Шиобан

Старик Дойл обернулся на маленькую и низкую дверцу. Быстро же её заперли. Чтобы пройти в такую, надо было кланяться до пояса. Смотрел на тяжелые пудовые засовы. На черный металл решеток и потемневшие от времени булыжники под ногами. На высокие, до третьего этажа, ворота каменной стены — и на саму стену, оплетенную только-только начавшими покрываться зеленью побегами плюща. Он и сам не знал, зачем решил приехать. Была ли то воля господа бога, желание вновь тяжко заболевшей жены, он не знал. Не раскаяние, нет. Хотел удостовериться, вот и всё. Мать-настоятельница была занята, и с отцом недавно умершей Шиобан Дойл в этот раз разговаривал кто-то из сестер помладше годами и помягче в словах, еще не окостеневший в торжественной суровости. Дойл настоятельницу хорошо помнил, — она сама принимала их, когда Дойл привез дочь сюда в прошлом октябре. Содрогнулся от праведного пламени, горевшего во взгляде этой невысокой сухонькой женщины. Знал, что отсюда, от покровительства святой Магдалины, не возвращались грешники. И Шиобан его не суждено было вернуться. Поделом. Так ей и говорил, кричал так, что соседи затихали, а уж они-то горазды были громить нехитрую мебель и крушить стены, орать во все глотки, понося друг друга, всех соседей, родственников до седьмого колена, присных и сущих, короля и самого бога. Кричал бы, может, меньше, меньше хватался бы за палку или за сыромятную кожу, если бы Шиобан испугалась, сдалась, разрыдалась. Нет. Не говорила — кто, не опускала головы, его бедная Шиобан. Не отступилась ни на шаг, даже имея дитя во чреве. Взбесившийся, Дойл с белыми от гнева глазами молил, чтобы отказалась от своего тайного обещания, чтобы убоялась, но нет. “Твоя дочь!” — выла в ногах растрепанная и опухшая Кэтлин, уже не надеявшаяся никого спасти. Моя дочь, вскипала кровь, и снова — наотмашь. Отступись! Откажись! Нет. Не надломилась. Теперь вместо Шиобан был небольшой холмик, еще тёмный, сквозь побеги молодой зелени проглядывала земля. Молчаливая и упрямая ирландская земля. Его дочь. Его земля. Будь оно всё проклято. Старик Дойл и сам не понимал, отчего приехал. Что забыл в этом месте, приюте грешников, гнева божия не знающих. Ох, пусть только Кэтлин станет немного лучше, приедет вместе с ней. Или хотя бы пообещает. Тяжко выдохнув, повернулся и побрёл от ворот прочь. Яркое солнце, теперь в глаза, слепило. Ведь был апрель. Весна была, снова была весна. А Шиобан уже не было.