Ключи от рая

«Пусть разноцветный шелк для вышивки готов — умелая игла не оживит цветов. Как роза ранняя, уста твои увяли. Мечтаешь, запершись; вздыхаешь. Но едва ли. Сумеешь обмануть мой искушенный взгляд: любовь не утаить...» А. Шенье — Лопни моя селезёнка — в который раз осеняя себя обширным крестным знамением клялась «цыганка», забывая иной раз приглушать свою глотку, переходя с фальцета на басы и обратно — да провалиться мне в отхожее место! Откажи мне в помощи и удача, и духи, и сам Бог в своей бесконечной милости, если не оправдаю Вашего доверия и распущу свой язык барышня. Генри в которой раз, щедро подлил им в стаканы смородиновое вино, отправленное мнимой жертве мигрени, лично миссис Вильерс. Хотя вилла банкира, раскинулась на возвышенности к югу от курортной части, большое строение в позднегеоргианском стиле, выходило главными окнами на залив, тылы прикрывал сад в несколько акров и конюшенный двор — главную дорогу было прекрасно слышно, как и ночную жизнь Клеведона, потихоньку преображавшегося из уединённого сельского прихода, в совсем курортное местечко. Звуки волн, с шипением набегавшие на гальку и разбивающиеся о крупные камни поодаль, запоздалые гуляки, возвращающиеся из трактира и задумчивая гитара, что брала цыганский аккорд в миноре где-то в отдалении у холмов, сопровождаемая возгласами, скрип каретных рессор и окрики возничьих - на счастье создавали шумовое сопровождение, покрывая Генри, как соучастники. Невзирая на то, что поздние ночные прогулки считались занятием довольно экстравагантным, некоторые в теплую летнюю ночь, охотно ему предавались, переговариваясь меж собой и смеясь, разгоряченные джином или портером. Раз в час, колокола на башне St Andrew's Church напоминали о себе и о быстротечности времени. Ароматы сада, благоухающие особенно отчаянно именно в сумраке, мешались с солоноватым воздухом: розы, жимолость, заросли левкоя и флоксов, лаванды и тимьяна, рассаженного у дорожек - соревновались с крепкими запахами травяной сырости, пролитого домашнего эля на каменном полу всегда прохладной кладовой, угольной пыли из потухших каминов и духом конюшни. Лошади отдыхали, фыркая время от времени, отдыхали лакеи и слуги. Сон в такую ночь, мог прийти лишь к праведнику, утомленному дневными благочестивыми заботами, всегда усталому рабу, благодушным родителям, сопровождающих девиц на выездах. Возможно, не спали лишь сами девицы, которых одолевали фантазии и надежды на тему обозримого будущего, неведомого и туманного, сопоставление увиденного и услышанного за день, с тем, что хотелось заключить из этого всего, в собственной голове — да и тех сморил сон, дав груди покоя. Мансардную комнату, единолично занятую Сибиллой Флаэрти, наполняли едва различимые звуки секретных дебатов и излияний души, да бульканье в бокалах. — Но я и без того знаю, где может крыться корень Ваших забот барышня! — самодовольно зашептала «цыганка». — Конечно — серьезно покачала головой та — я помню, тебе открывают на всё глаза духи. Я в это очень даже верю, только боюсь предсказаний... — Духи в этот раз отдыхали, работали только мои уши — без обиняков заявила та — Ваш юный родственник, внушил зачем-то благородному джентльмену, гостящему в имении в ближайшем соседстве (тот джентльмен... что самый видный и блестящий от светской полированности, самый весёлый, да ласковый из всего квартета гостей поместья, пусть и ниже ростом остальных, да может нос слегка великоват...) будто Вы страдаете сонной болезнью. Чем причинил тому, немалое огорчение! Он обращался к нашему брату и даже советовался, с лондонским врачом. — Ах, в самом деле советовался..? И даже в табор отправился? — тихонько рассмеялась Сибилла. — Так Вы поддерживаете выдумки и одурачивание? — строго спросил Генри, на секунду выйдя из роли и чуть не выйдя из себя. — Нет, нет Делайла, что ты. Когда упомянутый тобой благородный джентльмен, пожелал свести с нами знакомство, мы простодушно разбавляли его досуг на лодочных и пеших прогулках, ну совершенно на дружеской ноге! Пару раз, посетили мюзик-холл в соседнем городе и показывая ему наши места, забавляли друг друга болтовней — не более. А брат верно счёл это, началом интереса. Он уверен, что только обзаведшись зятьями, сможет быть спокойным за нашу судьбу и отправиться за своей восвояси. Да потом... видя на вечерах, да камерных балах, как упомянутый благородный джентльмен расточает ровно те же знаки внимания всем дамам, чей возраст не сводит его поведение к комизму и абсурду, решил воззвать, к его увлечению медицинскими случаями, романтической выдумкой. Глупой как по мне! Да он считает, будто настоящее чувство, отыщет себе дорогу сквозь колючки и непролазный бурелом и только укрепится. А наносная слабая позолота, конечно не станет подвергать себя испытаниям, чем быстро обнаружит свою природу, дав понять, что не заслуживает траты времени, пылкости души и искренних порывов. — И что же? Вы остались довольны, представляя, что упомянутый благородный джентльмен, мог терзаться из-за Вас всерьез..? — О! Ничуть, уверяю тебя. Я узнала об этой глупости постфактум, когда тот начал вести себя со мной нарочито бережно, интересуясь — как ему казалось ненавязчиво — о моём самочувствии. Тут я и припёрла брата к стенке. Он ведь и впрямь на выдумки горазд. Ну и выбранила его хорошенько разумеется! Да так, что уши у него горели с неделю и он мог легко перемещаться самой темной ночью, совсем без лампы и свечей — можешь проверить? Он ведь младше, только уверен, что по праву своего пола — старший. Да в конце концов, я ведь не знала, что участвовала в спектакле и вины за мной нет, ну нисколечко! Какой мне в этом прок? — Вы разве не желаете увлечь его и в оконцове, услышать предложение от завидного жениха? Все дамские романы этим пестрят. — Предложения? О нет! Завидного? Быть может для других, не для меня. Нет... Признаюсь прямодушно: упомянутый джентльмен, имеет счастливый талант очаровывать простотой обхождения, приятностью манер и неожиданным углом зрения на привычные вещи, что несомненно выгодно выделяет его среди не столь ловких собеседников... Карандашные усики, подрагивают над губами совсем в мальчишеской улыбке, а его выразительные глаза