки. Как оказалось, не зря он проверяет территорию каждую охоту. Альфа шел вдоль старых меток, когда ветер принес странный, чужой запах. Он был слабым, почти стертым, но достаточно свежим, чтобы альфа насторожился.
Будущий вожак двинулся на запах, бесшумно ступая по мху, перепрыгивая через поваленные стволы. Лес закончился внезапно, уступив место небольшой поляне, за которой протекал ручей. Где заканчивался лес, там и заканчивались владения их земель, а полянка — естественная нейтральная территория, чтобы был шанс напасть на добычу, не заходя на чужую местность. И там, на поляне, залитой солнцем, в высокой траве лежал омега. Джонни замер, вжавшись в ствол старой сосны. Сердце пропустило удар, уши моментально повернулись вперед, чтобы услышать, чем занимается этот незнакомец, а легкий ветерок доносил сладкий омежий запах.
Омега был слишком худым, будто он совсем не ест. Сквозь льняную, выцветшую рубаху просвечивали острые ключицы. Серебристые, почти белые волосы разметались по траве, и в них запутались травинки и мелкие цветы. Воспоминание, как он лежал, раскинув руки, как наблюдал за порхающими над ним бабочками, как чисто и открыто улыбался, словно весь мир был создан для его счастья, хранится в альфьих мыслях до сих пор очень ярко. Летнее солнце ласкало омежью бледную кожу, и в этом свете он казался нереальным, призрачным, явившимся из какого-то другого, более светлого мира.
Тогда Джонни стоял не дыша, боясь спугнуть это видение. Прошло несколько мгновений, прежде чем омега, словно почувствовав взгляд, повернул голову. Он посмотрел прямо на Джонни, скрытого в тени деревьев, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Не было ни страха, ни удивления, только любопытство. А потом омега сел в траве и крикнул тонким мелодичным голосом:
— Я не охотился!
Джонни моргнул, не сразу поняв, что ему сказали. Настолько не вязалось поведение этого омеги с тем, что должен был сделать любой чужак, застигнутый у границы чужой территории. Омега тем временем вздохнул и повторил, четко выговаривая каждое слово:
— Я знаю, что это ваши земли, — он протянул руку с длинными, изящными когтями к бабочке, что удивило альфу, ведь очень редко кто-то оставляет такие длинные, потому что мешают работе. Насекомое с синими небольшими крылышками уселось ему на руку, посидело мгновение и вспорхнуло. — Поэтому расслабься, скоро я уйду.
Серебровласый повернул голову и снова посмотрел прямо в глаза Джонни. Не отвел взгляд. Не прижал уши. Смотрел открыто, спокойно, словно они были на равных, словно он, тощий, чужой, беззащитный омега, не боялся огромного черного альфы, стоящего в двух шагах от границы. Будущий вожак опешил. За всю его жизнь ни один омега не смел смотреть ему в глаза так долго и так… дерзко. Это было неправильно. Это противоречило всему, что он знал. Опомнившись, он шагнул вперед и прорычал, стараясь, чтобы голос звучал угрожающе, скрывая собственное любопытство:
— Чтобы духу твоего здесь не было. Если еще раз замечу тебя на своей земле, легко не отделаешься.
Омега склонил голову набок, уши слегка раздвинулись в стороны, и на его губах мелькнула тень улыбки.
— А я и не на твоей земле, всего лишь на границе, за это меня не наказать, — просто ответил он. Поднялся на ноги легко и без усилий, отряхнул рубаху и, не оборачиваясь, пошел прочь, в высокую траву ничейной земли.
Джонни смотрел ему вслед до тех пор, пока серебристая макушка не скрылась в волнах разнотравья. Солнце слепило глаза, птицы заливались на все голоса, а в груди у альфы поселилось странное, тянущее чувство, которого он не мог объяснить.
В ту ночь он не спал. Перед глазами снова и снова вставал образ омеги: худые руки, раскинутые в траве, улыбка, обращенная к бабочкам, серебряные волосы, как будто впитавшие в себя солнечный свет. И холодные, пронзительные, чужие глаза, которые смотрели на него без страха, без почтения. Тонкие фигурные губы, сомкнувшиеся после брошенных слов. Как его имя? Откуда он? Почему был один? Почему не испугался? Вопросы возникали в голове, не давая покоя. Джонни ворочался на шкурах, прислушивался к дыханию деда, спавшего у входа, и чувствовал, как внутри разрастается что-то новое, дикое, неконтролируемое. Это было сильнее, чем просто интерес. Это был зов, о котором говорили старики. Тот, который альфа слышит за несколько километров. Тот, который невозможно заглушить никакими доводами рассудка. И сейчас, стоя в февральском снегу и вдыхая морозный воздух, Джонни понимал, что ни рыжий Канэ, ни кто-либо другой не заставят его сердце биться так, как оно билось тогда, на поляне, в лучах июньского солнца.
Следующая встреча случилась спустя месяц. Июль стоял в самом разгаре, напоенный запахами цветущих трав. В очередную охоту Джонни, отдав приказ проверить остальные границы другим альфам, возвращался именно к тем с северной стороны, чтобы проверить метки, осмотреть тропы и убедиться, что никто не посмел сунуться, но никогда он себе не признавался, что настоящая причина была другой. В этот раз альфа замер еще на подступах к той самой поляне, учуяв тонкий, сладковатый запах с ноткам чего-то неуловимо лесного: чужак вернулся. Джонни двинулся вперед осторожнее, чем на охоте за самым хитрым зверем, бесшумно ступая по земле, замирая за каждым стволом, ловя ушами каждый звук. Поляна открылась, и Джонни снова замер, вжавшись в сосну, когда заприметил омегу.
Непрошенный гость сидел на том же самом месте, где в прошлый раз, но теперь не лежал в траве, а что-то делал с цветами. Длинные пальцы с изящными когтями ловко перебирали стебли, сплетая их в кольцо, видимо, плел венок. Серебристые волосы рассыпались по плечам, и в них, как и в прошлый раз, запутались травинки и лепестки. Альфа смотрел дольше, чем в прошлый раз, рассматривая линию тонкой шеи, открывшейся, когда омега наклонил голову, рассматривая острые коленки, рассматривая серебристый пушистый хвост, который лениво покачивался в такт каким-то своим мыслям. В груди разрасталось странное, тягучее тепло, которое Джонни не понимал и оттого злился на себя. «Что он тут делает?», «Почему не уходит?», «Почему вообще вернулся?».
Омега вел себя так, будто у него есть полное право здесь находиться, просто сидел и плел венок, иногда напевая что-то тихое. А Джонни смотрел, впитывая каждое движение, каждый взмах ресниц, каждую тень, пробегающую по тонкому лицу. Только вот молчаливое наблюдение прервалось голосом омеги:
— Скоро за просмотр платить заставлю. Десять минут будут стоить тебе целого зайца, — произнес он, не поворачивая головы.
Джонни вздрогнул, как от удара. Он был уверен, что стоит абсолютно бесшумно, но, когда иноземец все-таки поворачивает серебряную головушку на альфу, то будущий вожак понял, что все его представления о том, как должен себя вести омега, разбиваются вдребезги. Он чужак, но не боится того, кто запросто может его и убить, если нарушит границу; он омега, но так бесстыдно и без капли смущения смотрит уверенно и прямо в глаза альфе. На лице у этого чудака лишь ехидная улыбка, а хвост плавно двигался вправо-влево, демонстрируя абсолютное спокойствие. От такого поведения будущий вожак почувствовал, как дернулся уже его собственный хвост то ли от возмущения, то ли от чего-то, что он сам еще не до конца понимает. Он шагнул вперед, на свет, оскалился. Не на омегу, а на самого себя, на свою нелепую ситуацию. Развернулся и ушел в лес, не сказав ни слова. За спиной послышался тихий смех, не обидный, скорее удивленный, но от этого смеха почему-то захотелось провалиться сквозь землю.
В поселении Джонни ходил мрачнее тучи целых три дня. Он злился на этого наглого омегу, который смел так с ним разговаривать. Злился на себя, потому что вместо того, чтобы прижать наглеца и показать, кто тут хозяин, он просто… сбежал. Как нашкодивший щенок. Но прогнать его с границ он не мог, не имел права, ведь чужак не пересекал территорию, не охотился на их землях, не делал ничего противозаконного. Просто существовал рядом, и это существование сводило Джонни с ума.
Через неделю омегу заметили другие. Сначала молодые охотники, ходившие проверять дальние силки. Потом омеги, ходившие за травами к ничейной поляне, и те вернулись с круглыми глазами и возбужденным перешептыванием, что какой-то чудак сидит в траве и играется с бабочками, а заприметив их, улыбнулся, будто знаком с ними сто лет.
