Пока тлеет искра

В темном небольшом помещении горела только одна лампочка. Она качалась на проводе из стороны в сторону, отбрасывая тени то на одну стену, то на другую. Возможно, это тоже было одним из способов психологического насилия, потому что эта несчастная лампочка оставалась единственным развлечением в ожидании Судьи. Макс мог считать себя счастливчиком. Ему не приходилось проходить через промежуточные процедуры допросов ищейками. Им хватило того, что они вообще смогли наконец-то поймать одного из главных лидеров сопротивления. Пару раз приложив его при этом о бетон. Но нет, до допроса их не допустили. Чином не выросли. Другое дело Судьи, вершители этих жестоких законов, которыми была скована свобода всех жителей их прогнившего государства. Лампочка оказалась просто идеальным маятником, будто что-то там внутри специально ее двигало. Качалась и качалась. Макс насчитал уже триста шестьдесят два оборота. На триста шестьдесят третий дверь комнаты для допросов открылась и вошел Судья. Не старик в алой шелковой мантии, которую носили все Судьи. Молодой парень, не старше самого Макса. Рассел. Человек, умудрившийся крайне эффективно вылизать зад всем верхушкам, стоящим во главе, из-за чего его и сделали самым молодым Судьей за всю историю. Мало кто не знал Рассела. Выходец из обычной не особо богатой семьи, но сельское хозяйство помогало сводить концы с концами куда лучше, чем работа на сталелитейном заводе. Особенно, когда твой отец начальник аграрного комбината. В любом случае Расселу, в отличие от большинства, был доступен огромный спектр возможностей. Он мог бы стать преемником отца, но так уж вышло, что ума ему хватило не просто окончить школу с отличием, а еще и поступить в Академию по государственному гранту. С этого и началось его восхождение. Многие политические преступники почему-то хотели попасть именно к нему. Ладно, Макс знал почему. Зачастую все суды, которые проводил Рассел, заканчивались безболезненной инъекцией. Самый гуманный смертный приговор. Другие Судьи любили расстрелы, электрические стулья, даже виселицы. Судья Рассел неизменно выносил только один приговор, и ведь мог подтасовать факты так, что не придерешься. Во всяком случае еще ни одному Судье не удалось уличить его в обмане или в предвзятом отношении. Однако в их суровой реальности, если ты попадешь в руки Судьям, приговор тебя может ждать лишь один. Смерть. Суд проводился не для того, чтобы доказать вину, а для того, что определить степень. Даже если вины по факту и нет. Удивительно, как все внимание оказалось поглощено этим человеком. Он был высоким, худощавым даже под мантией, скрывавшей все тело. Глубокий капюшон был надвинут не до конца, из-за чего Макс мог разглядеть черты лица своего Судьи. И это точно не лицо сына начальника аграрного комбината. Сама природа буквально велела ему вырваться из той грязи, в которой он родился, и оказаться на вершине. Но самым невероятным были его глаза. Огромные и сканирующие. Они отливали холодным голубым светом, как прожекторы на главной площади. Макс всегда ненавидел чувство, которое они вызывали. Чувство, что за тобой следят, считают каждый шаг, подмечают каждый вздох. Сейчас у него создавалось то же самое чувство. — Господин Ферстаппен, — стоило отметить, у Рассела был крайне приятный голос. Он тянул гласные, словно мед на ложке. Макс ни разу в своей жизни не видел мед, но слышал от тех, кому посчастливилось поработать слугами в богатых домах. — Местное время — пятнадцать тридцать, сегодня тринадцатое октября две тысячи сто девяносто первого года. Суд будет проводить Судья Рассел. Макс только сейчас заметил вошедших за Судьей людей. Миловидная девушка с планшетом в руках, которой предстояло вести протокол, и ищейка — высокий темнокожий мужчина, который, судя по виду, с радостью выбил бы Максу пару зубов. Рассел сел за стол перед ним и кивнул ищейке. Пресловутая лампочка погасла вместе с резко включившимся главным светом, ослепившим Макса. Судья даже не дернулся. — Мы начинаем