в это время, смотрят на тебя весело и нежно... И имеют очень привлекательный цвет, для которого я никак не могла отыскать нужной краски, не погрешив в восхитительном оттенке, против оригинала. — Так Вы взялись за его портрет? — Ах... да... поначалу. Расчехлила свою старую коробку акварели, за которую не бралась наверное... с возраста младшей сестры. Я понимаешь, откликнулась на его призыв, презрев рациональное... Но призыв этот, оказался плодом моего воображения или постыдной самонадеянности — не пойму откуда и взявшейся, я ведь партии не ищю. К сожалению приходится признать, что долгое отсутствие женской фигуры в семье... матери, сказалось и ни в одной из нас нет женского лукавства, которое можно было бы облечь в кружевное кокетство и выставить впереди себя, как меч. Нечего противопоставить мужскому коварству, обольстительности, кроме наивной прямоты. А порой унылой робости, подчас даже замкнутости неискушенной души, что мало кому может понравится. Кажется, мужчинам подавай игру и упражняться в ней, первейшая забава некоторых девиц, а юноши — даже те, что уже с лысиной и сединой — с радостью предоставляют себя для этих опытов. Да полно об этом. Упомянутый благородный джентльмен, оказался столичным волокитой на каникулах — и только... Если бы ты видела, как он порхает от одной дамы к другой, кажется пытаясь убедить всех и каждую на тридцать миль вокруг, что именно она предмет его тайных грёз... иной раз кажется, что он старается очаровать и их болонок, и левреток и попугайчиков — сама бы отвернулась в другую сторону, от подобного внимания! Слегка обескураженный Генри задумавшись, допил вино прямо из графина, осторожно зашуршав по полу за новой бутылкой чего-нибудь, к хозяйскому шкафчику. — Да разве грех барышня, так невинно пользоваться дарами молодости? Природа, выдаёт их нам как ссуду мелочный ростовщик — шептал он, вернувшись с добычей, в виде яблочного сидра под мышкой — и ведь скорёхонько взыщет с процентами, зубами, волосами, формой нашего сосуда — вместилищем стольких достоинств! (и здоровьем в конце концов) — Ему никак уж тридцать... — Да ведь у мужчин и женщин, молодость по разному рассчитывается, коли Вам неизвестно. — Тебя послушать, так мужчина и до восьмого десятка может скакать усатой кокоткой? Как седой Зерубабель Уорик, которого ты видела в джентльменском клубе, куда вас позвали петь и который по твоим собственным словам, сыпал неуместными намеками и самыми неудачными шутками, а затем, отвесил тебе громадной пятерней по крупу, да так, что и теперь ещё можно сделать точный слепок его руки..? Генри, содрогнулся при этом напоминании, но не сдавался: — Но разве приятнее иметь дело с унылым Иосифом Прекрасным, отвергающим веселое общество дам и скучно вздыхающим, в тоске по одной единственной? Или с тем, которого юные мисс, а также их мамаши, тетушки и бабушки сами сторонятся, готовые заплатить за приличную причину не соглашаться на танец или учтивый разговор, мгновенно становясь кислятинами при одном его явлении..? А у прилавка залихватского купца при хорошем товаре, всегда толчея! И разве не замечательно узнать, что тот, чьего общества ищут, в присутствии которого раскрываются все лепестки и расцветают почти уже увядшие цветы, оказывает предпочтение именно Вам? — Нет Дэдэ. Совсем это не замечательно. Тебя видно чаруют светские львы и их блеск, застит глаза от реального положения дела. Выбиться в фаворитки такого, ничуть не лучше, чем снискать внимание подагрического селадона, пусть и богатого, как индийский наваб и османский паша вместе взятые. — Такое сравнение, совсем уж не выдерживает никакой критики барышня... Селадон-то уж куда как хуже! Несомненно хуже! Злосчастные старики, питаются молодостью подруги рядом, любая растает как снежинка, быстро зеркала перестанут радовать несчастную! Генри, вспомнил предательское письмо доктора Хоугрейва и ревность, засвербила у него в печёнке. — Значит, ты признаешь, что стоят они на одной доске, пусть и по разные её концы? И как скажи на милость, можно распознать искреннее чувство в игре, что вошла в кровь и её уж не оставить? Мой брат вот, решил испытать его как коня, воздвигая искусственные барьеры, которые тот станет брать если его интерес, чего-то да стоит. Но как по-мне, всё это шутовство и ребячество — он ведь самый младший и не знает, как устроены люди. Наше общество упомянутому господину приятно, поскольку в нём нет гнетущего родительского надзора, ледяные зерцала маменьки, не остудят его порывы и старый папенька, пребывающий в таком печальном состоянии ума и тела, что едва-ли способен выступить угрозой, для кого бы то ни было. Да и возвращаясь к нашим растениям: в конце концов и у осенних цветов теплятся несбывшиеся надежды, и у нераспустившихся бутонов совсем без опыта, сердце готово отозваться искренне — что как ты думаешь будет с ними, когда они сделают горькое открытие, когда поймут, что драгоценное внимание адресованное им, было ничем иным, как дешёвыми штампованными конфетами, щедро бросаемыми в толпу беспечной рукой? Сознательно стремиться завладеть мечтами, чтобы затем разбить сердце, занятие верно веселое для некоторых натур, но не слишком-то благородное. Да и бонвиваны, смешны своей поверхностностью. А с возрастом и вовсе, выглядят жалкими. Им должно платить той же монетой: забавляться и не забываться. Делайла, к таким господам, я не брошу даже веревочную лестницу к своей душе, не говоря о том, чтобы отворить парадные врата. — Что ж... и бонвиван способен удивить, сделавшись неофитом куртуазной любви, ведь не из свинца их отливают в самом деле. А кроме того, говорят разумные люди вступая в союз, оставляют забавы молодости и умеют найти иные удовольствия. Более приличествующие христианину, пусть и не слишком набожному (что у мужчины, пожалуй и выглядит-то нелепо! — если только Вы, не предпочитаете духовные чины...) На смену ветреным приключениям, приходят семейные радости... Нужно быть поистине дурным человеком, чтобы не пресытиться светским вихрем и интрижками без чувства, в конце концов. — От старых служанок, можно услышать иные истории с их прежних мест службы. Где новоиспеченный муж и отец семейства, даже годы спустя не торопится