Спор разгорелся на вечернем собрании. Старые охотники требовали прогнать чужака подальше, опасались не шпион лм, засланный соседней стаей, вдруг кто-то собирается на них войной. Молодые пожимали плечами, не видя в омеге-одиночке угрозу, что с него взять, пусть сидит, если не мешает.
— Джонни, — старый вожак подозвал внука. — Ты первый его заметил, разберись. Если угроза — убери. Если нет — запугай и прогони, чтоб не возвращался, не дело чужаку у чужих границ ошиваться.
Джонни кивнул, чувствуя, как внутри завязывается тугой узел. Он ушел на рассвете следующего дня. Шел медленно, обдумывая каждое слово, каждый шаг. Если бы чужак представлял угрозу, он бы уже что-то предпринял, но он просто сидел день за днем. Что он тут забыл? Одиночка, без стаи, без дома. Долго одной особи приходится тяжко, это Джонни знал по рассказам. Но почему этот омега ушел из своей стаи? Или его выгнали? И почему он выбрал именно их границы? Вопросов было много, а ответов не находилось.
Альфа вспомнил ту фразу про зайца и неожиданно для себя усмехнулся. А потом, сам удивляясь своему решению, свернул с тропы и углубился в лес. Через полчаса он вышел к поляне с зайцем в руках: тощим, но вполне съедобным. Зачем он это делает? Сам не знает. Возможно, чтобы чужак не воспринял его как угрозу. Раз омега ничего не нарушал, то и вопрос нужно решать по-мирному.
Дойдя до последних деревьев леса, Джонни перешагнул невидимую границу своей территории и ступил на ничейную землю впервые в жизни. Сердце колотилось где-то в горле. Увидев омегу, Джонни замер, боясь дышать. Тот лежал, свернувшись калачиком, в высокой траве, и это зрелище было таким мирным, таким нереальным, что у альфы перехватило дыхание. Серебристый хвост прикрывал нос и щеку пушистым одеялом, а высокие стебли склонялись над ним, затеняя лицо от солнца, будто сама природа оберегала его сон. Грудь мерно вздымалась, ресницы чуть подрагивали, наверное, снилось что-то хорошее. Альфа стоял и смотрел, не мог отвести взгляд. В этом спящем омеге было что-то прекрасное, беззащитное и одновременно величественное, словно он был не изгнанником, а лесным духом, прилегшим отдохнуть в своих владениях.
— Твои сородичи не такие дружелюбные, велели мне убираться, грозясь оторвать мне голову, — раздался вдруг тихий голос, и Джонни вздрогнул. Омега не открывал глаз и лежал все так же неподвижно.
— Так ты не спишь? — выдохнул альфа, чувствуя себя полным дураком.
— Слишком сильная у тебя аура и запах, — омега приоткрыл один глаз, наблюдая за гостем. — А сон у меня чуткий. Вожак, поди? — он смотрел на Джонни снизу вверх, и от этого взгляда по спине альфы пробежали мурашки. Так на него никто не смотрел без страха, без уважения, без желания угодить.
— Скоро буду, — буркнул Джонни и сам не понял, почему этот взгляд так смущает.
И тут омега заливисто расхохотался. Он вскочил на колени, схватился за живот, из глаз брызнули слезы. Джонни растерянно осмотрел себя, думая, что что-то не так с внешним видом.
— Ты чего? — рыкнул он, и кожа на переносице сама собралась в складки, клыки обнажились.
Это подействовало не угрожающе, а наоборот, омега зашелся еще громче, почти визжа от смеха, упал на спину, дрыгая ногами в воздухе. Серебристый хвост метелкой ходил из стороны в сторону.
— Ой, не могу… — простонал он сквозь смех, утирая слезы. — Грозный какой! Весь из себя альфа! — рисует руками в воздухе мышцы, проходясь возле груди и плечей. — А сам стоит с зайцем, как щенок, который оппе первой добычу принес!
Джонни опешил. Он посмотрел на свою руку, сжимающую тушку зайца, и до него дошло. Заяц. Он пришел с зайцем. К омеге, который просил зайца за просмотр. И теперь стоит здесь, как… Кровь прилилась к лицу, он хотел разозлиться, хотел рыкнуть по-настоящему, но вместо этого почувствовал, как уголки губ предательски дергаются, черт бы побрал этого омегу.
— Гляжу, ты решил мне заплатить, — омега сел, вытирая мокрые щеки, и указал на зайца. — Что, не насмотрелся еще? — веселая улыбка сменилась ехидной.
— Я… — Джонни запнулся. — Я не за тем, — а в голове только и звучит: «Ну, что ж ты в самом деле, как волчонок какой-то!».
— А за чем? — омега склонил голову набок, и насмешка в глазах сменилась любопытством. — Что, просто так пришел познакомиться? С чужаком? С омегой-одиночкой? Твои сородичи, небось, уже ножи точат.
Джонни не знает, что ему ответить, а потому молчит и смотрит куда-то вдаль. По-хорошему ему надо его прогнать, только вот не уверен, что чужак так просто уйдет, вернется обязательно, как и в прошлый раз, только если его обнаружат после этого разговора другие, то убьют и разбираться не будут. Или это очередное оправдание, потому что самому не хочется, чтобы омега ушел? Будущий вожак сам уже запутался.
Сереброволосый вдруг откинулся назад, оперся на локти и чуть приподнял подбородок. Поза была расслабленной, почти вызывающей. Тонкие пальцы с когтями скользнули по груди, поглаживая ткань рубахи, и Джонни поймал себя на том, что смотрит на эти пальцы, на то, как они движутся, на ключицы, выступающие из-под выреза, на шею, открытую солнцу.
— Раз пришел смотреть — смотри, — голос омеги звучал низко и чуть хрипло. — Что тебе показать?
В этот момент Джонни понял то, чего не понимал раньше. Он смотрел на омегу не как на чужака, не как на загадку, не как на проблему. Он смотрел на него как на омегу. Как на того, кто может стать его парой. Как на того, кого хочется касаться, нюхать, охранять и защищать… Это открытие ударило под дых, выбило воздух из легких. Он никогда не задумывался об омегах всерьез. Знал, что рано или поздно придется выбрать, знал, что должен продолжить род, но все это было где-то в будущем. А сейчас, глядя на этого наглого, тощего омегу, он вдруг понял, что это тот самый зов, который сильнее разума и о котором рассказывали старики.
— Покажи мне, что у тебя под хвостиком, — выпалил Джонни, прежде чем успел подумать, растерявшись от своей наглости.
Омега замер. Его лицо, еще мгновение назад насмешливое и расслабленное, вдруг залилось краской. Уши прижались к голове, взгляд метнулся в сторону, длинные ресницы дрогнули. Хвост, до этого лениво покачивавшийся, замер, а потом кончик его нервно дернулся. Джонни смотрел на эту реакцию и чувствовал, как внутри разливается что-то горячее и торжествующее. Наконец-то он выбил этого невозможного из колеи. Секундное ликование сменилось неловкостью от осознания, что он сказал это омеге, которого видел третий раз в жизни. Он будущий вожак, который должен подавать пример, выпалил такую чушь, сейчас была подорвана честь всей стаи.
— Такое будет стоить целого здорового оленя, пойманного только тобой, не меньше, — пробормотал омега, не поднимая глаз, и сел в позу лотоса, скрестив ноги и спрятав хвост под себя, словно боялся, что Джонни и правда полезет смотреть.
Повисла неловкая тишина, кузнечики стрекотали, где-то далеко куковала кукушка, а они сидели и молчали, и оба не знали, куда деваться от этой тишины. Джонни вдруг осенило, что даже не знает, как его зовут этого незнакомца.
— Я принес зайца, чтобы не напугать тебя, — сказал он тихо. — Я не за этим пришел.
— Я же говорил, что не боюсь тебя, — буркнул омега, но в голосе не было прежней уверенности, он все еще не поднимал глаз. Джонни сделал шаг вперед, потом еще один. Омега поднял голову, и их взгляды встретились.
— Я Джонни, — сказал альфа, протягивая зайца. — Внук нынешнего вожака самой большой стаи в этой округе. Он расширил глаза, вопросительно глядя на собеседника. Тот помедлил, потом протянул руку и взял зайца. Их пальцы соприкоснулись, и от этого короткого касания по руке Джонни пробежал разряд.
— Тэн, — сказал омега тихо. — Меня зовут Тэн.
Они проговорили до самого заката. Сначала настороженно, короткими фразами, но постепенно лед таял. Тэн рассказывал, а Джонни слушал, и с каждым словом в груди разрасталось странное, щемящее чувство.
— Меня выгнали, — Тэн говорил спокойно, но в глазах плескалась горечь. — Из моей стаи за непокорность.
— Что значит «непокорность»? — нахмурился Джонни.
