Архитектура, живопись и некоторые последствия

— Вас заклинило, — охрипшим шепотом заметила Джоанна. Китти, не в силах сфокусировать взгляд, приподнялась и откинулась обратно на смятую и искусанную подушку. Джоанна тяжело выдохнула, чувствуя, как деревенеет рука, намертво зажатая в тисках бедер Китти. Даже не потрудилась снять чулки. Без подтяжек, они съехали до колен, собираясь складками. Ничего удивительного. Джоанна и Китти ведь так и не успели толком раздеться, куда там… Джоанна облизнулась. Все еще вкус граната. Она была бы не прочь вернуть руку себе — справедливости ради. Китти, как выяснилось, требовала себе обе, причем одну сугубо для конспирации — в качестве кляпа, и Джоанна рассматривала следы от острых зубок мисс Берлингтон на тыльной стороне кисти и прикидывала, насколько можно будет замаскировать их перчатками или… На простынях цвели пятна гранатового сока. На пальцах обеих, впрочем, тоже. Жемчужное ожерелье в одиннадцать ниток беспомощно валялось на ковровом покрытии, под наспех сброшенной туфелькой… Все началось с архитектуры. Или с живописи… Спор о прерафаэлитах, готических соборах и романах ужасов за обеденным столом перерос сначала в обмен шпильками, а потом и во впечатляющую перепалку. Последние залпы сражения, правда, оказались приглушены дверью каюты и все теми же простынями и подушками. Да, Джоанне удалось ненадолго заткнуть Китти, уронив на постель, но она немедленно пожалела об этом, потому что мисс Великая Актриса с впечатляющей ловкостью тут же забралась ей под юбку. — Вам не кажется, что это несколько… поспешно? — перевела дух Джоанна спустя приблизительно четверть часа, принимая из рук Китти половину разломанного граната и уже понимая, что плакали белоснежные кружева нижней рубашки. Простыни, разумеется, тоже. — Вовсе нет… — Китти выглядела озадаченной, но длилось это недолго. Присев на край кровати, она потянула на себя лодыжки Джоанны, разводя их в стороны. И откуда в этой хрупкой дамочке столько силы?.. …и выносливости? Задавалась вопросом Джоанна где-то под утро, уже совершенно безразлично наблюдая, как под раздавленными зернышками граната растекаются ярко-алые брызги. На губах — все еще этот терпкий вкус, сладкий сок, нежность кожи, алые до крови соски и неуместные-непристойные выдохи. Имена и признания. Следы поцелуев, мазки горячего языка ложились плотно, словно слоями сияющих красок на полотно, огнем жгли косы «Офелии», рассыпавшиеся по простыням. Горели, намотанные на руку Джоанны, когда та, требуя передышки, отстраняла от себя рассерженную и распалённую Китти. И срывалась следом сама, желая уничтожить. Опрокинуть, распластать, вонзиться пальцами поглубже, как в плод граната. Под терпкий и протяжный стон, под сок, брызжущий на простыни. — Мы с вами находимся в предосудительных отношениях всего полтора дня, а вы уже несколько раз пытаетесь сломать мне что-нибудь, — пожаловалась Джоанна, когда Китти наконец соизволила разомкнуть сведенные колени, и она смогла заполучить руку обратно. Конечно, Джоанна не удержалась. Со злым удовольствием наблюдая, как Китти выгибается под прикосновением, Джоанна, перед тем, как убрать пальцы окончательно, погладила большим влажную припухшую складку — тоже неправильно-гранатового вкуса. Успела распробовать на все лады. И мстительно убрала руку. Разочарованный выдох донесся от изголовья. Смахнув уже ненужную подушку, Китти приподнялась на локтях, в упор рассматривая оппонентку. — Вам показать вот это? — раскрыв рот, она немедленно продемонстрировала приподнятый язык и надорванную уздечку. Опять злилась. Задета. Славно. — Если столько болтать не по делу, еще не то может приключиться, — пожала Джоанна одним плечом. Но, конечно, не удержалась от прерывистого выдоха — тело прекрасно помнило, при каких обстоятельствах Китти получила свою «награду». — Можете теперь обсудить живопись и архитектуру… с зеркалом или иллюминатором! Мне больно разговаривать! Джоанна рассмеялась, притворно закатывая глаза и ласково поглаживая сползшую ленту оторочки шелкового чулка над коленом Китти. — Какое счастье…