разглядеть семейные радости и прежние привычки, оставить вовсе не помышляет! Незавидна судьба их жен... А уж если в дом повадяться гостить его друзья с супругами, тут и вовсе для неё настает ад ещё при жизни. Низкопробные изъявления сального внимания, перекрестный огонь восхищений за обеденным столом и в итоге измены — за соседней стеной, у неё перед самым носом! И никакого оружия, чтобы положить конец безнравственности, бесчинствам супруга, приятелей и дурных женщин без морали. Остаются молитвы, да смирение, ведь чуть что, начнет и колотушками кормить... Жизнь под одной крышей с врагом, мечты поскорее удалиться на свою половину дома, да ожидание его отъезда — как благословения. Нет Делайла, никто из нас не должен упасть в эту западню, пусть и будет она устлана поначалу гирляндами из роз и шелками. И ведь вот как бывает нередко, что добрый мужчина, казалось бы заслуживающий ответных благодатей от супруги, непременно получает в жены себялюбицу, недостойную его мизинца кокетку, в то же время благочестивая женщина, мечтающая отдавать всё что ни есть в ней хорошего и совершенствоваться — оказывается в упряжке со звероподобным негодяем или ледяной колонной, вместо живого человека. Генри, опершись на подоконник и пользуясь близостью, с удовольствием разглядывал её честное лицо: в его чертах, находили отражение все мысли проносящиеся под копной рыжих волос, как тени всполохов огня на стене и которое было так непохоже на выверенные маски известных ему дам, где ленивый мускул, нехотя играл по заранее заготовленному сценарию и застывал по приказу владелицы: — Да неужели эти служанки, или Вы сами, не слышали ни единой доброй истории супружеского союза? — спросил он, воскресив в памяти всех друзей и подруг, чей точный нелестный портрет, набросала Сибилла и тщетно пытаясь сам вспомнить хоть кого-то, обоюдно довольных своим браком — неужели кто-то один из двоих, непременно должен найти забавой, сводить на нет, усилия другого по поддержанию огня в семейном очаге..? Или Вы уверены, что хорошие люди, друг друга не видят и привлекают их, лишь нераскаявшиеся грешницы и возмутительные нечестивцы? — Нет, отчего же, я сама знаю прекрасно подобранные провидением пары, где один другому не уступает в несносном тщеславии, тупости ума и чёрствости сердца. Души в этих тленных оболочках и вовсе никогда должно быть не гостили. — Ну хорошо! — добавила она, сжалившись над сентиментальной «цыганкой», испустившей тяжёлый вздох — исключения наверняка бывают, но только они лишь подтверждают печальное правило. Да если и встретишь Его, так непременно окажешься не мила, хотя бы целый город хором воспевал твои добродетели и сама Королева прислала заверительную грамоту. И станет он вздыхать по той, которая поставит его в стойло к другим ослам-ухажерам, прицениваясь к доходам и перспективам, да выжидая рыбы покрупнее в своих сетях. А если будет идеален, то уж конечно окажется связан обещанием и крепко помолвлен, если не глубоко женат. — Поиск идеала — утопичная сказка, моя госпожа... или самообман. Фата Моргана! Вот. Мы всего-лишь бренные тела, временные на этой Земле, греховные и слабые. — Тем более! Кто готов настолько впасть в гордыню собственной исключительности или в безумие (что одно и тоже), чтобы попытать крайне маловероятное счастье и сунуть пальцы в молотилку за призрачным счастливым билетом? Не я! Жить в доме с родными — пусть все в нём со временем и окажутся старыми девами — вот счастье, щит от житейских бурь и зябкой старости. А может, нашему брату повезёт с доброй девушкой? Так мы с радостью примем пятую сестру, да станем пестовать их деток! А нет, отделимся в коттедж. Земли ведь у нас много, можно двое суток гулять и не встретиться с её обитателями ни разу, если сам того не пожелаешь. Когда я задумываюсь об этом, меня вовсе не охватывает печаль, зато тихая радость и вовсе не страшно, присоединиться к сонму тех (напрасно презираемых, людьми неделикатными до чужих чувств), на чьих надгробных камнях, высечена фамилия отца, а не мужа. — Участь не из лучших для барышень, которых природа одарила столь многим... Будь Вы совершенной дурнушкой или дурочкой, пожалуй Вам в заслугу, что Вы не пожелали сеять новую поросль, обрекая её на лишения признания, нашим порой суровым обществом по отношению к тем, кто не радует взор и раздражает слух. Но в Вашем персональном случае, это вызов природе! — всё равно, что демонстративно зарыть щедрые божьи дары в землю так и не испытав их и не употребив во благо себе и потомкам. Как много тех, кто рассматривая себя в зеркало перед отходом ко сну, мечтают о Ваших глянцевитых локонах, тонком профиле и нежном цвете щек, гибком стане, на котором и самое скучное квакерское платье, смотрелось как на Флоре. И Ваша живость ума! А Вы, желаете этому дать отцвесть, не собрав плодов и не посеяв семечку! — Семечку... Все не совсем так Делайла... а вернее сказать: совсем не так. А впрочем, если бы ты только сама побывала на всех этих однообразных смотринах, называемых балами! Они напоминают мнимый пир, устроенный богачем Абу-ль-Хасаном, для купца из Мосула! — о котором Шахрияру, рассказывала Шахерезада. Побывала бы ты и в роли привидения — для тех, кто ищет подругу жизни, чтобы соединить в священном союзе капиталы; и в роли покинутой бесприданницы, когда очарованный (одному ему известно чем) ухажер, поздновато узнает об этом твоём досадном недостатке и щебеча возле тебя весь вечер, удаляется на приличное расстояние, скорбно вытянув мину; побывала бы пленницей иллюзии, если бы некто совсем в твоём вкусе натуры и наружности, уделил лестное внимание и танцевал лишь с тобой, а после, обречена была бы узреть, как этим же вниманием, одариваются и прочие, и прочие... Пустой флирт фата, австралийского лирохвоста, что как говорят путешественники, умеет к собственной выгоде, имитировать правдоподобнейшим образом, что угодно. Генри, опасливо поправил вуаль. — Побывала бы наконец и куском ещё свежей плоти, о которое стараются отполировать своё брюхо самодовольные старцы с золотой мошной, которым по всем законам природы, полагалось бы лежать чинно в семейном склепе, а не искать жену иль содержанку — продолжала она с грустным вызовом — принуждена была бы слушать их назидательные речи, терпеть их удушливую прилипчивость, ради сохранения манер и учтивости, когда от скуки и раздражения, начинают болеть разом все здоровые зубы. И всё это, под бдительным надзором дочек и их матушек, «доброжелательное» шипение товарок, что отдадут правый глаз, лишь бы полюбоваться на твою неудачу оставшимся. Ведь все мы, поставлены в состязательную позу лошадей на скачках! Унизительное и изнуряющее дух действо... Да и мой опыт первого разочарования, горит в сердце, что твоё клеймо на лице Делайла и в невесты я никак не гожусь. — И в самом деле — почесала та, огромный узел своего платка — балы, представлялись мне чем-то иным... Скажем, стоящему ближе к беспечному веселью, прелестям контрданса, когда наконец пожимаешь обе руки, о которых мечталось с начала сияющего свечами собрания, чем к истязанию плоти и духа... Однако, думаю Ваш юный родственник-то был бы рад зятю? С золотой-то мошной? — Так, действительно легко решить. И многие так расположены думать. Но он отнюдь не тот, кто сам за нею так уж гонится. И вот тебе доказательство. Некий старец, возраста Адама — подобно тем, что я уже описала — оказал честь моей старшей тишайший сестре на балу в Бате, одарив её своим особым вниманием. Вскоре, он явился к нам в дом, безо всякого приглашения и предупреждающей записки со своей стороны (не то разумеется, никого из нас не оказалось бы дома!) и прихватил родственника-викария, такого же старого, но длинного и сухого, как жердь — невыносимого брюзгу! Он либо неостановимо жаловался на дорогу, погоду, скверный чай в гостинице, на болванов возниц и тупиц лакеев, отравительниц кухарок, вороний гомон и скрипучий пол, либо разговаривал исключительно грозными назиданиями из библейских трактатов. Из них, он умудрился заучить лишь те, что твердят о женской покорности и повиновении своему земному повелителю. Оба, видные господа из респектабельного Бирмингема и колоссально богатые! В связи с таким высоким визитом, мы снискали поначалу зависть в городке у некоторых, а после — славу умалишенных. К счастью, визитом совершенно бесплодным. Отвращающий даже самый терпимый и невзыскательный взор толстяк, с безобразно раздутым брюхом на тонких ножках и оплывшим лицом покойника, претендовал на руку старшей, как я уже сказала. Жердь, с восковым нездоровым лицом католического иезуита (но если быть точнее, скорее посмертной маской с открытыми глазами), была согласна, на её близнеца. Никто из них и не думал знакомиться, ухаживать хотя бы месяц, ради выяснения схожести характеров, устремлений, дабы взвешенность такого выбора, не оставила сомнений. Или спросить их самих, напрямик. Это скорее походило, на покупку пары овец! Очень скоро, бесстрастно по деловому. Брат, принял господ со всеми почестями и радушием, на который был способен тогда наш бедный дом. Мы же, сидели по комнатам, затаившись как мыши на чердаке. Ни первого, ни второго, не волновало отсутствие у нас приданого. Они желали получить в собственность, двух разумных животных по всей видимости: покладистых и не видевших ничего кроме сельской жизни, а потому не развращенных светом и «которым, можно спокойно доверить свое доброе имя». Одной, уготовили сидеть в поместье на севере и рожать наследников правильного пола. То есть, не девочек. Второй — видно быть белой рабыней не иначе, в строгой аскезе и бессмысленных лишениях, что со временем конечно, превратило бы её в подобие сухостоя-мужа (её земного властелина и угнетателя.) Один, сулил брату стипендию в Крайст-Чёрч, куда как раз традиционно принимали молодых людей от семнадцати лет для обретения себя после, на духовном поприще. Позже, солидное место при городском собрании прекрасного Пензаса, с возможностью получить приход! Второй говорил, что ему следует сделаться негоциантом в его торговом винном предприятии и получить наконец ангажемент в высшее общество Бирмингема и Лондона, поскольку ни один из них, не желал бы родниться с деревенским сквайром, который не в состоянии позволить себе чайный лист в заварник и часто вынужден довольствоваться сушенной морковью с чайной пылью (на какую распоследний индус не согласится.) Ведь как бы на это, посмотрели их многочисленные друзья? Все эти блага, были почти у него в кармане Делайла! Бумаги и подсчёты, с дотошностью кастелянш, они привезли с собой и выложили на стол. — Что ж... подозреваю, муштра под началом старого скопидома, как и унылая участь духовного лица — Вашему развеселому родственнику не по нутру? И всё ж, это обеспеченная жизнь и связи — выгодное дельце, другой бы, немедленно водрузил Ваших сестёр на телегу, без лишних разговоров! Не понимаю, почему обе всё ещё дома — заметила «цыганка» — надо думать, он каким-то образом стряхнул морок Мамоны и избавился от соблазна? — И от соблазна и от обоих соблазнителей! Все мы, частенько простужались в то время, экономя на угле. Так как были бедны, может вровень с нашими арендаторами, а то и ниже и обросли вдобавок долгами, которые жалкие прибытки, не в состоянии были догнать, а прилежные приставы, раздели наш дом почти до нага. Отец лежал у себя, под горой из одеял и свирепо кашлял. Кашляли и мы наперегонки. Стыдно сказать, но это оказалось нам на руку! Взбежав наверх «за невестами», брат приказал обеим перемазать щеки побелкой, под глаза пустить чуток сажи и вручил по платку, что наспех перепачкал в густой вишнёвой настойке. Надо ли говорить, что оба посланца Гименея решили, будто дом посетила не обыкновенная чахотка — что уже само по себе, было бы делом весьма прескверным — а средневековая чума! Удержать от побега этих женихов при виде «недужных», не помогли бы и кованые ворота Тауэра. Старики, проявили удивительную прыть! — едва, не разломав изгородь в поисках калитки. Брат же, отнёсся к этой потере с философией Кьеркегора, что написал как известно: «женись — пожалеешь; не женись — тоже пожалеешь» и никто из нас больше не поминал то сватовство, разве что в шутейном разговоре. — Получается, золото и впрямь не столь интересует ваше философское семейство с той же страстью Мидаса, каковую мне доводилось видеть у других... Сердца ваши закрыты для романтических увлечений. Мост поднят. Ров, надежно