— У нас был закон: омега не имеет права охотиться. Сиди в логове, рожай детей, слушайся альфу, — Тэн усмехнулся. — Я не умею сидеть, мне нужна свобода. С детства убегал в лес, учился выслеживать дичь, ставить силки, обращаться с ножом. Меня наказывали, запирали, а я сбегал и делал все снова. Позже, когда мне было пятнадцать, к нам пришли чужие за обменом молодняка. Меня не должны были обменивать, но один из молодых альф решил, что может потребовать заменить любого нашего омегу, представленного на обмен, мной. Вожак не возражал, поскольку считали меня балластом, но самостоятельно предложить меня обменять они не могли, чтобы союзники не восприняли это как избавление от дефектных в чужую стаю, — Тэн поджал коленки к себе, обнимая из руками. Склонив на них голову, он положил голову, а уши прижались к черепу. — Тот альфа схватил меня и сказал, что я в самый раз для него, и в ближайший ритуал он сделает меня своим. Дальше все, как в тумане: я вырываюсь, вожак приказывает одному из наших схватить меня, начинается драка, нас пытаются разнять, но я крепко вцепился этому альфе в шею, — он замолчал, глядя куда-то вдаль. Джонни терпеливо ждал, когда омега продолжит.
— Я убил его, — сказал он тихо. — Своими руками, пока остальные пытались нас разнять.
Джонни смотрел на него и не верил. Этот тощий, почти прозрачный омега с тонкими руками и изящными когтями убил взрослого альфу?
— Ты не веришь? — Тэн вдруг улыбнулся, и в улыбке мелькнуло что-то опасное. — Я, знаешь ли, хороший охотник, — вскидывает голову подбородком вверх, как показывая, что гордится своими навыками. — Я хитрый, быстрый, ловкий и, когда надо, я зверь, а не омега. Только моей стае это не нужно было. Меня обвинили в том, что я осквернил себя, что нарушил волю предков, убив своего.
Убить своего соплеменника — огромный грех, за такое убивают в ответ, поэтому Джонни не понимал, как этот омега сидит перед ним живой.
— Знаю, о чем ты думаешь, — опередил его Тэн. — Вожак пожалел меня, потому что аппа сделал для стаи очень много в свое время, а еще он посчитал, что в изгнании я могу думать о волке, которого лишил жизни и молить Мать-Луну о спасении мой черной душонки, не дав ее растворить в небытие, если буду страдать в одиночестве при жизни.
— Сколько ты так живешь? — хрипло спросил Джонни.
— Три года, но мне не так уж и плохо. Я скитаюсь по лесам, иногда оседаю где-то на время, если место нравится. Ваше мне понравилось, тут красиво и дичи много.
Джонни молчал, переваривая услышанное. Три года этот омега, который сейчас сидит перед ним и улыбается, выживал один в лесу без стаи. И не просто выживал, охотился, убивал, защищал себя сам. Далеко не каждый альфа сможет прожить так долго без общины.
— Хочешь остаться в нашей стае? — спросил он вдруг после долгого молчания.
— В смысле? — Тэн поднял брови в непонимании, а уши навострились в ожидании услышать что-то хорошее.
— Будешь жить с нами? Мы не такие. У нас омеги охотятся, если хотят. У нас ценят тех, кто умеет постоять за себя, а еще…
— Ты серьезно? — перебил Тэн. — Ты меня знаешь пару часов и предлагаешь остаться в своей стае?
— Я вижу, кто ты, — твердо сказал Джонни. — Ты тот, кто три года выживал один. Тот, кто не испугался меня. Тот, кто уважает правила, не нарушив границ чужой стаи. Все, что произошло до этого — случайность, я хочу, чтобы ты попробовал. Если не понравится, то уйдешь, — произнес альфа, а мысль «что ты несешь, дед сам тебя убьет, когда узнает, что привел в стаю убийцу» так и крутилась в голове.
— Годы одиночества давят, — признался Тэн тихо после долгой паузы. — В стае жить проще, теплее и сытнее, — усмехнулся он, отведя взгляд, и на щеках снова выступил румянец. — Не буду врать, ты странный, — уверенно произнес омега.
— Ты странный не менее моего, — подколол его Джонни.
В стае появление Тэна встретили без восторга. Джонни привел его вечером, когда все собирались у общего костра. Он привел его за руку, как провинившегося щенка. Старый вожак выслушал внука молча, затем долго рассматривал Тэна, который стоял с высоко поднятой головой, не опуская глаз. Рассматривал его худобу, выцветшую рубаху, тощие руки, острые ключицы.
— Ты с ума сошел, — сказал он наконец Джонни. — Притащить в стаю чужака, про которого ничего не знаешь, который три года шатался неизвестно где. Ты понимаешь, что…
— Он хороший охотник, — перебил Джонни. — Лучше многих альф, раз три года выживал один.
— За что тебя изгнали? — спросил вожак у чужака, смотря на него сквозь внука, но молодой альфа быстро закрыл омегу за своей спиной, не давая открыть рот. Если дед узнает, кого именно он привел в сердце из территории, то открутит ему голову вместе с головой Тэна.
— Деда, нам ведь нужна свежая кровь, так почему бы не принять его? Он вон какой живучий, посмотри.
— Обмен молодняком мы проводим регулярно с соседями, — устало возразил дед. — И берем оттуда сильных и здоровых. А этот… — он кивнул на Тэна. — Этот тощий, как щенок в первую зимовку. На что он способен?
Тэн молчал, только хвост чуть дернулся, выдавая напряжение.
— Дед, — Джонни шагнул вперед. — Скоро я стану вожаком, позволь мне взять за него ответственность, я тебя уверяю, что все будет в порядке, — сейчас альфа был решительным, как никогда. Омега не мог поверить своим глазам, что этот волк тот же самый, который на поле казался совсем глупым и неловким, но сейчас, будучи столь серьезным, от него исходила совсем другая аура: обволакивающая, подавляющая, вселяющая доверие в его слова. Старый вожак внимательно посмотрел на внука, и что-то мелькнуло в его глазах — принятие? Понимание? Догадка? Тэн не мог уловить то, о чем мог думать старик.
— Ладно, — сказал он неожиданно. — Пусть остается, но до зимы испытательный срок. Если не справится или будет обузой, он уйдет. Идет?
— Идет, — Джонни облегченно выдохнул.
— Но, — дед поднял палец, — лично ты за него отвечаешь. Если что-то пойдет не так, я с тебя три шкуры сдеру, — голос старика звучал достаточно угрожающе, чтобы понять, что он не шутит и обязательно исполнит сказанное, и даже не посмотрит, что это его внук.
Тэн все это время стоял молча, а когда они вышли от вожака, повернулся к Джонни и тихо спросил:
— Зачем ты это делаешь? Зачем прикрываешь меня?
— Ты неплохой волк, каждый заслуживает второго шанса, — ответил Джонни, глядя ему в глаза. — Я впервые что-то скрываю от дедушки, — прошептал черноволосый, прикладывая указательный палец к губам. Такая быстрая смена личностей поразила Тэна. Всего минуту назад это был волк, сумевший отстоять его перед вожаком, омега понимал, что этот альфа действительно будет следующим после своего дедушки, а сейчас это снова волк, зачем-то принесший ему зайца. Невольно навивалась мысль, естественное ли это состояние для будущего вожака или по необъяснимым причинам он такой только с сереброволосым.
— Для меня такое несвойственно, — хмыкнул Джонни, улыбаясь, будто почувствовав вопрос, который пронесся в голове Тэна. — Обычно я всегда очень серьезен, потому что дедушка учил, что стая превыше всего, но ты заставляешь меня об этом забыть ненадолго, — произнес Джонни, указывая омеге дорогу к пустому логову, в котором пару лет назад жила пожилая пара, но после их смерти оно опустело.
Дальше были недели и месяцы привыкания. Тэна не жаловали, поскольку считали его чужим, странным, слишком худым и слишком дерзким. Старые омеги косились на его манеру держаться перед альфами прямо, не опуская глаз. Молодые альфы фыркали при встрече, мол какой-то задохлик смеет так смотреть? Только авторитет Джонни, который недвусмысленно дал понять, что Тэн под его защитой, удерживал от открытых стычек.
На охоте Тэн раскрылся с неожиданной для всех стороны. В первый же выход, когда стая гнала лося, он оказался там, где нужно, в ту самую секунду. Без приказа, без подсказки, словно читая мысли Джонни, он перерезал зверю путь, вынудив его повернуть прямо в засаду. А когда молодой альфа по неопытности чуть не попал под копыта, Тэн вклинился между ним и лосем, приняв удар на себя, и тут же, взбешенный, полоснул когтями по морде животного, заставив его отшатнуться. Джонни увидел, как в Тэне просыпается тот самый агрессивный охотник, о котором он говорил. Глаза омеги загорались огнем, движения становились резкими и точными. Это завораживало альфу.