допрос, — беспристрастно продолжал он, протягивая руку за вторым планшетом, — по делу три тысячи двести сорок второму. Согласно второй статье пункту третьему Реестра Отклонений вы обвиняетесь в пособничестве революционной деятельности против Верховного совета и, в частности, Верховного Блюстителя. Вы согласны с выдвинутыми обвинениями? — Да пошел ты, — выплюнул Макс, все еще щурясь из-за стерильно-белого яркого света. — Господин Ферстаппен, — в голосе Рассела сквозила мягкость. Словно взрослый пытался донести до ребенка простые истины, вроде тех, что хорошо, а что плохо. — Содействие при допросе положительно скажется на итоговом решении Суда. — О да, — Макс нервно усмехнулся, — смерть через инъекцию или через четвертование. Пока что ваши коллеги склоняются к последнему, так ведь? Уголок рта Рассела чуть дернулся. Едва заметный жест, но все же Макс успел его уловить. Ищейка, продолжавший стоять за спиной у Судьи, сжал кулаки, а девушка-писарь опасливо сжала плечи. — Четвертование — это высшая мера наказания, господин Ферстаппен, — буднично объяснил Рассел. — Если вам это действительно интересно, Суд склоняется к публичной казни через повешение. Ваше тело еще три дня будет висеть на главной площади в назидание всем бунтовщикам. — Звучит как сказка, — расплылся в улыбке Макс. — Вот только мы не бунтовщики. Мы революционеры. — Чтобы стать революционером, необходимо провести хотя бы один успешный бунт, господин Ферстаппен, — заметил Рассел. — Но успешных бунтов не бывает. В противном случае они зовутся иначе. — Спасибо за урок лексики, Судья Рассел, — Макс оттолкнулся ногой от бетонного пола, покачиваясь на стуле. Ищейка дернулся вперед, но Рассел остановил его поднятой рукой. — Всегда пожалуйста, господин Ферстаппен. Но вернемся к протоколу допроса. Дориан, запишите, что подсудимый согласился с обвинениями, — все, что делал Рассел, было пронизано какой-то фантастической легкостью и изяществом. Словно он попал в высшее общество не пару лет назад, а родился в нем. — Чтобы смягчить себе приговор, вы можете выдать имена других бунтовщиков. — Революционеров, сказал же, — Макс еще раз качнулся на стуле, в результате чего он протяжно заскрипел. — Как вам будет угодно, — Рассел вновь улыбнулся. И Макс бы не стал спорить, что это одна из самых красивых улыбок, что он видел. — Нам нужны имена революционеров. — Фернандо Алонсо, — выпалил Макс. — Сойдет? Терпение ищейки явно было на исходе. Он начал отстукивать нервный ритм по своему бедру, сверля Макса взглядом, пропитанным такой ненавистью, что любого другого бросило бы дрожь. — Господин Алонсо был повешен четыре месяца назад, — ровно ответил Рассел. — Себастьян Феттель. — Пропал без вести и предположительно мертв. — А других я не знаю, — Макс пожал плечами. — А, нет, погодите. Еще ж этот, как его там… В газетах читал… — Мне кажется, мы тебя недостаточно сильно приложили головой, — ищейка вновь дернулся вперед, но в этот раз Рассел действовал более решительно. Он легко встал из-за стола и перегородил ищейке дорогу, положив ладонь на его плечо. У него были длинные бледные пальцы, болезненно выделявшиеся на фоне черной формы ищеек. А вкупе с алой мантией Рассел напоминал того самого Дракулу из запрещенных книг, которые продавали на черном рынке. Сам Макс их не читал, не было времени, но вот его сестра подобное любила. Хотя за такое тоже могли вызвать в Суд. — Не стоит злоупотреблять насилием, инспектор Хэмилтон, — Рассел слегка повернул голову, посмотрев на Макса. Он знал, что видел Судья. Точнее чувствовал. Разбитая губа, заплывший глаз, синяк на щеке, наспех перевязанная голова, сломанный нос. Ищейки так и работали. Вынюхивали, а потом выбивали все дерьмо. Но официально их, конечно, звали инспекторами. Защитники закона, их бравая полиция, которым на самом деле только и надо было, что поймать кого-то, да привести на допрос. — Дориан, — Рассел слегка оттолкнул ищейку и посмотрел на девушку, — запишите, что господин Ферстаппен не знает других заговорщиков. — Но он же просто издевается! — вспылил