sideris

Раньше Сугуру верил в цикличность: в то, что за каждой ночью неизбежно следует рассвет, а любая трудность лишь проверка на прочность. Только последние два года он считал по-другому: солнце не восходит. Оно просто имитирует своё присутствие, слегка пробиваясь сквозь плотный слой токсичного смога, который окутал планету. Мир начал захлебываться в собственной крови. Неудачный эксперимент в секретной лаборатории или десант из черных глубин космоса — какая разница, если итог один? Человечество превратилось в кормушку. У Сугуру не было времени на рефлексию и поиск первопричин; когда вокруг тебя уничтожаются целые города, ты либо бежишь чтобы спастись, либо бегут за тобой, чтобы сожрать. Гето до сих пор помнит тот последний «нормальный» день. Свой долгожданный выходной после тяжёлой смены в отделении хирургии. Тогда вокруг пахло цветущей липой и гортензией, а не разложением. Тогда он без будильника проснулся в десять утра, принял контрастный душ, созвонился с мамой и пошёл за завтраком в кофейню. Тот круассан с курицей и латте с соленой карамелью... Боже, иногда этот вкус преследует его во сне так отчетливо, что, просыпаясь в сырой палатке, он еще несколько секунд чувствует на языке сладость, прежде чем в нос ударит запах спирта и гниющих ран. По меркам прошлого мира это была обыденность, по меркам нынешнего это недосягаемый рай. На следующей день его родителей разорвали на куски у него на глазах. Эти кадры крутятся на обратной стороне век каждую ночь: вспышки багрового, крики родных, которые захлебываются хрипом, и его собственные дрожащие руки, бесполезно сжимающие телефон. И спустя полгода Сугуру пришел в «Зенит». Это военизированный корпус врачей и уничтожителей, базирующийся в Диких Землях. Это была огромная территория за пределами «Стены Милосердия», ограждающей последний оплот цивилизации. Внутри Стены люди пытались имитировать жизнь, к которой когда-то привыкли: пили отвратительный кофе, ходили на то, что называли работой, пытались сажать деревья, тесно общались друг с другом и даже строили планы на будущее. Но Гето не мог там находиться. Он знал, что безопасность Стены лишь иллюзия, которая держится только на тех, кто ежедневно удобряет почву земель своими телами. Он выбрал «Зенит», потому что только здесь, в самом эпицентре мира, можно было почувствовать, что ты всё ещё на что-то влияешь и можешь помогать таким же нуждающимся. Первые дни были здесь адом. Сугуру думал, что как врач видел всё, но он ошибался. Каждый раз, когда поредевший и перепачканный в черной жиже отряд возвращался в лагерь, Сугуру запирался в своем закутке и часами душил в себе рыдания, кусая кулаки до мяса. Смерть стала частью его рутинной работой. Надежда на то, что солнце когда-нибудь снова взойдет, вытекла из него вместе с потом, чужой кровью и слезами. Но потом, в один из таких дней, когда мрак казался бесконечным, Сугуру нашел свой новый источник тепла и света. Сатору Годжо, капитан их элитного спецотряда, ворвался в его жизнь. Он был… неправильным для своего ранга и неправильным для жизни в таком мире. Он казался Сугуру слишком белым на фоне серого. Первое время Сугуру раздражала манера этого капитана лезть на рожон, его идиотские и неуместные шутки в тяжёлые для всех моменты, его безалаберность и отсутствие каких-либо манер. Но. И этих но, на самом деле, было предостаточно.

***

Это, кажется, была ночь после рейда на секторе B-12. Сугуру не выходил из операционной шестнадцать часов. Его руки были в крови по локти, а глаза перенапряглись от ярких ламп. Когда он, наконец, вышел в коридор, у него подкосились ноги, но откуда-то появившийся Сатору перехватил его у самой стены. ​— Выглядишь как труп, Сугуру. Не люблю разговаривать с мертвецами. Иронично, однако. — Приношу извинения, Сатору. Мне пойти накраситься, чтобы удостоиться чести разговора с вами? — натянуто улыбнулся Гето. — Нет, ложись спать, — ​Сатору чуть сдвинул край своей чёрной повязки и уставился прямо на него. — Я нужен в операционной, — Сугуру отходит на приличное расстояние от капитана, — Мне надо помочь Сёко… — Живым ты ей поможешь больше. — Все в порядке, я могу ещё… — Я отнесу тебя в палатку и привяжу к кровати бинтами. Поверь, мне это понравится больше, чем тебе. Сугуру скривился от услышанного и уставился на Годжо, мол, ты серьёзно? А то, что белобрысый даже не улыбался, заставило его скривиться ещё больше. Серьёзно, видите ли, настроен уложить спать такого ценного сотрудника. Но в тот вечер Гето заснул не от усталости, а от странного и тёплого ощущения, что кто-то впервые за последние полгода охраняет его сон и покой.