Будущий вожак же ловил себя на том, что на общих собраниях не может оторвать взгляд от серебристых волос, спадающих на острые ключицы. От того, как Тэн стоит чуть в стороне и смотрит на всех с легким прищуром, будто говоря, что все подколки и шепотки в его сторону не тревожат ни его мыслей, ни душу. Иногда в омежьем взгляде читалось: «все вы меня недостойны». Однако Джонни знал, что это неправда, он видел Тэна другим. Видел, как тот играет с детворой, пока взрослые заняты. Как позволяет щенкам виснуть на своем хвосте, как учит их плести венки, как терпеливо объясняет, какие ягоды можно есть, а какие нет. Видел, как Тэн разговаривает с деревьями, прикасаясь к коре, и ветви словно тянулись к нему в ответ. Видел, как он замирает на закате, глядя на небо, и в эти моменты омега кажется особенно нереальным. Особенно Джонни любил ловить его взгляд в толпе. Случайно встретиться глазами, и быстро, одними бровями, одними уголками губ, передать что-то, что нельзя сказать вслух, и он был уверен, Тэн понимает его без слов точно так же, как сам улавливает малейшие изменения в его лице, малейшие намеки в его взгляде.
Между ними росло что-то, чему альфа не мог найти названия. Что-то, что пугало Джонни своей силой. Что-то, что заставляло его просыпаться по ночам и думать о серебристых волосах, разметанных полевых цветах.
А потом наступил февраль. Молодые альфы один за другим уходили в лес и возвращались с добычей для выбранных омег. Схватки вспыхивали между молодняком, стая гудела, формировались новые пары. Джонни же ходил мрачнее тучи, смотрел на всех исподлобья и не уходил за добычей для омеги. Старый вожак поглядывал на него, но молчал и не лез, ведь понимал, что внук в любом случае сделает выбор, пришедший ему по сердцу. Целая неделя прошла в мучительном выборе между желанием и долгом. Долг звал выбрать того, кого одобрит стая, а именно сильного, здорового, «правильного» омегу из хорошего рода, который родит крепких щенков и не будет вызывать общественный резонанс. А желание звало к серебристым волосам и дерзкому смеху. К тому, кто не боялся смотреть в глаза. К тому, кто понимал без слов. Джонни метался, как зверь в клетке, и не находил выхода.
На закате седьмого дня альфа, прислушиваясь к чему-то внутри себя, взял нож и веревку, вышел наружу и отправился в лес. Это значило только одно: омега выбран. Сейчас он добудет лучшую дичь, какую сможет, и принесет ее тому, кого назовет своей парой. Старый вожак стоял у своей землянки и смотрел вслед внуку.
— Ну, Мать-Луна, — пробормотал он. — Кажется, внук мой сделал выбор, и боюсь, стае это не понравится, — он почесал за ухом и улыбнулся в бороду.
Рассвет пришел медленно, нехотя, разливая по небу бледно-розовые разводы. Джонни шел, сгибаясь под тяжестью, волоча за собой на веревках тушу молодого оленя. Ноги подкашивались, дыхание вырывалось из груди рваными облачками пара, а руки, сжимавшие веревки, давно потеряли чувствительность. Он не спал всю ночь, а охота выдалась тяжелой. Олень оказался с острым чутьем, которое уводило его от ловушек снова и снова. Джонни преследовал его, пока наконец не загнал в овраг, где зверь, обессиленный, подставил бок под нож. Но даже мертвым он не хотел сдаваться, ведь дотащить такую тушу оказалось тем еще испытанием.
Поселение показалось из-за деревьев, Джонни поднял голову, щурясь от солнца, и замер на краю территории, заметив, что у землянки Тэна собралась толпа. Он разглядел фигуру высокого, жилистого, с пепельно-серыми волосами альфы, стоящего напротив серебристой макушки. В руках альфа держал трех упитанных зайцев, связанных за лапки. Будущий вожак узнал альфу по суть сутулой, с вечно опущенными плечами, осанке. Блу был ровесником Джонни, но в стае его почти не замечали. Неплохой охотник, даже хороший, но в схватках с другими альфами ему всегда не везло. Три года подряд он выбирал омегу, три года подряд кто-то другой оказывался быстрее, сильнее, удачливее. И вот, наконец, в этом году появился тот, кого никто не хотел, а потому и конкуренции не будет. Блу думал, что ему наконец-то повезло.
Джонни смотрел на эту картину, и в груди поднималось глухое, темное чувство, от которого перехватывало дыхание. Блу принес Тэну трех зайцев, будто тот был обычным омегой, которого можно умаслить парой грызунов. Будто сереброволосый, переживший три года одиночества, убивший альфу в пятнадцать, смеющийся в лицо будущему вожаку, стоил трех зайцев.
— О, смотрите! — чей-то голос вырвал Джонни из оцепенения. — Джонни вернулся!
Толпа зашевелилась, те, кто еще не успел бросить дела, бросили их сейчас. Наблюдавшие за ритуалом Блу, повернулись в сторону черноволосого. Выбор будущего вожака куда интереснее брачного ритуала волков-неудачников. Канэ, которого все прочили Джонни в пары, выскочил из своей землянки с наспех расчесанными волосами и замер, глядя на альфу расширенными глазами.
Джонни шагнул на территорию, волоча оленя, и след от туши тянулся за ним широкой полосой. Рубаха пропиталась потом, а на щеке запеклась чужая кровь, волосы слиплись от инея. Он выглядел так, будто вышел из самой жестокой битвы, но голова его была поднята высоко, плечи расправлены, а глаза смотрели только вперед, где у землянки стояли двое. Толпа расступалась перед ним, шепот нарастал:
— Смотрите, какого оленя приволок!
— И куда он идет? К Канэ, наверное?
— Конечно к Канэ, к кому же еще…
Джонни чувствовал на себе десятки взглядов, но ни один из них не имел значения. Важен был взгляд только одного омеги. Тэн стоял напротив Блу, скрестив руки на груди, и в его позе читалось полное отсутствие интереса. Он даже не смотрел на зайцев, направив взгляд куда-то в сторону, в лес, словно ждал кого-то другого. Внук вождя остановился в трех шагах от них, бросив веревку, и туша оленя тяжело осела на промерзлую землю. Шепот затих мгновенно. Наступила такая тишина, что стало слышно, как потрескивают деревья глубоко в лесу.
Блу обернулся, и его лицо вытянулось в удивлении. Он посмотрел на оленя, потом на Джонни, потом снова на оленя, и зайцы в его руках вдруг показались жалкими. Джонни медленно перевел взгляд с зайцев на Блу, и в этом взгляде было столько спокойной, незыблемой силы, что Блу невольно сделал полшага назад.
Будущий вожак — это не просто громкий рык и оскаленные клыки. Это та самая аура, о которой говорил Тэн. Невидимая, ощутимая, как запах озона перед грозой. Джонни сейчас был похож на скалу, на которую накатывают волны и разбиваются, не причинив вреда. Он был хозяином этой земли, и все ощутили сейчас это на собственной шкуре.
— Прими этот дар Матери-Луны, добытый мной, — голос Джонни прозвучал негромко, но каждое слово отпечаталось в тишине. — И окажи мне честь стать моим омегой.
Толпа позади них ахнула, кто-то всхлипнул, кажется, это был Канэ, а кто-то выдохнул сквозь зубы: «не может быть». Тэн медленно развернулся к черноволосому, руки его все еще были скрещены на груди, и от этого ключицы, выступающие из-под рубахи, казались еще острее. За время в стае он набрал всего пару килограммов, оставаясь таким же худым, но теперь все видели, что его телосложение естественно таким, а не является следствием голодных скитаний. Он напоминал тонкую, гибкую, но невероятно крепкую иву, способную выдержать любой ураган.
Омега смотрел на Джонни в упор, а пушистый серебристый хвост начал медленно двигаться из стороны в сторону. Шагнув вперед, обогнул Блу, даже не взглянув на него, и подошел к оленю. Прошелся вокруг туши, оценивая, и кончиком хвоста, почти невесомо, коснулся носа Джонни, такой жест означал что-то глубоко интимное, понятное только им двоим.
— Хороша добыча, — протянул Тэн, присаживаясь на корточки перед головой оленя. Он провел пальцами по могучим рогам, опустился к мягкой пушистой шерсти на шее. — Но теперь… разве не Мать-Луна должна разрешить, кто будет иметь право на ухаживания за мной? — омега поднял голову, и в глазах его плясали чертики. Блу, услышав эти слова, выпрямился, и в его взгляде мелькнула надежда.
— Пусть Мать-Луна рассудит, — сказал Джонни, глядя на оппонента. — Ты принимаешь вызов?