ищейка. — Как Макс Ферстаппен, лидер революционного движения, может не знать остальных? — Я всего лишь веду протокол допроса, инспектор, — Рассел вернулся на свое место, поправив полы мантии. — Господин Ферстаппен, расскажите о вашей неудавшейся попытке саботировать работу городских заводов. Как вы провернули все это в одиночку, и какие цели преследовали. — О, надо же, — Макс лениво растягивал слова, посматривая на ищейку. — Вы чего-то не знаете. Но я тут подумал, что если в момент, когда ваш палач опустит рычаг, нагнуть голову вниз, то шея сломается в ту же секунду. Конечно, инъекция гораздо более гуманный способ завершить свою жизнь, но и тут я уж как-нибудь справлюсь, спасибо. — Посмею предположить, что вы узнали об этом от вашего старшего товарища, господин Ферстаппен, — Рассела ничто не могло вывести из себя. Он сидел все также ровно, ни одного лишнего движения, словно бездушная машина, а не человек, говорящий о смерти настоящей народной легенды. — Думаю, вам стоит знать, что после момента, когда наш палач опустил рычаг, господин Алонсо оставался в сознании еще около минуты. Макс невольно сжал кулаки, игнорируя боль от впившихся в мозолистую кожу ногтей. Он помнил ту казнь. Все помнили. И еще больше возненавидели государство, которое отправляло на смерть таких людей. Лидеры сопротивления надеялись, что казнь народного героя всколыхнет волну негодования, которая и обрушится на головы всех ищеек, Судей и Совета как неумолимое цунами. Но народ запрятался по домам, как трусливые крысы. Пробегали мимо висящего на площади тела, боясь поднять глаза. — Я ничего вам не скажу, — медленно, пережевывая каждое слово, проговорил Макс. — И мне совершенно плевать, что вы со мной сделаете. Пока такие как вы существуют, такие как мы будут бороться. — Ради чего? — Рассел склонил голову вбок. — Свободы? Это эфемерное понятие. В последний раз мы были свободными несколько миллионов лет назад, когда наши предки даже огонь разжигать не могли. Но с тех пор человечество, вставшее на путь прогресса, повесило на себя слишком много оков. Этой системе не несколько десятков лет. Вы собираетесь бороться с тысячелетиями угнетения бедных богатыми? — Мне плевать, — Макс опустился на стуле, перестав раскачиваться. — То есть вы хотите разжечь пожар, не заботясь о том, что останется на пепелище? — уточнил Рассел. — Таково ваше желание? Сломать систему, не зная, как отстроить ее заново? — Я знаю, — быстро выпалил Макс, но тут же напряг челюсть. На самом деле ни черта он не знал. Он революционер, а не политик. — На обломках ваших прогнивших порядков мы построим новое общество. — Пока очередной диктатор не дорвется до власти, — Рассел улыбнулся. — Это колесо, которое вам не под силу сломать. Несколько лет светлого демократического мира обернутся еще более жестоким и мрачным режимом. Кто знает, может, этим диктатором станете вы. Или господин Норрис, — внутри Макса все похолодело. — Господи Пиастри, господин Риккардо… Мне стоит продолжать? — Откуда вы… — во рту пересохло. — Что такое, по-вашему, Суд, господин Ферстаппен? — Рассел вышел из-за стола, отмеряя длину комнаты широкими шагами. — Думаете, мы собрались здесь ради того, чтобы решить, как именно вы умрете? — он зашел за спину Макса, склонившись к нему, и горячее дыхание обожгло саднящее после того удара о бетон ухо. — Мои старшие коллеги считают, что сломанные винтики в работающем механизме нужно выкидывать и заменять их новыми. Особенно в условиях, когда свободных человеческих ресурсов полно. Я же считаю, что любой винтик можно, — Рассел отстранился, чтобы заглянуть Максу в глаза, — починить. Напомнить ему, зачем он вообще был создан. Снова сделать частью механизма, а не переводить за зря. Вы со мной не согласны, господин Ферстаппен? В голове все еще метались названные имена, так что вся картинка начала плыть перед глазами. Макс думал об их небольшом штабе. О друзьях, которые знали, что отправляют его в последний путь. О людях, которые верили в него. Верили, что он не сломается. Многие