Лучшая песнь

За «колючку» ходу нет. В зоне отчуждения на царстве – Серые. Не влезай! Убьёт... Гиблое место со вкусом смерти на века станет кладбищем человеческой глупости. И только лапы и копыта будут рыть, топтать, кормить особенную землю кровью: жить, умирать и снова жить. Жить иначе. Жить, как велит обезумевшая от корчи природа. Крылатых Мать не смогла уберечь: мозг уменьшился, отобрав часть интеллекта, а треть самцов остались бесплодными. Дивное проклятье... Одним подрезало крылья, другим, сменив коды, встроило броню. Грибы питались ядом как нектаром. А рыбы, свободные от лова, вымахали размером с сомов. Копытные без огнестрельной угрозы не знали устали жрать и плодиться. Но Серые... Серые на царстве? Не оборзели, по праву сильнейших стали самоназначенными Серыми кардиналами. Заселились, не зная границ, истребляя травоядных и заигрывая с реликтовыми зубрами. Скалились на глухой шум мотора вдали, а вертолёты встречали воем. И весь лес подхватывал, вставал на дыбы... Как давно не вспарывались серые шкуры потоком пуль! Пока волчий иммунитет закалялся подобно стали, у людей банально не хватало ресурсов держать заповедник в узде. Первый вздох распечатал лёгкие шоком. Слепой и глухой волчонок учился дышать: ощупывал мир нюхом, определяя все стихии одним запахом волчицы. Она и небо, и земля. Она – ветер и солнце. Её власть над новой жизнью почти безгранична, но мир волчонка упирался в стены логова. И густые запахи его маленькой стаи стали проводниками любви и доверия. Привычная тьма укутывала малыша волчьим духом. А стук собственного сердца отбивал время, отпущенное на первый рывок к жизни с непреложным волчьим законом – «Прав тот, кто сильнее». Но как же легко сломать этот огромный мир слепыша, когда он так мал, для большой руки, отбирающей жизнь. Мёртвой матери волчонок не унюхал. Копошащихся в логове щенков сгребли горячие ладони и разнесли по разным сторонам, дробя будущее стаи на осколки. Вольного волка можно убить, но не поймать, не исправить и не приручить. Опытный образец можно только вырастить. Привычное рвалось слишком быстро, чтобы запомнить. Свежестью огромного леса малыш дышал взахлёб. Как и, пришибленный запахом человека, жадно впитывал с молоком ощенившейся Борзой новые коды. Разлепив глаза на десятый день жизни, голубоглазый малыш услышал звуки, не имеющие никакого значение. Но раз за разом волчонок реагировал на резкое – Флай! И за ним стояла целая жизнь, полная борьбы, побед и радости. Цвет ясного неба в глазах малыша сменился на золото осеннего леса. Флай резвился с детьми хозяина, считая себя таким же псом, как и братья. И не рассчитывал силу прыжка и остроту когтей. Ел с нежных рук простой хлеб. Но инстинкты тянули на охоту. Загнанной дичью становились хозяйские куры и гуси. И своей территории Флай не уступал никому. Волк мчался и спешил жить, следуя по направляющей, куда позовёт кровь. А человек менял траекторию и ломал линии, в угоду своей воле. Как приложить разум к инстинктам? Волку – волчье, а человеку – вечно искать свои прямые пути. Вольер и цепи сгустили золото зрачков до тёмного, упругого янтаря. Пёс, что не умеет лаять и волк, что не научился выть... Где грань, за которой рухнет воля человека, сотрётся из памяти забота Борзой-кормилицы и вспыхнет память первого вздоха? Закономерность, что люди зовут судьбою, привела в посёлок одержимых местью Серых. По густому снегу, на махах, три сильных самца явились пролить кровь за убитую стаю. В ту ночь, когда луна привела дерзких, слепой и глухой волчонок пробудился к жизни Волком, забыв покорность пса. Морозное, ослепительно-белое утро раскрасилось кровавой россыпью волчьих следов. Гончую уволокли вместе с цепью... «Выкрали вместе с забором». Флай метался по вольеру диким зверем, пугая хозяйских детей. Вскидывал морду вверх, но, как и прежде, из глотки вырывались рычание и неистовый скулёж! Стальным прутом натягивались жилы прочнее цепей и человеческой воли. Рождённый волком не сдаётся никогда! Стирая лапы в кровь и выгрызая замо̀к до приступов рвоты, Флай рвал в клочья все теории учёных умов. Яростным рыком перекраивал условный рефлекс, больше не замирая на такое родное «Флай!». Серые не носят имена! Не едят с рук! Не охраняют кур и гусей! Не танцуют на задних лапах! Не... Не влезай! Убьёт! Жизнь и смерть ходят рядом, оттеняя друг друга. На грани смерти Серый жил, вдыхая небо, как никогда глубоко. Сорвался с цепи и помчался по следу Своих, по запаху, по зову леса. За «колючку» ходу нет. Истина проста. У каждого будет своё «за». И возвращаясь домой, Серый не берёг шкуру. Не берёг память о людях. Смотрел суровой зиме в глаза и скалился на Солнце, стряхивая с еловых лап пушистый снег. Свобода и мороз не глушили тепло в крови, нет. Казалось, мышцы под шкурой крепли и звенели, кипяточная слюна капала в снег, и голоса людей становились птичьими криками, забывались. Утро взрывало горизонт. По белому полю дерзкими строчками уходили до кромки леса волчьи следы, просеянные рубиновыми каплями. Флай мчал по ним домой. Над головой зашумели винты. Новорожденный волк поднял острую морду. Сверху не видно, как неволя примяла шерсть на шее. Тот, кто бежит в лес по кровавым следам – хищник без имени, без права на жизнь. Первый выстрел прогремел неожиданно: пуля обожгла ухо. Волк метнулся вправо: петлять он учился на ходу. Второй выстрел опрокинул мир на бок... Но волк вскочил, снова по касательной, словно та рука, что гладила, теперь секла наотмашь. И опять неистовый бег! Пока охотнику не надоела точечная стрельба. Звонкая очередь из карабина перерезала путь. Волк заложил влево, не сбиваясь с курса. Дом был близко! Манил тëмной синевой разлапистых елей и нетронутыми сугробами... Ещё немного и лес укроет. Охотник дал пару раз с хрустом глотнуть воздух, прыгнуть и пропорол новой огненной строчкой. На этот раз поперёк. Такой яркий мир вдруг вспыхнул и начал гаснуть, сжимаясь в горошину чёрного зрачка. Но Флай успел, он уже был Дома, бежал по сказочному лесу. Вольным Серым. Не выл, пел! Лучшую песнь поют дерзновенно!