Серый сглотнул, и, посмотрев на измотанного, окровавленного Джонни, на его дрожащие от усталости руки, на стертые в кровь пальцы, надежда в его глазах разгорелась ярче. Будущий вожак вымотан ночной охотой, он едва стоит на ногах, он притащил оленя, которого не смог бы дотащить никто другой, и теперь у него нет сил на схватку.
— Принимаю, — ответил альфа, отбрасывая зайцев в сторону. В его голосе прозвучала решимость, которой никто от него раньше не слышал.
Стая расступилась, образовав круг. Тэн отошел в сторону, скрестил руки и приготовился смотреть, в глазах читалось только любопытство и что-то похожее на гордость. Для других это могло выглядеть вызывающе, вульгарно, из-за того, что такому невзрачному омеге льстит внимание двух альф, один из которых будущий вожак, но омеге было плевать, что думают остальные. Он знал, что испытывает гордость за Джонни, и он уверен, что даже таким изнуренным его альфа одержит победу. И Тэн ни капли не смущается от слова "мой".
Периодически омега вспоминал их первую встречу. Как Джонни замер за деревом, думая, что его не видно, как пытался рычать, но в голосе проскальзывало что-то совсем не страшное во вторую. А потом заяц, принесенный специально для него, чтобы не спугнуть. Да, это его альфа и ни чей больше. Запах Джонни он чувствовал за километры. То, как тот смотрел на него на собраниях, как замирал, когда Тэн проходил мимо, как его зрачки расширялись, когда их взгляды случайно встречались, — это нельзя было спутать ни с чем другим. Все было предрешено Матерью-Луной в тот июньский день, поэтому, когда альфа отправился на охоту, сереброволосый ни секунды не сомневался, что добычу он принесет для своего омеги.
Джонни стянул пропитанную потом рубаху, и холод тут же впился в разгоряченное тело, но он не обратил внимания. Мышцы горели от усталости, ноги дрожали, но он встал в стойку. Блу двинулся первым, попытался взять скоростью: резкий бросок, удар в корпус, попытка повалить, пока соперник не отошел от изнеможения. Серый альфа вкладывал в схватку всё, что копилось годами проигрышей, все унижение трех неудачных сезонов, всю надежду в сегодняшнее везение. Но Джонни не был везучим, он был сильным. Альфы сцепились, и стая затаила дыхание. Блу вертелся ужом, пытаясь зайти со спины, пытаясь использовать усталость противника, пытаясь заставить его ошибиться. И будущий вожак порой ошибался, спотыкался, пропускал удары, и, оказавшись на коленах, поднимался ни смотря ни на что. Несмотря на разодранное предплечье, ссадины на ребрах, тяжесть в каждой клетке тела. Он поднимался, потому что за спиной стоял Тэн и отступать он не намерен только ради него. Когда Блу, выдохшись, в очередной раз бросился вперед, Джонни встретил его грудью, перехватил руку, заломил, и, вложив остатки сил, швырнул на снег. Сверху навалился всем телом, прижал к холодной земле, вцепившись пальцами в запястья, не давая подняться. Оппонент дергался, рычал, пытался вывернуться, но хватка Джонни была мертвой. А потом альфа склонился к самому уху соперника и прошептал так, чтобы никто не слышал:
— Прости, я найду тебе достойного омегу, но этот — мой, — Блу обмяк, не желая продолжать схватку. Он закрыл глаза, признавая поражение. Черноволосый отпустил его, поднялся и, пошатываясь, отошел на шаг. Грудь ходила ходуном, по лицу текла кровь из рассеченной брови, руки тряслись мелкой дрожью, но он стоял. Тишину разорвал голос Тэна:
— Что ж, мой победитель.
Он подошел медленно, плавно, будто и не волк вовсе, а лесная кошка. В глазах его больше не было насмешки, только нежность, принятие, неподдельная милота широко открытых глаз, которую Джонни видел только тогда, когда Тэн думал, что никто не смотрит. Омега поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся ладонью шеи Джонни. Пальцы скользнули ниже, на вздымающуюся грудь, туда, где сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово вырваться наружу. Джонни пытался отдышаться, но дыхание все еще было рваным.
— Твоя добыча мне подходит, — Тэн оголил клыки в улыбке, и в голосе его прозвучало что-то двусмысленное, от чего по спине Джонни пробежали мурашки. Омега произнес это так, будто отказался бы от ухаживания альфы, если бы он принес добычу меньше оленя. По толпе пронесся возмущенный ропот, кто-то фыркнул, кто-то покачал головой, кто-то шепнул «наглец». Только Джонни знал, что это не так.
Тэн поднял вторую руку, обхватив шею альфы, и слегка надавил, показывая, что надо опустить голову. Джонни подчинился, склоняясь к омеге, чувствуя его горячее дыхание:
— Так уж быть, — шепнул Тэн, и в голосе его вдруг пропала вся напускная дерзость. — Покажу тебе, что под хвостиком.
Джонни дернулся, не веря своим ушам, а из груди вырвался смешок: "дурак". Сереброволосый отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. И в этих огромных глазах, обрамленных длинными ресницами, не было ничего, кроме нежности. Брови чуть приподняты, губы тронуты улыбкой, а на щеках разлился румянец, который Джонни видел в их первую настоящую встречу на поляне. Омега обхватил руками крепкую шею, и, приподнявшись на цыпочках, аккуратно поцеловал альфу в губы. Тэн отодвинулся, перехватил руку черноволосого своей тонкой ладонью, переплетая пальцы. Хвост его заходил из стороны в сторону, и, не глядя больше на стаю, на оленя, на Блу, который так и сидел в снегу, на остолбеневших сородичей, повел будущего вожака к своей землянке. Позади слышались споры, недоверчивые перешептывания, но Мать-Луна, как и сердце, выбирает тех, кого надо, а не тех, кто будет "правильным". В этот момент можно было поклясться, что сама Луна, уже бледная, утренняя, улыбнулась этим двоим, прежде чем отдать права солнцу.
Неделя до праздника жизни пролетела как один день. Молодая пара обустраивала логово вместе. Старая землянка, доставшаяся Тэну на окраине, хоть и был крепкой, но внутри все требовало внимания. Деревянные стены, которые ставили еще до прихода омеги, местами подгнили, и Джонни, несмотря на протесты Тэна, самолично разобрал их и заменил новыми.
— Ты вожак, а не плотник, — ворчал Тэн, подавая ему доски. — Позвал бы кого-нибудь.
— Я делаю это для своего омеги, — отрезал Джонни, заколачивая очередную плаху. — И никто другой не прибьет ни одной доски в нашем доме, — Тэн на это ничего не ответил, только хвост его заходил быстрее, а на губах застыла довольная улыбка.
Центральным событием этих дней стала шкура оленя. Они сняли ее также вместе, растянули, выскребли и высушили у огня. Когда шкура стала мягкой, Тэн, который оказался удивительно искусным в выделке, выскреб ее до бархатистой гладкости и постелил на деревянное возвышение, которое служило им кроватью. Мясо оленя они разделили со всей стаей. Джонни сам обошел каждую землянку, разнося куски. Стая принимала мясо молча, с любопытством разглядывая Тэна, который шел чуть позади Джонни, неся в руках узел с остатками. Некоторые улыбались, некоторые хмурились, но отказываться не отваживался никто. Однако заметили все, как расцвел омега, вместе с Джонни.
Праздник наступил на закате в начале четвертой недели февраля. Усиленная подготовка началась с самого утра: альфы разожгли общий костер в центре деревни и натаскали дров, омеги принесли полынь с берегов реки, чтобы украсить ветки елей для отпугивания злых духов. Стая суетилась, готовила угощение, выставляла бочонки с брусничным морсом и прошлогодним медом.
Джонни ждал у землянки, чувствуя себя так, будто сердце собиралось выпрыгнуть из груди. На нем была новая рубаха, которую сшил дедуля-омега. Дверь открылась, и Тэн вышел в лучах заката, свет обволакивал его фигуру так, будто природа демонстрировала свое лучшее творение. Рубаха, которую также сшил дедуля-омега, была из тонкой белой ткани, она была настолько мягкой, что струилась по телу, как вода. Она облегала острые плечи, спускалась к талии, которую подчеркивал пояс из темной кожи с серебряными заклепками. Рукава были широкими, почти летящими, и в каждом движении открывали тонкие запястья. Но главным украшением был головной убор. Тэн просидел три дня над его плетением. Из тонких веревочек и сухожилий он создал нечто, что заставило всех замереть. Головной убор был соткан из множества узелков, каждый из которых завязан с особым смыслом, как учили в его старой стае. Узлы плодородия, узлы защиты, узлы верности. С основного полотна свисали тонкие ленты, на концах которых покачивались маленькие подвески в виде костяных бусин, высушенных ягод и перьев сойки, найденных в лесу. Джонни смотрел, как длинные пальцы перебирают ленты, как Тэн склоняет голову, проверяя, ровно ли лежит повязка, и в груди его разливалось тепло от любви к такому существу. Омега надел убор чуть набок, так, что одна серебристая прядь выбилась из-под лент и падала на щеку, а свисающие подвески тихо позвякивали при каждом движении.