политические преступники почему-то хотели попасть именно к Расселу. И теперь Макс точно понимал причину. Судья Рассел давал выбор. Жестокий выбор, но все еще выбор. — Что вы хотите? — его голос дрогнул. Он невольно вспоминал лица друзей. Дэн, каким-то волшебным образом умеющий найти что-то хорошее даже в самой безвыходной ситуации. Если бы не он, штаб развалился бы крайне быстро. Тихий Оскар, идеально выполняющий все, что ему велели без лишних вопросов. Он вполне мог бы стать ищейкой или работать на Совет, но он выбрал их и никогда не жаловался. Неусидчивый Ландо, бывший главным генератором гениальных планов и катастрофических проблем. Он и создавал тот самый огонек надежды, который было слишком легко потушить в их мрачном и холодном мире. Предать этих людей все равно, что предать самого себя. И Макс очень сомневался, что его собственная жизнь, которую он уже успел положить на алтарь будущей революции, стоила бы того. Нет, предательство это последнее, о чем он думал, когда его поймали в заброшенных складах у сталелитейных заводов. Он знал, что не выберется с этой самоубийственной миссии, что точно попадется в лапы ищейкам, что скорее всего его повесят. Но при этом даже на секунду не мог себе представить мир, в котором предает друзей ради собственной шкуры. — Это зависит от того, что вы можете нам предложить, — Рассел вновь сел перед ним. — Поимка ваших друзей всего лишь вопрос времени. Они не смогут скрываться вечно. У нас на руках есть все имена и все ваши планы. Довольно смелые, признаюсь. Но я не сторонник жесткого вмешательства. Это действительно может спровоцировать бунт, особенно на волне казни господина Алонсо. — Я должен предать своих друзей? — Макс горько усмехнулся. — Вы хотите, чтобы я что? Вывел их на площадь в руки ищейкам? — Не стоит, — Рассел едва заметно кивнул девушке. — Я хочу, чтобы вы стали нашим агентом в сопротивлении. Ничего сложного. Вы окажетесь крайне глупы, если не заметите, что искра уже разгорается. Мы можем потушить ее жестко, но это повлечет за собой огромное количество жертв, особенно с вашей стороны. Или же мы можем аккуратно устранить источник возгорания. Задушить сопротивление в зародыше. Это гуманно. Об именах ваших друзей забудут. Если они проявят благоразумие и будут содействовать следствию, Совет и Верховный Блюститель окажут им милость и сошлют в шахтерские города, где они смогут прожить остаток своих дней в тепле на полном обеспечении от государства. Если же нет, могу вам гарантировать, что их смерть будет легкой и безболезненной. — Что будет, если я откажусь? — Что ж, — Рассел скрестил пальцы, положив на них острый подбородок, — тогда я буду вынужден вынести приговор. Макс Ферстаппен, один из лидеров сопротивления… Что бы сказал ваш отец? — Моего отца здесь нет, — чуть ли не прорычал Макс. — На его счастье, — хмыкнул ищейка. — Судья Ферстаппен точно не захотел бы увидеть, в кого превратился его единственный сын. — Инспектор, мне стоит напоминать вам правила допроса? — поинтересовался Рассел, не поворачивая головы. — Нет, Судья Рассел, — ищейка опустил голову. — Прошу прощения. Больше такого не повторится. Так только казалось, или же в голосе инспектора действительно сквозило раздражение? Макс мог с уверенностью сказать, что его раздражал молодой выскочка из государственной Академии, слишком быстро сумевший добиться высокого положения. Сами ищейки редко становились Судьями. Только один раз, и Макс был искренне счастлив, что не этот единственный Судья сидел сейчас перед ним. Потому что единственным инспектором, дослужившимся до Судьи, был его собственный отец. Макс хорошо помнил, как увидел первую в своей жизни казнь. Ему было семь лет, и тогда он еще жил в большой квартире с видом на главную улицу. У него даже собственная комната была с потертыми фотографиями старых машин и мягкими игрушками — настоящая редкость. Их семью даже можно было назвать счастливой. Мать носила хорошие платья, сестре в волосы вплетали шелковые ленты, а в холодильнике всегда можно было