заполнен бурными предубеждениями, против союзов меж полами. Выходит, вы практически неуязвимы, чего не скажешь о многих из нас... Но тогда, вы сами представляете опасность для других живущих, потому что со временем, окончательно окаменеете, как египетские богини из диорита и взывать к вам уже будет бессмысленно. И горе тому, кто взлелеет мечты... Но что бога ради, с Вами-то приключилось, что приравнивается к кипящему на лбу тавро? — с горячностью бормотал Генри — Сатурн сегодня загородил Луну и мне теперь, не рассмотреть. Ужасная ночь для предсказаний... Сибилла, тронула витой шнур портьерного штофа и полутень, сокрыла её лицо, как в окошке исповедальни: — Произошедшее со мной, не то чтобы носит исключительный характер — вздохнула она, подсев к окну и глядя на полоску моря, блистающую в редких огнях курортного пансиона — и слуги, и лакеи, и дворовые, любого графства и на континенте, а может и в Новом свете, и в колониях, могли бы верно поведать такую точь-в-точь. Только декорации были бы иными, имена, да лица... И прошу я о тайне не для себя, а потому лишь, что моя младшая сестра ещё имеет шансы на будущее личное счастье и я не хочу их погубить, отбросив чёрную тень на репутацию всей фамилии. Ни имен, ни адресов, я не назову. — Боюсь, речь идёт об убийстве не меньше! — Генри, поболтал сидр о стенки стакана и посмотрел его на свет от лунных облаков — Вы кого-то прикончили и он нашёл последнее пристанище, под крыльцом вашего дома! Всё прочее, не заслуживает права, на гриф секретности, ибо всего-лишь события в линейном течении жизни, их никому не избежать. Признайтесь скорее, те старики должно быть так и не покинули пределов вашего имения..? Где зарыты их косточки барышня? Не бойтесь, я не побегу к констеблям! Это чистое любопытство. — Ах не смейся надо мной Делайла — тихо произнесла Сибилла — но ты верно говоришь, речь об убийстве. Только убили меня, а не я. И перед тобой совсем иная девушка, чем была от рождения, прости мне патетику. — Прощаю — махнула рукой та — мне всё равно не ведомо, что это такое. Да уж верно не ругательство? Хотя моя жизнь, была щедра на эпизоды, когда хотелось лишь безостановочно сквернословить! — Я не хочу выставить себя в драматической роли и приписать все какие есть на свете страдания, ради цветистости образа... Но было время, когда страдания кружили вороньём над нашей крышей. Матушка наша, болела и хирела день ото дня, как слабое деревце на пустой почве, что не в силах сойти с места и обречено. Была она когда-то дочерью высокого семейства и блестящего общества, но выбрав нашего отца себе в супруги, лишалась родительской благосклонности и её доля наследства, оказалась распределена промеж старшими сестрами. Арендаторы в ту пору, ещё исправно платили, но деньги, что имелись у отца на счету, были вложены в товар торговца, а последний — утоплен во время шторма у Мадейры. Суд, отказался оказать страховую компенсацию. Как совершенно справедливо замечено всеми живущими: беда не приходит одна. Выпало время неурожая, упали доходы с зерна, шерсти и скота. Да ко всему ранее, он поручился за родственника и лишился части леса, вернее древесины, на который его порубили, приехавшие от кредитора люди. Налоги, жалования немногочисленным слугам и батракам, выплата по обязательствам перед банком — заложенная часть земли... И отец ведь уже тогда был немолод, семьёй он обзавелся очень поздно, действовал старыми методами и твёрдо верил в слово чести, тогда как настало, новое время. Вобщем, дела пребывали не в лучшем состоянии, а услуги врачей, наверное во все времена стоили дороже, последнего одолжения священника умирающему. В это время, на наш порог и явились сестры матери! Благословение иметь родных, когда вы можете припасть к плечу друг друга, в трудную годину. На кого обратить молящий взор, как не на родную кровь? От кого ожидать утешения и кого же ещё им одарить сердечно..? Нет... ухаживали за ней разумеется по-прежнему сиделка и слуги... Никто из родственниц, не дежурил у постели. А расходы на содержание высокородных гостий, заставили отца, ещё поиздержаться. Они совершали визиты и даже приглашали к нам... Да. Но что такое больной в доме, знаешь-ли ты Делала? Это сумрак, сгустившийся и никогда не отступающий, что бы ни происходило за дверями в мире, у других людей. Мрачное ожидание неотвратимого конца... предчувствие иной для тебя, для всех вас жизни, жизни с зияющей навечно, навсегда дырой, размером с великие природные провалы в Земле... Такой создаст умирающий, когда его душа отлетит, а тело будет передано тлению под могильной плитой... Запрещаеш себе малейшую радость, поскольку она неуместная посетительница, а всё твое эгоистичное существо, хотя и пребывает в неподдельной печали, алчет жить обычной жизнью, с пусть и никчемными событиями, но такими, что говорят о бурлящем потоке жизни, о будущем, а не о прошлом и мрачном настоящем... Утешения у тетушек, мы не нашли, на кое надеялись сперва с робостью. Они были надменны и высокомерны, затем заносчивы и спесивы, настоящие знатные дамы... Нас не признавали и считали детьми отца, как если бы он подобно гиенам, был способен произвести на свет потомство, без участия матери. К ней, заходить теперь разрешалось лишь в определенный час и с их позволения, так как они узурпировали право на неё, у её же детей. Брат, пробирался к ней в кровать за полночь, чтобы уснуть, обняв за шею. Днём, всяческими каверзами, он пытался избежать обучения, чем извёл нанятого за гроши студента и тот сбежал. Отец, повез матушку показать специалисту, приехавшему в Лондон из Нового Света, взяв с собой только младенца, да няньку с помощницей и лакеями. Мы, старшие — остались на попечении родственниц. «Не топайте так несносно! — отправляйтесь по дальним комнатам (в крыло заброшенное из экономии и где не топили каминов) и сидите там до вечера! И чтобы ни звука!» и они приказывали своей камеристке, дать нам на штопку, гору собственных чулков; «вы лишаетесь обеда, пятичасового чая и ужина, пока не научитесь не стучать так приборами о фарфор, как аборигены!» — и мы с урчащими животами, ждали утра, чтобы испросить прощения неизвестно за что и получить кусочки поджаренного хлеба и