— Ну, как? — спросил Тэн, и в голосе его впервые за все время прозвучала неуверенность. — Не слишком... странно?
— Ты... ты самый красивый, — Джонни смотрел на этого сводящего с ума омегу, и в голове не было ни одной мысли, кроме той, чтобы схватить возлюбленного и больше никому не показывать.
Старый вожак принял новые пары у большого костра, обматывая кожаной лентой соединенные руки каждого, читая древние слова благословения. Джонни и Тэн стояли последними, и когда узел на их руках был завязан, а потом разрезан, оставляя каждому тонкий кожаный браслет в знак нерушимых уз, по толпе грянул такой ликующий вой, что, казалось, лес вздрогнул и отозвался эхом, что означало переход к празднеству.
Костер взметнулся до небес, музыка исходила из ударов в бубны и свистов дудки, поляна закружилась в хороводе. Щенки носились между взрослыми, путаясь под ногами, визжали и падали в снег, чтобы тут же вскочить и помчаться дальше. Молодые альфы и омеги, еще не нашедшие пару, косились друг на друга через костер, обмениваясь улыбками. Омеги плясали вокруг костра, альфа состязались в силе и ловкости, перетягивая канат и кидая на дальность тяжелые камни. Особенно шумно праздновали новые пары, растворяясь в любви к друг другу.
Под конец, когда луна поднялась высоко и костер догорел до красных углей, когда щенки уснули на руках у омег, а старики разбрелись по землянкам, старый вожак поднялся, опираясь на посох, и запел печальную песню о Матери-Луне, которая смешала крови зверя и человека, о первой паре, что осмелилась полюбить поперек законов, и о том, что сердце всегда найдет того, кто предназначен, даже если весь мир против.
Они сидели на лежанке, застеленной оленьей шкурой, и молчали. Снаружи доносились отголоски праздника: чей-то смех, обрывок песни. Только здесь, в их логове, был свой тесный мир, существующий для них двоих. Тэн сидел, поджав под себя ноги, и теребил край рубахи. Головной убор он снял ещё у костра, и теперь серебристые волосы свободно падали на плечи. Белая ткань облегала его хрупкую фигуру, и Джонни не мог оторвать взгляд от того, как вздымается грудь омеги, как подрагивают длинные ресницы, как нервно дёргается кончик пушистого хвоста.
— Ты чего молчишь? — спросил Тэн, не поднимая глаз. Голос его звучал тише обычного, с хрипотцой, и в нём слышалось напряжение и, может быть, даже робость, чего Джонни раньше не замечал.
— Любуюсь, — ответил Джонни. — Боюсь спугнуть, — Тэн в ответ фыркнул, но в этом звуке не было привычной насмешки.
— Ты меня уже не спугнёшь, — сказал он, и наконец поднял глаза. — Мы теперь пара. Навеки, — именно в этот самый момент, Джонни понял, что перед ним истинно настоящий Тэн, способный сильно любить и желать того же. И как же хорошо становилось на душе альфы от осознания того, что вот такой искренний, нежный, любящий и изящный омега раскрывается таким только перед ним. Для остальных у серебровласого приготовлены отстраненность, взгляды свысока и насмешки.
— Навеки, — вторил Джонни. Он протянул руку и осторожно коснулся щеки Тэна только кончиками пальцев, боясь надавить сильнее, словно боясь повредить рисунок на крыльях бабочки. Кожа омеги была горячей, и от этого прикосновения по телу альфы пробежала дрожь.
— У тебя жар, — сказал он, и Тэн медленно кивнул. Уши его опустились, хвост прижался к телу.
— Через пару дней должна начаться течка, — прошептал омега.
Джонни вдруг осознал, отчего он так задыхался, находясь вблизи Тэна. Он сам потянулся к губам пары так неловко, неумело, но так искренне, что у омеги перехватило дыхание. Поцелуй был робким, почти детским, губы Тэна дрожали, и пахло от него полынью, мёдом и тем самым сводящим с ума собственным запахом. Крепко обнявшись, они так и уснули, выморенные как долгой подготовкой к празднику, та и самим праздником.
Спустя два дня течка так и не началась, а все припасы закончились, необходимо было выдвигаться на очередную охоту. Именно поэтому Джонни просыпается с первым щебетанием птиц, но в нос ударяет в разы усилившийся сладкий запах омеги. Он мгновенно подскочил на ноги и поджог несколько лучин об горящие угли в очаге. Со светом пришло и видение, как Тэн, сжавшись в комок и обхватив свои ноги за коленки, лежал повернутым к стене и дрожал, пока хвост бился вверх-вниз об кровать. Тело омеги обдавалось мелкой дрожью, а грудь вздымалась от учащенного дыхания. Обеспокоенный состоянием супруга, альфа опустил ладонь на его плечо.
— Джонни, — тут же отреагировал он на прикосновение, проскулив имя альфы.
Черноволосый мгновенно опустился на колени рядом с лежанкой, ладонь скользнула с плеча на спину, чувствуя, как тело омеги горит огнем, как мышцы напряжены до предела, как дрожь проходит сквозь пальцы.
— Тэн, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело от этого густого и невыносимо сладкого запаха, заполнившего собой все пространство. — Ты как?
Омега не ответил, он только прижался лбом к коленям, обхватив себя руками так, словно пытался удержать тело от дрожи. Серебристые волосы рассыпались по спине, по плечам, по шкурам. Джонни осторожно лег на кровать и бережно провел рукой от плеча к ладони Тэна, накрыв ее своей. Он разжал крепко сжатые тонкие пальцы со своими.
— Я здесь, — прошептал он, прижимаясь губами к макушке. — Я рядом.
— Всё... внутри... — выдохнул Тэн, и голос его сорвался на скулеж. — Джонни, я не могу...
И альфа чувствовал это каждой клеткой. Течка накрыла омегу с той силой, которую ни он, ни сам Тэн, видимо, не ожидали. Инстинкт кричал брать и иметь прямо сейчас, но последний голосок здравомыслия твердил быть осторожным.
— Повернись, — попросил Джонни, и в голосе его прозвучала хрипотца, которой он не мог совладать. — Дай посмотреть на тебя.
Тэн замер на мгновение, а потом медленно, с трудом разжимая окоченевшие пальцы, повернулся. И Джонни увидел, как глаза омеги были распахнуты, зрачки расширены так, что радужка почти исчезла, оставляя два черных омута. На щеках горел румянец, губы припухли от того, что он кусал их, сдерживая стоны, а из уголка глаза скатилась слеза. Уши были прижаты к голове, хвост, вместо того чтобы биться, вдруг обвился вокруг их ног, как бы притягивая и умоляя быть еще ближе.
— Джонни, пожалуйста... — выдохнул Тэн, схватив обеими руками ладонь альфы, он поднес ее к своим губам, принявшись целовать.
Больше не нужно было слов, Джонни наклонился и накрыл омежьи губы своими. Тэн ответил с отчаянием утопающего, пальцы его впились в плечи альфы, когти оставили глубокие царапины, но Джонни даже не почувствовал боли.
— Тише, — прошептал он, отрываясь от губ и спускаясь ниже, к шее, к ключицам, которые выступали так остро, что хотелось обласкать каждую. — Я здесь, с тобой, и позабочусь о тебе.
Джонни перевернул его спину, стягивая пропитанную потом рубаху. Кожа омеги была бледной, почти светящейся в полумраке, а у самого горла, билась жилка, пульсирующая в такт бешеному сердцу. Грудь вздымалась часто, мелко, соски напряжены, и когда Джонни провёл по ним кончиками пальцев, Тэн вскрикнул и выгнулся дугой.
— Такой чувствительный, — хрипло произнес альфа, а уголки губ тронулись в улыбке.
— Будь ближе, — выдохнул Тэн, схватившись за затылок нависающего над собой крупного тела, пальцы его запутались в черных волосах, направляя к себе. — Не останавливайся.
Джонни и не думал останавливаться. Он целовал каждую выступающую косточку, каждый изгиб, каждую родинку, которую успел заметить. Язык скользил по животу, очерчивая мышцы, которых, казалось, не могло быть на таком худом теле, а Тэн охотно отвечал и поддавался каждому движению, извивался под ним, хвостом бился о шкуры, дыхание срывалось на стоны, и запах становился всё гуще, осязаемее.
— Джонни, — имя сорвалось с губ омеги, когда альфа коснулся губами его бедра, оставляя дорожку поцелуев к тому месту, что требовало больше всего внимания, — Я не выдержу...
