Amour de la bombe atomique

mitski - i’ll change for you

***

енджун всегда знал, что его недостаточно. но не именно его — бомгю было недостаточно кого-то. ему не хватало геройских поступков, любви, внимательных подарков, интересных разговоров до утра за чашкой чая, нежной, почти невесомой заботы, когда во время болезни тебе молча перебирают пряди волос и целуют в макушку, когда на тебя гневно натягивают шапку перед выходом из дома и ругают вследствие температуры из-за той же шапки, которая была успешно кинута в сумку за ближайшим поворотом. но только вот енджун был не тем, с кем ему всего этого хотелось. периодически его лицо не имело четких черт: зрение будто переставало работать, смотря в лучезарно улыбающееся лицо, а в голове бомгю никогда плотно не отпечатывались ни искренне горящие, влюбленные глаза напротив, ни сведенные к переносице темные брови во время работы, ни нервно закусанные губы, говорящие о любви. и только периодически, возможно, замечались руки, которые прикасались к нему так нежно, будто весь он состоял из хрупкого фарфора и мог сломаться от недостатка любви. он не любил енджуна, но так любил быть им любимым. любил его отношение к себе до тех пор, пока енджун не стал быть похожим на заряженное ружье, которое обязательно выстрелит. все стало меняться намного быстрее: иногда оттенок глаз енджуна заменялся другими, более светлыми, зеленоватыми оттенками, почти реально окрашивая темно-коричневую радужку именно в то, что было ему удобно, в то, чего ему хотелось. становилось тем, что ему действительно нравилось. человек напротив уже давно абсолютно потерял собственные черты, личность, характер, вкусы. он молча впитывал все то, что хотел в нем видеть бомгю, и был так сильно убежден в том, что и сам хочет это, что отрезал себе любые пути отступления слишком сильно заранее. енджун же не мог ошибиться опять? не мог же он снова пустить в собственное сердце того, кто предпочел бы просто проигнорировать обливающийся кровью, еле функционирующий орган, отчаянно требуя к себе любви? бомгю не был плохим человеком, но и не переживал о том, как енджун это перенесет. не думал по ночам о том, как он ест, или не перетруждается ли он на работе. не считал нужным в мороз натянуть шапку на вечно болеющую голову. и вот снова енджун стоит перед ним. он был полностью одет, но нервные окончания во всем теле мерзотно сквозит через раздробленную дыру под ребрами. у него были идеально выбеленные, но убитые волосы — ведь так безумно нравилось бомгю. тесный костюм пришел на замену любимой черной футболке, горло давило тревогой, ощущающейся поставленным лезвием внимательной сепией глаз напротив. наверно, так и бывает, когда ты любишь атомную бомбу. особенно, когда осознанно. они оба молчали, смотря на то, во что друг друга превратили. на лице бомгю с начала отношений не мелькнуло ни одной улыбки в присутствии своего любимого. а енджун никогда так себя любимым и не почувствовал. и кого винить в том, что уже не исправить? спросите енджуна полгода назад, с ярко-красными волосами, сигаретой в зубах и кожанке, ползающего на коленях перед своей музой и просящего остаться с ним, дать ему шанс, позволить измениться. прыгнуть выше головы в попытках добиться того, кто никогда не был тебе по уровню, определенно не входило в его планы. но тот, кто не рискует, живет спокойную жизнь, что казалось куда страшнее, чем жить, любя то, что рано или поздно тебя убьет. и быть убитым манящим космосом чужих, невероятных глаз, казалось приятнее и ближе, чем обещанное кем угодно райское блаженство, которое в любом случае бы не светило енджуну. человек, живший искушениями, ими и покончит. и кого все-таки винить в этом? спросите бомгю, окончательно запутавшегося в том, что он чувствует, выбравшего плотным защитным коконом свое одиночество, тьму квартиры — ширмой от чужих глаз, а острый язык — запасным вариантом для того, кто хотел быть слишком опасно близко. но бомгю все еще стоит напротив енджуна, еле осмеливаясь посмотреть тому в глаза, и наконец посмотря, находит в них слишком большое понимание для того, кто живет, не прикрывая больной головы от летящей в него пули. проблема в том, что он знал, что целились в сердце. губы напротив дрогнули в истеричной ухмылке, отрезвив своего обладателя терпким железным вкусом на языке. лицо бомгю исказилось в неприкрытом отвращении. ведь перед ним по-прежнему оставался тот же самый енджун, только теперь абсолютно разбитый, с другим цветом волос и в абсолютно не подходящей ему одежде. укол совести пришелся куда-то под ребро, ощущаясь скорее резким ножевым. но вся эта картина не вызывала горя. только лишь смирение — такое, какое бывает у покойников. только один енджун по-прежнему чувствовал свою голову на гильотине, моля секунды сжалиться и приостановить то, что было неизбежно с самого их неправильного начала. сейчас бомгю впервые почувствовал что-то, глядя на наполненные соленой водой темно-карие глаза, без примесей ему не свойственного зеленого, которые так любило дорисовывать ему искалеченное невзаимной любовью сознание. и этим единственным чувством была жалость. наверное, так и бывает, когда любишь атомную бомбу.