молока, а часто и в них бывало отказано; «в доме, барышням следует говорить тихо и мало, пока старшие, не разрешат иного» — и так далее и тому подобное, бесконечная вереница придирок, порожденных настоящим презрением должно быть, а то и ненавистью. Природа последних, не ясна никому из нас и по сию пору и думаю, имела отношения к их собственной натуре более, чем к нашим несовершенствам... Брат, был тогда совсем мальчиком, самым обыкновенным, то есть резвый, живой и охочий до хоть каких-то приключений и ни в их одобрении, ни в их утешении, ни в их участии, казалось не нуждался. Он пробирался в кладовую и добывал нам всем съестного, против всех приказов и новых правил. А когда его пытались высечь, обнаружив недостачу, убегал из дома и носился до ночи с теми, кто также избегал по своим причинам, возвращаться под родную крышу, без особой необходимости. Однажды, он устроил пирушку черным крысам, принеся тех в коробке и раскрошив перед ними баранью котлету, прямо на одеяле одной из тетушек, спавшей мирно, будто не являлась угнетательницей малых сих. Крик стоял такой, будто Ад разверзся прямо под её кроватью! Она метала в них предметы, какие только попадались ей под руку, разбив зеркала, и вазы, и умывальные тазик с кувшином. Никто не спал до утра, было приказано изловить всех пирующих и тетушки не верили, что те давно убрались по доброй воле (поскольку им было отказано в гостеприимстве столь грубо). В следующий раз, уж точно без умысла, а просто скучая (поскольку у малютки забрали все книжки с картинками, взамен вручив Писание и приказав вызубрить предлинный стих о том, как карает божья длань, грешников вроде него), мешая кочергой в слабой детской руке, обронил тлеющий уголёк на край подола другой тетушки. Её тафта запылала, а их лакеи, отправились в отделение полиции, вместе с поджигателем, которого крепко держали за ухо. По дороге он извернулся и удрал от них, пригрозив отыскать героя, что обрушит на захватчиц и всех их приспешников справедливость, какую они заслужили! Мы искали его, по всему Клеведону! На помощь, пришли все и констебли конечно... Искали в лесах, в отверстиях брошенных штолен, затянутых растениями, без толку спрашивали на дорогах из городка у кучеров, возничьих почтовых. Уж было все решили, что убежав к заливу, малыш был смыт волной с камней, как вдруг он объявился однажды вечером — в самые сумерки — как ни в чём ни бывало, да не один! И уж вид у него был — победный... Он держался за белую руку в перстнях, её обладателем, был молодой красавец, будто сошедший с иллюстраций в журнале мод или романа: густые каштановые локоны, вились именно так, как требовалось в этом сезоне, бакенбарды были подстрижены и скульптурный подбородок, выбрит безукоризненно, твердой рукой. Мне и теперь, легко вспомнить те черты, столь велико было впечатление юности... О его костюме и не говорю. Природа, вместе с портными и башмачниками, все в нем приготовила для покорения сердец, даже если это сердце, билось в маленькой груди канарейки! Новый пришелец, изменил наше положение заключенных. Оба мы с братом, схожего сангвинического темперамента и воздействие на нас, гость произвёл живейшее. Пришелец, был один из тех не то двоюродных дядьёв, не то внучатых племянников, какие бывают в многочисленном семействе по отцу или матери, но нам не родня по крови. Брат, встретил его шатаясь бесцельно на пристани и заслышав, как тот спрашивает дорогу на R., тут же сообщил ему, что является наследником R! Что в данный момент, терпит тираническую осаду злодейских тетушек, сам изгнан, а любезные сестрицы — у них в плену! Такое изложение дел, повеселило щеголеватого лейтенанта Королевского флота — кем пришелец и являлся. А ведь ты знаешь, там действительно приходилось служить и нельзя было просто купить офицерский чин, как в других родах войск и чем пользовались и пользуются родовитые хлыщи с кошельком... Он был отдан в двенадцать лет и к своим двадцати, имел опыт настоящих плаваний, участия в спасении экипажа судна, потерпевшего крушение и даже, успел побывать в настоящем сражении, в войне с Францией! Он взял короткий отпуск, в связи с желанием, успеть проститься с умирающей дальней родственницей. Тут же сделал, общительного забавного малыша, своим любимцем. И вот с ним-то уж, наши тетушки, знавшие его давно, рассыпались на блёстки. Он сразу же повлиял на них, совсем по армейски и без церемоний, хотя и галантно. Быть с нами менее строгими — раз; не называть докучливыми земляными мартышками — два; не выговаривать нам с утра до вечера по пустякам и не изощрять своей фантазии в выдумке наказаний — три. И уж тем более, не морить голодом и не заставлять барышень-дворянок, упражняться в занятиях для белошвеек! Хотя, превратив дом не то в узилище, не то в строгую монастырскую школу, наши имена тетушки так и не выучили, обе переменились при нём и изображали теперь ласковость мачех, пусть и сквозь зубы. Такова была, его сила чаровать. Его молодая удаль, шутки и задорные манеры, не давали нам всем вешать носа. Матушке, он пророчил выздоровление, клянясь морским дьяволом, что специалист её обследующий, достаёт людей и с того света, что уж говорить о тех, кто ещё не отбыл! Дело верное! Отставить уныние. Он увозил нас на морскую прогулку, чего не делал никто давным-давно (мы были действительно заброшены, в виду печальных обстоятельств.) И на музыкальные вечера, где выступали комические опереточники, и в детский театр приезжего балагана. Брат, стал при нем куклой чревовещателя и он не расставался с ним целыми днями, сделав чуть-ли не карманным талисманом. Брал даже в джентльменский клуб на игру, где как я позже поняла, малыш помогал ему в презренном искусстве шулерства! Он был игрок... А пока... мы пали жертвой обаяние. И боюсь... я пала, самой первой. Я была ребенком, но что-то очень близкое к предчувствию первой любви, озарило моё сердце. Затем, вернулись родители. Матушка вскоре умерла... Похоже, сделать ничего было действительно нельзя. Он отбыл... Отбыли и тетушки. Поспешно! Пренебрегли обычаем и не дожидались похоронной церемонии. Позже, отец узнал, что они заставили его почти отлетевшую к Богу жену, оставить свой автограф на неком документе. Дело