— Выдержишь, — ответил Джонни, поднимая глаза. В его взгляде горело что-то звериная решимость, будто Тэн добыча, а альфа в лесу на охоте. — Ты ведь у меня такой старательный, — почти прорычал он омеге, снова нависая над ним. В следующее мгновение черноволосый обхватил мягкий чувствительный кончик уха младшего, от чего Тэн застонал сильнее, впившись в предплечье крепкой руки. — Здесь тоже чувствительный, — оголил клыки, проходясь языком по своим губам. Такое заявление заставляет омегу смутиться и отвернуть голову в сторону, зажмуривая глаза. Старший садится перед ним, поджимая под себя ноги, и кладет его бедра на свои, оглаживая мягкую горячую кожу круговыми движениями.
— Смотри на меня, — попросил он, и Тэн, повинуясь, повернул голову. Глаза его были огромными, влажными, в них плескалось что-то первобытное, граничащее с мольбой. — Не закрывай глаза.
Джонни и сам не отрывает взгляд от такого омеги, от того, как зажимает коготь указательного пальца меж зубов, оголяя клыки, когда тот его касается, как свободная рука сжимает оленью шерсть на шкуре. Альфа замечает контраст бледной, почти прозрачной кожи с его медовой, жгучей, как когда этот мед нагревают на костре, скользя от груди к шнурку, что держит порты на тазе омеги. Невольно закрадывается сожаление, что у него нет хоты бы коротеньких когтей, ведь на такой коже сама Мать-Луна велела оставить как можно больше отметин, даже царапинами. Тэн приподнимает ягодицы, прижимая хвост как можно ближе к себе, чтобы помочь снять этот кусок материи. Теперь перед его взором отрыт абсолютно беззащитный, ничем не прикрытый омега, но он обязательно его сбережет от всего мира.
— А здесь чувствительный? — проходится альфа по возбужденному небольшому омежьему члену, распределяя выделившейся предэякулят, собственный хвост начинает двигаться вправо-влево, выдавая удовольствие от того, что заставляет Тэна заходиться в смущении, хотя выступившая хитрая улыбка справляется в этом и без мотающегося хвоста.
— Это ведь не первая твоя течка. Скажи, трогал себя здесь? — уверенно, без тени какого-либо смущения выдает Джонни, размашисто проходясь от основания члена к головке, а после надавливая на дырочку на нем. Тэн сам не понимает от чего теряет рассудок: то ли от таких откровенных действий, что с ним вытворяет альфа, то ли от таких откровенных разговоров, — но один вопрос мелькает в голове отчетливо: "Где он такого набрался, что сейчас ему совершенно не стыдно?". Только Тэн ни чем не лучше, пусть он и краснеет, стараясь прикрыть глаза ладонями, но вполне также уверенно отвечает:
— Трогал, — и снова с тонких опухших губ слетает стон, который совсем не "откровенный" омега даже не пытается заглушить.
— И что, было приятно? — изнуряюще медленно стимулирует он омежье достоинство.
— С тобой мне гораздо приятнее, — проскулил Тэн, толкаясь в чужую ладонь.
Удовлетворенный ответом, альфа перевернул сереброволосого на живот. Схватив младшего за таз, он потянул его вверх, сигнализируя поднять ягодицы, и встать на колени. И тот покорно подставился, доверчиво, без тени страха, выгибаясь идеальной дугой, оставшись грудью на кровати. Пушистый хвост поднялся сам, открывая то, что было скрыто, и Джонни замер на мгновение, впитывая взглядом это зрелище. Течка разогнала кровь, и все стало влажным, горячим, готовым. Сильные руки огладили ягодицы, а место, требующее усиленное внимание сочилось, заставляя смазку усиленно блестеть в свете огоньков, будто по-другому альфа не захочет вкусить его.
— Так вот, что под хвостиком, — выдыхает Джонни, собирая густую смазку снизу вверх большим пальцем, не убирая всю ладонь с округлой половинки, и оставляет палец на дырочке, массируя по ней собранные соки.
— Интересно, а здесь чувствительно? — спрашивает черноволосый заранее зная ответ, но не может устоять, чтобы не подергать такие отзывчивые возбужденные струны души своего омеги. Тэн отзывается на это действие мгновенно, зарываясь лицом глубже в оленью шкуру, а левой рукой царапая деревянную стену над собой. — Ну-ну, — останавливается альфа, — я хочу слышать твой голос. Только увидев, как Тэн повернул голову в сторону, он вернул свое внимание к сжимающейся дырочке. Она так и манила попробовать, какова она на вкус, и Джонни не в праве отказывать. Он широко мажет языком от небольших яичек к месту, сочащемуся изо всех сил. После проходится кончиком по кругу и снова широкой плоскостью слизывает всю смазку. Эйфорию от этого процесса прерывает голос Муёля с оповещением, что все ожидают только вожака, чтобы выдвинуться на охоту.
— Черт! Я отгрызу тебе голову, если еще раз отвлечешь меня! — утробно прорычал альфа, и в этом голосе будто совершенно не было ничего человеческого. На мгновение он и правда забыл, что теперь официально является вожаком после праздника, но сегодня можно все пустить на самотек, ведь уверен, что Муёль сможет подержать все в своих руках пару дней, пока он будет занят своим супругом и сможет лишь изредко выходить за едой и водой. Почуяв густой запах вожака и его омеги, гость не понял, как не заметил этого раньше и, поняв, что черноволосого лучше не трогать, собрал всех, готовых к охоте, и больше Джонни не беспокоил.
Вернув взгляд на молочные ягодицы, он заметил, как левая рука омеги лежит на одной половинке, потянув в сторону, тем самым раскрывая для глаз альфы то, что приличные омеги скрывают. Тэн смотрел прямо на своего вожака, виляя раскрытой задницей только для него одного.
— Джонни... — еле произнес Тэн. — Прошу, помоги мне...
Не заставляя серебровласого ждать больше ни секунды, он вновь припадает губами к кружочку мышц омеги, раз тот в нем так нуждается. Мир снова сузился до них двоих и до этого единственного горячего и влажного места под хвостиком. Альфа водил языком медленно, смакуя каждый миллиметр, собирая сладкую смазку, которая текла так щедро, словно тело Тэна готовилось к нему всю жизнь. Кончик языка проник внутрь, ощущая, как мышцы сжимаются, пытаются удержать и притянуть глубже, и от этого низ живота альфы скручивало тугим узлом.
— Дж-джонни... — голос Тэна был прерывистым, высоким, совсем не похожим на его обычный. — Там... внутри... — руки бессильно лежали на шкурах, пальцы сжимали мех, впиваясь в мягкую шерсть. Омега всхлипывал, а каждое движение языка выбивало из горла всё новые звуки.
Альфа работал языком усердно, входя глубоко, чувствуя, как тело под ним расслабляется. Смазки становилось только больше, она текла по подбородку Джонни, смешивалась со слюной, и этот вкус пьянил сильнее любой медовухи и брусничной настойки. Когда он оторвался, Тэн громко и отчаянно заскулил, а хвост его заметался, ища контакта, умоляя не останавливаться.
— Не торопись, — прошептал Джонни, хотя собственное тело горело, а член пульсировал в тесных портах, требуя освобождения. — Я хочу, чтобы ты чувствовал только хорошее. — Он отстранился ровно настолько, чтобы смочить пальцы в густой смазке омеги. Тэн, повернув голову, следил за ним из-под полуприкрытых век, и в этих глазах, огромных, влажных, с расширенными зрачками, читалось такое доверие и желание, что у Джонни перехватило дыхание. Он коснулся пальцами входа, и серебровласый вздрогнул всем телом, но не отстранился, напротив, подался назад, прижимаясь ближе к альфе. Первый палец вошёл легко, почти без сопротивления, тело омеги было готово. Джонни двигал им медленно, давая привыкнуть, и чувствуя, как горячие стенки обхватывают его.
— Ещё, — выдохнул Тэн, и в этом шепоте слышалась та самая непокорность, только теперь она была не против мира, а навстречу ему. — Я хочу больше.
Джонни добавил второй палец, и омега выгнулся, уткнувшись лицом в шкуры. Пальцы двигались внутри, растягивая, и находя то место, от которого Тэн вскрикивал и вжимался в лежанку сильнее. Джонни давил туда снова и снова, заставляя своего омегу извиваться и стонать, забывая обо всём на свете.
— Вот здесь? — хрипло спрашивал он, нащупывая пальцами ту самую точку, которая заставляла омегу терять рассудок.