найти, чем перекусить. Отец тогда был еще инспектором, и Макс искренне восторгался им. Тогда он наивно думал, что ищейки охраняют людей, а не жестокие законы. Все изменилось как раз после той казни. Макс никогда не забудет, как мятежник в петле дергался, хватался за веревку, пытался вдохнуть, а потом резко повис, раскачиваясь на ветру не как человек, а как материнская простыня у них во дворе. «Запомни это. Так будет с каждым, кто посмеет перечить Совету и Верховному Блюстителю», — сказал отец, а на его губах играла жестокая улыбка. Несколько лет спустя Макс сбежал из дома и наверняка бы умер, если бы не Фернандо Алонсо. — Это его приговор, да? — тихо спросил Макс, обреченно расслабив плечи. Бунтовать и дальше не было никакого желания. — Судья Ферстаппен добивался того, чтобы ваше тело висело на площади до тех пор, пока от него ничего не останется, — после короткой паузы ответил Рассел, сразу же поняв, о ком идет речь. — Другие Судьи посчитали, что это может вызвать бурное недовольство среди народа, что повлечет за собой бунт. Проблемы вроде вас необходимо устранять быстро и четко, не стоит растягивать это. — А вы? — Макс посмотрел на него в упор. Судья Рассел несколько раз непонятливо моргнул, вновь склоняя голову. Было в его движениях что-то совиное. А, может, все дело в его огромных глазах, выделяющихся на фоне бледной кожи и алой мантии. — Что? — Какого приговора желали вы для одного из лидеров сопротивления? — Это ваш ответ на мое предложение? — Рассел откинулся на спинку стула. Макс усмехнулся, неосознанно проведя рукой по волосам, совершенно забыв о повязке. Она соскользнула со лба, белой лентой приземлившись на холодный пол. Виски все еще простреливало тупой болью, но она была ничем по сравнению с осознанием, что это, скорее всего, будет последняя боль, которую он испытает. — Я не предам своих друзей, — выдохнул он, мысленно оказываясь в маленьком, но уютном штабе. — И я верю, что даже без меня, даже если у вас есть имена и планы, они справятся. Они разожгут это пламя, сломают систему и не остановятся ни перед чем. А на руинах постоят мир, в котором дети не жмутся по углам, боясь, что их родители не вернутся домой. В котором подросткам не придется отрабатывать двойные смены на заводах, чтобы прокормить младших братьев и сестер. В котором мы не будем трепетать в страхе при виде красного цвета. Не будет ищеек, не будет Судий, не будет вашего блядского Совета, а на площади повиснет тело Верховного Блюстителя. О, я обещаю, вы увидите это пламя. И сгорите в нем, не оставив после себя даже пепла. Это мой ответ. Красивое лицо Рассела оставалось непроницаемым. Но в его глазах Макс увидел какой-то до боли знакомый огонь. Такой же, какой он видел у Дэна, у Оскара, у Ландо, у Фернандо. У всех, кто не боялся выступить против закона. Даже в собственном отражении Макс видел этот взгляд. Внутри что-то резко оборвалось с каким-то смутным осознанием, которое еще не сформировалось до конца. — На этом суд можно считать закрытым, — в голосе Рассела не было ни одной эмоции. Словно тот взгляд Максу лишь показался. — Макс Ферстаппен, лидер сопротивления, приговаривается к смерти через повешение за подстрекательство к мятежу, саботаж работы заводов и пропаганду антиправительственных лозунгов. Приговор будет исполнен завтра в полдень. Девушка-писарь быстро записывала слова Рассела, подводя окончательную черту под жизнью Макса. Ищейка, так и продолжавший стоять позади Судьи, не скрывал своей победной улыбки, полной злорадства. Макс же смотрел вперед пустым взглядом. Вся напускная храбрость испарилась, оставив лишь тяжелую усталость. Ну, он хотя бы уйдет как его кумир. Как человек, который также боролся против несправедливости. — Однако, — продолжил Рассел, заставив три пары глаз обратиться к нему. — В силу некоторых обстоятельств, а также того факта, что господин Ферстаппен является родным сыном Судьи Йоса Ферстаппена, приговор смягчается. Казнь будет осуществлена через инъекцию. — Но… — начал было ищейка, однако Рассел уже встал