в том, что ей была-таки выделена её доля в наследстве, для лечения и поддержания дел семейства из пяти детей... Так вот, тот автограф был нужен для отказа от таковых прав и любых притязаний, в пользу сестёр. Мать была совсем не в себе, под опйными настойками и мало что осознавала. Вот зачем они явились, вот зачем терпели нас. Вместе с ними, исчезли и остатки её украшений со времён девичества. Мы, познали вероломство... и невиданную циничность! Но... это было так давно, что теперь и вспоминать. — А Он..? — спросил Генри. — Он..? Да... Он, посетил нас вновь. Мне было пятнадцать и снова, это было явлением солнца после грозы. Об их афере, он ничего не знал. Более того, с тех пор не видел и письмами не обменивался, но согласился засвидетельствовать их присутствие в R на суде, куда обратился отец. Однако, эти слабые усилия пропали втуне. Тетушки, давно отбыли за границу. Обе были замужем и все их деньги, теперь были деньгами, их видных в обществе супругов. Куда отцу было тягаться... Он, тоже никогда не мог похвастать тугим кошельком, ибо был игрок, как я уже упомянула — душа любой хмельной компании, где: «нет места заячьим душонкам и делаются крупные ставки.» За время отсутствия, брат получал от него редкие, но персональные послания с короткими рассказами о том, где теперь находится корабль, что он из себя представляет, кто из экипажа мог бы работать в мюзик-холле комедиантом, а кто разъезжать с цирком уродов и почему, на каком берегу пришвартовано судно на этот раз и чем этот берег примечателен! Свободные места на листах, испещряли шутливые иллюстрации его слов. Отец, получал посылки с сортами табака и кофейным зерном. Как-то двумя зимами, нам всем были присланы несколько раз, настоящие восточные сласти, какие в Клеведон не привозили никогда и уж точно не в рождественскую стужу. Но я, завидовала брату! Вернее, его посланиям на бумаге. И не передать как! Так, что отважилась писать Ему сама, на те адреса, что указывались. Завязалась невинная переписка, которую можно было спокойно показать и родителю, и священнику, и самым язвительным выдумщицам. Моей добычей, стали не billets-doux (любовные записки), а коралловые веточки, кусочки перламутра, пёрышки невиданных расцветок райских птиц и сушеные лепестки экзотических цветов, хранящие едва уловимый аромат. А главное, пусть более короткие записки, нежели письма, но его рукой писаные, сюжеты увиденного его глазами — синими будто сапфиры, глубокими и с пленительной поволокой, как я отлично помнила... и такими прекрасными..! Их я рисовала тогда на любом клочке бумаги, палочкой на песке и задумчивым пальцем на запотевшем стекле окна. Как говорят поэты, тоска меня снедала... К моменту Его посещения R. я уже была прочно влюблена и читая романы, заменяла Им главного героя, а героиню, собой конечно. Ну не смех-ли? Мне шёл, шестнадцатый год... — Так что же, было предложение..? — мрачно спросил Генри, подозревая уже, что его дульцинея, никак в тайном браке... или вовсе вдовица! — Было! Ей-богу было Делайла! — горячо прошептала она и две мокрые полосы, рассекли атласные щеки чуть тронутые загаром — но не дошло до ушей батюшки... а консумация состоялась... Единый раз. И клянусь жизнью! — слияние из любви, прямо из центра души! А не из порока, похоти или распутства... Ты-то мне поверишь! Генри вздохнул: — Теперь... Вам верно, около двадцати четырёх быть может? Дело уж мхом покрывалось, чтобы проливать над ним свежие слезы. Вы ещё можете встретить кавалера... С собственным коробом разного опыта и потому, с пониманием взирающим на чужой, без чопорной пустой взыскательности. Без презрения или осуждения... Не плачьте. Сибилла, отрицающе покачала головой: — Значит, прощальному дару первого чувства, сейчас должно быть около девяти, десяти — мгновенно догадался Генри, без дальнейшего рассказа и при помощи простого математического вычисления — это не бедная девочка возле Вас, та младше и у неё есть отец, местный пьяница... Значит... Вы что же, избавились от ребенка..?! — Нет... в это я никак не поверю — пробормотал он тихо, про себя. — Нет — эхом отозвалась Сибилла — Господь её хранит. Бывают семьи, где пришедшая беда, только вызывает распри, обвинениями перебрасываются, как горячей картошкой. А бывают такие, где с ней борются совместно и направляют энергию не против друг друга, а на истинного врага. Таково наше семейство. А враг — общественное порицание разумеется и остракизм... Сначала, отец сразу же отправился на его поиски, не доверяя такое дело бумаге. Да тот уворачивался от встреч и будущих обязательств конечно... Старшая из наших сестер, готова была принять на себя и цветы, и ягоды моего положения, собрать на себя всех кровопийц, подкладывая подушку под юбку. Но в конце концов было решено, не обрекать на страдания никого. Я уехала на пятом месяце, к одним добрым людям, в некое графство... не так далеко отсюда. Там младенец после и оставался, чтобы можно было навещать, и справляться. И конечно, отправлять содержание. Один честный человек из той семьи, предложил мне вступить с ним в союз... Да это против сословности, ведь он гувернер и против совести — ведь я его не любила. А воспользоваться честным человеком, означало бы отягчить свое положение, двойным грехом. Но теперь уж, те тяготы позади... мы оплачиваем школу. Одну из лучших! Для аристократической поросли. Их славно питают (и ум и тело), соблюдают санитарию и ни разу не было вспышек тифа или чахотки, физических наказаний нет — я сразу же поступила туда младшей учительницей, чтобы быть возле и конечно, увидеть самой, как содержатся питомицы. Да позже, к несчастью пришлось уйти, чтобы не навлечь подозрений... Имение наше не майорат, мы сдавали пустующие коттеджи, летним чахоточным постояльцам — не богатым, но обеспеченным, а затем, продали малую часть земли и лес на древесину. На оплату обучения трех лет, этих денег едва-едва хватило, ведь место дорогое и дочь, ходит там в родственницах некоего респектабельного иностранца, что платит из-за границы и пишет ей ласковые письма, в также присылает платьица, и ленточки, и туфельки, и всё что нужно девочкам. Теперь же, слава богу, который ниспослал на нашем пути доброго друга, не о чем