— Да, да, там... Джонни, пожалуйста, я... — омега уже не мог говорить связно. Он всхлипывал, кусал шкуру, царапал её когтями, и всё его тело было одним сплошным нервом, натянутым до предела. Джонни почувствовал, что больше и сам не может ждать. Свободной рукой он рванул завязки штанов, с трудом справляясь с непослушными пальцами, и наконец освободил твердый пульсирующий член с капелькой прозрачной влаги на головке. Он провёл по нему рукой, собирая смазку, и застонал сквозь зубы. Он так долго сдерживался, так долго ждал, что теперь даже собственное прикосновение казалось обжигающим. Возникло желание увидеть, как тонкие фигурные губки Тэна будут смыкаться вокруг его большого члена, а потому мысленно ставит заметку провернуть это позже, потому что сейчас все только омеги. Джонни вошел медленно, чувствуя, как тело омеги раскрывается ему навстречу, как мышцы сжимаются, притягивая его к себе глубже. Тэн низко и протяжно застонал в то время, как хвост обвился вокруг бедра Джонни, требуя войти глубже, но альфа держался за ниточку той части не затуманенного рассудка, что у него оставался, ведь не хотел сделать больно возлюбленному.
— Да, — выдохнул омега, и голос его был хриплым, чужим, своим. — Да, вот так.
Убедившись, что не навредит Тэну, Джонни начал плавно двигаться, чувствуя, как каждое движение отзывается дрожью в теле Тэна. Руки альфы скользили по спине, по лопаткам, по плечам. Он целовал загривок, слегка покусывая, и от каждого укуса Тэн выгибался, прижимался, стонал громче.
— Сильнее, — прошептал он, и в этом шепоте читалось полное доверие вперемешку с диким, животным желанием. — Я твой. Делай, что хочешь, я не сломаюсь.
Джонни зарычал от осознания вседозволенности. Он положил руки на тонкую талию, фиксируясь в таком положении на пару толчков, и, подбираясь вновь к ягодицам, остановил взгляд на основании хвоста. Он тут же накрыл его ладонью, проходясь большим пальце под основанием, надавливая, чтобы Тэн помог ему поднять вверх. Картина раскрывалась просто чудесная, теперь он видел, как охотно и глубоко принимает член омега. Схватившись за основание хвоста крепче, альфа стал двигаться глубже, и Тэн подхватил этот ритм, двигаясь навстречу, хлестая хвостом по своей спине, вцепляясь в шкуры так, что когти рвали мех. Тэн тает под ним, становясь податливым, текучим, почти невесомым. Только чего-то Джонни не хватало. Он вдруг осознал, что смотрит в серебристую макушку, на разметавшиеся волосы, на лопатки, что вздымались и опускались в такт дыханию, и в груди защемило. Он хотел видеть лицо. Хотел видеть глаза, губы, этот румянец на лице любимого. Хотел смотреть, как тот теряет контроль, как теряет человеческую сущность, отдаваясь звериной.
— Постой, — выдохнул он, замирая, и Тэн тут же заскулил, не в силах терпеть пустоту, хвост его заметался.
— Почему? — голос омеги был хриплым, в нем слышалась паника.
— Хочу видеть тебя, — Джонни осторожно, не выходя до конца, перевернул Тэна на спину, и тот не сопротивлялся, только смотрел на него снизу вверх огромными, влажными глазами, в которых плескалось такое желание, что у альфы невероятно быстро забилось сердце .
Серебристые волосы рассыпались по шкуре, на губах блестела слюна, грудь вздымалась часто-часто, и на бледной коже выделялись темные соски, напряженные, просящие внимания. Джонни устроился поудобнее, выпрямив спину и вытянув ноги, а потом подхватил Тэна за бедра и потянул на себя, усаживая сверху. Омега охнул, когда член снова вошел в него до конца, и руки его сами потянулись назад, находя опору на коленях альфы. Теперь он сидел на Джонни, откинувшись назад, опираясь на вытянутые руки, и эта поза открывала альфе изогнутую шею, вздымающуюся грудь, напряженный живот, твердый и влажный член Тэна, прижатый к его собственному животу, и глаза, что смотрели на него с высоты, полные страсти.
— Так лучше? — спросил Тэн, и в голосе его, сквозь хрипотцу, пробилась знакомая насмешка.
— Так лучше, — ответил Джонни, обхватив ладонями его ягодицы, чувствуя, как мышцы сжимаются, насаживая податливое тело глубже . Тэн задвигался в такт, отталкиваясь руками от его колен. Невероятно было видеть его таким: раскрытым, свободным, отдающимся каждому движению, каждому толчку.
— Я сейчас кончу только от осознания того, что ты заполняешь меня, — простонал омега совершенно бесстыдно, положив руку на низ живота, будто действительно сможет нащупать сквозь кожу и мышцы альфий член внутри себя. Хвост омеги дергался из стороны в сторону, задевая грудь Джонни, его плечи, и альфа поймал его, проведя по пушистой шерсти рукой, чувствуя, как Тэн вздрогнул от этого прикосновения. Альфа наклонился вперед, притягивая омегу к себе, и провел языком по его соску, потом по другому, чувствуя, как Тэн выгибается, как пальцы его впиваются в колени альфы, как из горла вырывается низкий, протяжный стон.
— И правда чувствительный, — прошептал Джонни, покусывая набухший сосок, втягивая его в рот, и играясь с ним языком.
— Да... да, — выдохнул Тэн, откидывая голову назад, подставляя грудь, и его движения стали резче, хвост начал рисовать кривые дуги, и в какой-то момент альфа, увлеченный своим занятием, не заметил, как опустился на лежанку чуть ниже, придавив своим весом пушистый хвост омеги. Вой, вырвавшийся из груди Тэна, был таким, что Джонни на мгновение испугался, сереброволосый замер, выгнувшись, а потом забился в его руках, пытаясь высвободить зажатый хвост.
— Джонни! — закричал он, и в голосе его смешались боль, смех и еще что-то, от чего у альфы внутри всё оборвалось. — Хвост!
Альфа мгновенно приподнялся, освобождая зажатую шерсть, и Тэн тут же прижал хвост к животу, растирая его дрожащими руками. Глаза его блестели от слез, что выступили от неожиданности, с укором взглянув на супруга.
— Прости, — виновато сказал Джонни, прижимаясь к хрупкому телу ближе, чтобы заключить в свои объятия. Губы мажут по острой лини челюсти, чмокая в подбородок. Тэн склоняется чуть ниже и утягивает альфу в неглубокий чувственный поцелуй. Он наклонился вперед, обвивая руками шею Джонни, и хвост его, уже пришедший в себя, медленно, дразняще снова заметался.
— Продолжим, — сказал он, и голос его был низким, полным обещания. — И хвост твой я буду беречь, — рука невольно опускается на округлую ягодицу Тэна и сжимает ее.
Тэн усмехнулся, но усмешка вышла мягкой, и он прижался лбом ко лбу альфы, глядя ему в глаза.
— Вот и береги, — прошептал он, целуя черноволосого в висок.
Джонни начал медленно двигаться, чувствуя, как тело омеги вновь отзывается на каждое движение, как мышцы сжимаются, как дыхание учащается, как глаза затягиваются пеленой наслаждения. Он держит омегу за бедра, помогая ему двигаться, ощущая, как тот скользит по нему, как его член пульсирует внутри, как с каждым толчком Тэн становится всё громче.
— Джонни, — простонал Тэн. — Я сейчас...
— Я тоже, — выдохнул альфа, чувствуя, как напряжение нарастает, как мир сужается до этой точки, до этих глаз, до этих губ, что шептали его имя.
Тэн кончил первым с тихим, протяжным воем, выгибаясь, цепляясь за волосы альфы, что побелели костяшки пальцев, перепачкав их животы своим семенем. И Джонни, чувствуя, как тело омеги сжимается вокруг него, как пульсирует в сладкой судороге, последовал за ним, врываясь глубоко, отмечая зубами в изгиб шеи. Омега, боясь, что альфа может вынуть член, вжался в него как можно ближе, переплетая ноги у него на пояснице.
— Я хочу узел, — простонал сладкоголосый прямо на ухо альфе, ощутив, как тот изливается прямо в него, от чего омеге становится в разы приятнее. Мир взорвался россыпью искр перед глазами и тихим, счастливым всхлипом, который вырвался из груди Тэна. Они сидели так, сплетенные, не в силах разжать объятия. Джонни слышал, как сердце омеги бьется в унисон с его собственным, дыхание выравнивается, дрожь постепенно уходит, оставляя после себя тепло.
— Вот видишь, я же говорил, что ты выдержишь, — произнес альфа, стараясь отдышаться. — Ведь ты у меня такой старательный, — заключил Тэна в крепкие объятия.
Впереди их ждали долгие дни и ночи, которые они проведут в страсти, наслаждаясь друг другом. А спустя несколько смененных сезонов, у них появится первый волчонок с черными волосами, но редкие серебряные прядки на его хвосте будут напоминать звезды на небе. Только сейчас существовали только они: черный альфа и серебряный омега, сплетенные воедино, ставшие одним целым.
Примечания:
Сладко у Тэна под хвостиком)