из-за стола. — Это окончательное решение Суда, инспектор, — сказал он, остановившись рядом с ищейкой, так что их плечи почти соприкасались. — Вы можете подать жалобу в Совет или даже Верховному Блюстителю лично, но тогда настоятельно советую поторопиться. В последнее время прошения рассматривают довольно долго. На этом все. Он вышел из допросной, хлопнув дверью. Девушка быстро засобиралась за ним, а вот ищейка задержался, сверля Макса тяжелым взглядом. Ну, лично его мордашку тот не раскрасил, а вот его друзей да. Не то, чтобы Макс действительно этим гордился, хотя… Хотя кого он обманывал. Избить ищейку хоть раз в жизни — мечта любого уважающего себя гражданина. Остаток дня, ночь и утро прошли в какой-то дымке. Макс не помнил, как его вывели из допросной, как поместили в камеру временного содержания, в которой преступники ожидали казни. Почти всю ночь он пролежал на холодном полу, пялясь в бетонный потолок и вспоминал взгляд Рассела. Что-то в нем было. Что-то отличное от других Судий. От его отца. Но уже к рассвету Макс решил, что это всего лишь его собственные фантазии. Через несколько часов он будет мертв, так что глупо тратить отведенное время на воспоминания о чужом взгляде. Разве что какой-то его части снова хотелось увидеть эти огромные голубые глаза. Еще он думал об отце. Придет ли тот на казнь своего единственного сына? Вряд ли. С его характером, Судья Ферстаппен предпочел бы вообще забыть о существовании Макса, чем видеть этот личный позор. А ведь жизнь сложилась бы совсем по-другому, не сбеги Макс тогда из дома. Если бы отцу все-таки удалось сломать его. Скорее всего Макс бы стал ищейкой. Такой же, как тот темнокожий мужчина. Как десятки безликих правительственных марионеток в черной форме и строгих фуражках с звездами их великого государства. Патрулировал бы улицы, искал заговорщиков, приводил в исполнение приговоры расстрелов. И напрямую бы подчинялся Судье Расселу. Работал бы с ним и, может, смог бы наконец-то раскусить тот взгляд. О чем же на самом деле он думал каждый раз, когда отправлял людей на смерть за их мятежи? — Ферстаппен, — к стеклу, отделяющему камеру от коридора, подошел кудрявый юноша в черной форме ищейки. Но не тот же, что был вчера. Слишком молодой, да и взгляд оставался живым и светлым. Видимо, совсем недавно прошел обучение. — Мне приказано сопроводить вас. Панель на стекле отъехала в сторону, и на Макса надели наручники. Один коридор ничем не отличался от другого, но его юный сопровождающий вел без ошибок, сворачивая ровно там, где это было необходимо. Остановились они перед высокой дверью в лабораторию с табличкой «посторонним вход запрещен». Макс, очевидно, посторонним не был. Скорее уж главным героем. Внутри был только врач. Его Макс тоже не знал, но и этот не выглядел безжизненным винтиком системы. Его светлые усики даже немного подрагивали в улыбке, а сам он напевал какую-то незамысловатую мелодию. Ищейка усадил Макса на стул и снял наручники, чтобы тут же привязать его запястья ремнями к подлокотникам. Врач повернулся и щелкнул пальцами по шприцу с белой мутноватой жидкостью. — Господин Ферстаппен, — начал он, очевидно, не испытывая ни капли сожалений. — А я ведь знаю вашего отца, — врач смочил ватку в спирте и провел ею по внутренней части локтя Макса, — прескверный тип, если честно. Но вы чем-то на него похожи, — он прощупал вену. — Внешне, конечно. Если бы вы были похожи на него и по характеру, то точно не оказались бы тут. С его губ сорвался едкий смешок, а Макс окончательно почувствовал себя странно. Это слабо походило на казнь. Скорее на какой-то цирк с клоуном, напялившим смешные усики, и юным арлекином, застывшим у двери. Ни Рассела, ни других Судий, ни даже ищеек. Но резкая боль от укола была реальной. И последовавшая за ним тяжесть в теле тоже. Мысли путались, картинка перед глазами плыла, а Макс, проклиная свое чертово воображение, в последние секунды жизни видел только тот пресловутый взгляд. Слухи не врали. Инъекция действительно была безболезненной казнью.