переживать. Хотя бы, по части содержания... Видишь Делайла, я вовсе не романтичная пречистая юница, которую судьба уготовила в жены благородному человеку, светскому весельчаку-повесе... И какой ересью, был этот внезапный любовный туман по весне, каким бы обманом. Он стал презирать бы меня конечно, когда я открылась и поделом мне! И надежды брата, найти нам всем партии... они пусты. Если бы только мои новеллы, вдруг стали чего-нибудь стоить, если бы я получила имя... девочка могла жить со мной, здесь... для людей, как воспитанница. Да пусть в каком угодно другом месте, лишь бы не расставаться — я бы до конца жизни, ни о чем у бога не попросила. А что до понимающего кавалера... Как люди говорят, птица сидящая на ветке, не боится, что ветка под ней переломится, ведь надеется она не на крепость ветки, а на собственные крылья... — И этот подлый хлыщ, этот нераскаявшийся грешник, так ни разу и не объявился? — поинтересовался Генри в надежде узнать, что тот свалился за борт во хмелю, где-нибудь в Саргассовом море или был ссажен на остров Ионы (такое иной раз практиковалось с теми, кто злостно нарушал устав будучи азартен да проигрывался, не имея возможности отдать долг). — Объявился... этой весной, едва сошел снег. Цыганка грязно выругалась шёпотом и тут же испросила прощения, по своему уже обыкновению. — Он был в ужасном состоянии, дошёл, казалось до края — продолжила та — сошли и лак, и позолота, поблекли краски, казалось и сам каркас стал трухой, подтачиваемый термитом. Даже красота глаз, теперь осталась лишь на моих старых рисунках... Скорее они стали похожи на две приливные лужицы на берегу... больной человек, разрушивший самое себя. — Значит, рисунки двух бесстыдных зерцал, Вы сохранили барышня?! — искренне возмутился Генри. — Только ради нашей дочери. Она вся наружностью, в нашу фамилию пошла. А ведь всякий имеет право знать, от кого происходит. Да и отец ее не злодей, не негодяй — в настоящем смысле этих понятий. Просто слабый... Никакого подобия остатков прежней любви в сердце, я разумеется и не думала отыскать. Родственники от него отказались, так как он не задолжал разве, что их младенцам (тех, спасло отсутствие капиталов, чего не скажешь о некоторых слугах со сбережениями). Он не женился (репутация летит впереди нас!) и писал к брату, в надежде одолжиться и заиметь поручителя. — Что же тот?! — спросил тот, теперь слабо уповая, на благоразумие наследника R. — В соседних, графствах буйствовали луддиты... и у нас, был расквартирован полк, для наведения порядков, если таковые случатся. Он, оказался среди этих солдат, уж не знаю как. И решился искать личной встречи, теперь уже со мной... В записке посланной через уличного мальчишку, он говорил, что имеет документ, важный для брата. Что готов его ему... продать. А тот конечно, пожелает купить, как только узнает в чем дело. Мне же, отводилась роль посредника. О ребенке, он и не спрашивал... Брат прослышал о встрече (всё от тех же мальчишек): прибежал, ворвался в казарменную комнату и чуть не разорвал его как дикая голодная кошка из саванн, вдобавок же больная бешенством! Такого приёма, тот никак не ожидал и боясь, что брат действительно его убьёт так или иначе, чтобы смыть пятно бесчестья — поспешил сбежать. — Ай да молодец! — хлопнул себя по колену Генри. Предубеждения против бесчестного враля, стёрла нежной рукой прежняя душевная симпатия, помахав пальчиками приветственно. — Разум у него верно и впрямь помутился. Он желал его убить! Об этом кричал и слова подкреплял действиями. Ужасная сцена... душа замирает и теперь. Накануне, я припрятала отцовские пистолеты, так он вооружился ножом мясника! Они сцепились... нож выпал у того из рук и его подобрала я, отказываясь возвращать. Ведь это был билет на каторгу, в случае успеха! Брату, он повесил прощальный синяк под глаз, отбиваясь. Как раз перед балом у де Веров... очень знатное аристократическое семейство, владеющее едва не всей землёй по эту сторону английских пределов... Было очень неудачно, приобрести такой бандитский «аксессуар», чтобы предстать перед их глазами... и всех важных фамилий, кто там был. — Ничего подобного! Он должен был сообщить всем разумным людям, что этот достойнейший молодой мужчина, что-то да отстаивал для него важное, чью-то честь, если не собственную! — Но нам, так и не удалось узнать, что за бумагу, тот пытался обменять на деньги или поручительство... — Да он же обманул Вас! Какая беспечная наивность, была вот так идти на встречу с Вашей стороны! — Я думала о брате, которого люблю... Думала, эта бумага, если не об имущественных правах, то об иных... не знаю... сделавших бы его долю лучше, чем она была. Ведь сам ещё мальчик, он должен был замещать отца, который сильно сдал в последние годы, замещать и перед претензиями кредиторов... Пока друзья-приятели, разъехались по университетам, получая все положенные сословные преференции и наслаждаясь скоротечной молодостью... Постыдно проспав и последние крики петухов, и оживление проснувшихся комнат, дребезжащих сонетками, затем прохладных утренних коридоров, и вскоре столовой, Генри оказалась пробужден, лишь усилившимися фиоритурами, выводимым собственным носом. Черные пряди из лошадиного хвоста, сплели сеть на лице и спросонья, тот едва не заголосил от испуга. Сибилла, всё ещё спала... Смородиновое вино с яблочным сидром, готовились спеть а капелла в его животе (что пропустил накануне и обед, и ужин, и хоть какой-нибудь случай подкрепиться) и его хозяин, охотно бы составил компанию, собравшимся внизу за чаем. Однако, полупреступные нюансы пребывания... не оставляли других возможностей, кроме как совершить исход неведимкой. Осторожнее Гая Фокса, в ночь, что должна была стать памятной для здания Парламента и куда как ловчее, сливаясь с кирпичными стенами увитыми девичьим виноградом, то припадая к влажной земле — увернувшись от сонного взгляда лакея; то вытягиваясь струной вровень со стволами туй — избежав встречу с камеристкой; а то замирая осторожной обезьяной, в цветистых ветвях экзотов — скользнув прямо перед окнами столовой, ряженая «Сивилла», покинула частные пределы, поздравляя себя с преуспеянием в сохранении инкогнито и самого визита.