***

— Сколько ты ему вколол? — Да как всегда… Ну, может, чуть больше. Он вон какой слон здоровый. Если бы очухался раньше времени, нас бы всех вместе на виселицу отправили. — Ты же в курсе, что этот препарат все еще может убить? — Да я же рассчитал все. У меня на руках и вес, и возраст были. — Пульс возвращается в норму. Голоса звучали смазано. Словно доносились из-за толстого стекла, но постепенно становились все четче. Макс чувствовал под собой жесткую кушетку, от которой болело тело. Хотя тела-то он толком и не ощущал. Хотел пошевелить пальцами и не мог. Даже сознание возвращалось с какой-то тяжестью. — Жизненные показатели в норме, — знакомый голос. Но Макс не мог вспомнить, откуда знал его. — Я ж говорил, — подхватил второй. Это точно был голос того врача с усиками. — Я не палач какой-нибудь. — Нет, Валттери, ты как раз-таки палач, хотя мог бы стать неплохим хирургом, не вытури тебя из Академии, — а вот тут у Макса появилось пылкое желание наконец-то разлепить глаза и вскочить с этой неудобной кушетки. Второе сделать он не смог, но первое кое-как получилось. В глаза ударил яркий свет, как в той допросной, но довольно быстро Макс понял, что это всего лишь солнце. Настоящее солнце. Из-за него три фигуры казались скорее силуэтами, чем реальными людьми. — Доброе утро, спящая красавица, — врач с усиками подошел ближе и включил фонарик, подсвечивая им зрачки Макса. — Реакция все еще замедленная, но это нормально. В конце концов, он был мертв целых пять минут и сорок две секунды. — Препарат еще не до конца вывелся из организма, — добавил первый голос. Ищейка. Тот самый кудрявый паренек с мальчишеским взглядом. Сейчас на нем не было черной формы, только выцветшая голубая толстовка. Сразу видно, что из дорогого материала, какой мог позволить себе далеко не каждый. — Значит, я оставлю его на ваше попечение, — выдохнул третий человек. Макс задержал дыхание, когда тот шагнул в тень и солнечные лучи перестали его засвечивать. Сейчас без своей алой мантии, скрывающей все тело, он выглядел действительно молодо. И красиво. До смерти красиво. Если бы Макс увидел его первым, действительно подумал бы, что оказался в раю. — Ты… — прокряхтел Макс. Голосовые связки категорически отказывались работать. — Да, да, господин Ферстаппен, — он все еще тянул гласные, — вы живы. И относительно здоровы. Инспектор Антонелли успел вывезти вас после проверки, а доктор Боттас снова запустил сердце. Теперь все, что вам остается, это отдыхать. — Но… поч… ему? — Макс кашлянул, чувствуя, как тяжело ему дается каждое слово. — Потому что вы обещали мне, — Рассел улыбнулся. — Обещали, что я увижу пламя, которое разожжете вы и ваши друзья. И так уж вышло, что мне очень хочется погреть над ним руки. Они у меня постоянно мерзнут. — Все это… время… — Макс сглотнул. — Все, кого вы… отправляли на инъекцию… — Я не спаситель, господин Ферстаппен, — прервал его Рассел. — И я не хороший человек. Но, как однажды мне сказал господин Алонсо, каждый выживает, как может, — он схватил со стула синее пальто и пошел к двери, однако напоследок обернулся. — Ах да, можете звать меня Джордж. Джордж… Не Судья, не Рассел. Джордж. Макс впервые понял, что все это время не знал его имени. Только фамилию, будто имя не имело никакого значения. Судьи всегда оставались безликими шестеренками в своих алых мантиях в пол и капюшонах, зачастую скрывающих лицо. Никто не хотел знать их имен или о том, как они живут, снимая мантии. Но сейчас это было не важно. Максу все-таки не почудился тот огонь в умных голубых глазах. Он был реален. И, возможно, именно он спас Максу жизнь и подарил надежду. Не Судья Рассел. А просто Джордж. Такой же парень, как и он сам, желающий разжечь из искры пламя и сломать сковавшую их всех цепь. Не замечая переговоров врача и ищейки, Макс отвернулся, уперев взгляд в потолок. Он понятия не имел, где находился, и можно ли вообще доверять этим людям, однако вариантов у него было немного. Одно было ясно точно — завтра будет новый день. И у него остался шанс бороться.