***

И еда в лагере поначалу казалась Сугуру отвратительной: безвкусная жидкая каша, консервы с истекающим сроком, странно пахнущий суп… Сугуру сидел над своей порцией, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. Но в следующий миг на стол перед ним приземлился крошечный, измятый пакетик. Внутри было три разноцветных леденца, какими-то чудом сохранившиеся, пахнущие химозной малиной. — Откуда? — Сугуру поднял взгляд на Сатору, который уже вовсю жевал один из них. — Нашел в обломках супермаркета в Красной зоне. Чуть руку не оттяпали за них, — Годжо подмигнул ему. — Ешь, мозгу нужна глюкоза. — При всем моем уважении и благодарности, Сатору, это безрассудно. Рисковать собой из-за каких-то конфе… — Я рисковал не из-за конфет, — перебил его капитан. — Просто хотел увидеть как ты улыбаешься. Сугуру неторопливо раскусил леденец, и сладость мгновенно растеклась по языку. Это было до боли сладко и вместе с тем удивительно приятно. Пожалуй, ничего вкуснее он не пробовал в жизни. Возможно, в обеих.

***

Прошла неделя с того момента, как Сугуру начал думать о капитане элитного спецотряда иначе. Вечер тогда опустился на лагерь тяжёлым сумраком. После потери некоторой части земель, от которой они ещё не успели отойти: «Зенит» лишился сразу семерых уничтожителей первого подразделения отряда. Все голоса тогда стихли, никто не осмеливался нарушать молчание и скорбь потерявших своих товарищей, друзей, родных и любимых. Сугуру сидел у своей палатки на перевёрнутом ящике, ссутулившись, глядя в никуда. Сатору рядом появился почти бесшумно. На удивление, он не сказал ни слова и просто опустился рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись. Они сидели так долго. Может, час, а может, больше. В новом мире, где от доктора всегда ждали спасения, лекарства, утешения, правильных слов или ещё чего-то, — Сатору оставался единственным, кто не требовал ничего от него. Он просто делил с Сугуру эту тяжесть, эту скорбь, это давление. А ведь Сугуру даже не просил его об этом. Среди погибших была девушка, к которой Сугуру испытывал нечто вроде привязанности. Она помогала ему оперировать, так как имела неоконченное образование в сфере медицины. Из-за заполонивших мир монстров, она навсегда потеряла возможность стать врачом, потеряла своего возлюбленного, потеряла родителей, друзей. Себя. А Сугуру потерял её, — человека, которого время от времени обучал, с которым мог поделиться мыслями и разделить одну сигарету на двоих. — Знаешь, — наконец произнёс Годжо негромко, — Если мы выживем, я найду тот кофе с солёной карамелью, о котором ты всё время бормотал. Сугуру не ответил. Он бы сказал: какой к чёрту кофе, Сатору, люди гибнут сотнями каждую минуту, но слова почему-то застряли в нём. — И круассан не забудьте.

***

Сатору приходил к нему каждый день. Он вваливался в лазарет и беззастенчиво сверлил взглядом заполняющего отчёты Сугуру. И даже рассыпал доктора своими дурацкими комплиментами, но тот тщательно скрывался за показным безразличием. А спустя месяц Сугуру сдался. Пребывание в «Зените», да и вся эта жизнь, лишенная мечтаний о будущем, надежд на спасение и элементарного комфорта, с тех пор стали... переносимыми? Почти приятными. Сугуру, чувствуя по ночам на своей коже тепло нежных поцелуев, вдруг вспомнил, что значит быть живым, нужным, любимым. Пусть шутки Сатору всё еще были тупыми, только с ним он наконец поверил: у человечества всё еще есть шанс. Не просто выжить, а однажды действительно согреться под палящим солнцем. Вместе.

***

Но всему хорошему свойственно заканчиваться, иначе оно не называлось бы «хорошим». Сугуру напишет об этом позже, когда пальцы перестанут дрожать. Он выведет в личных записях, что привкус соленой карамели у него теперь ассоциируется не со свободой, не с тем солнечным утром из прошлой жизни и не с возможностью вернуться назад. Теперь этот вкус для него мерзкая горечь во рту, от которой хочется содрать слизистую. И горчит вовсе не кофе. Горчит осознание того, что Сатору, этот невозможный идиот, подарил ему мимолетную, почти болезненную веру в человечество. Сугуру напишет в своей книге, что Сатору задолжал ему всё лучшее, что может быть: спокойные ночи в объятиях друг друга, десятки чашек кофе с утра, тысячи неслучившихся поцелуев и, по-хорошему, весь этот ебучий мир, который они так и не успели увидеть вдвоем. Сатору дал ему возможность научиться снова жить, но не успел научить главному — как продолжать это делать в одиночку. Чья-то стратегическая ошибка стоила человечеству сотен уничтожителей... Их и так оставалось катастрофически мало. Сугуру зафиксирует в памяти каждую секунду того ада: как твари прорвали периметр в трех местах одновременно, как лагерь Зенит в одно мгновение превратился в хлюпающую под ногами мясорубку. Приоритеты были расставлены мгновенно: на вертолеты первыми грузили ученых и докторов. Спасали умы и надежду цивилизации, но никто не подумал о том, кого они будут лечить и для кого будут стараться. Сугуру напишет — нет, он выцарапает на бумаге, — что Сатору был его солнцем. Его верой, его опорой, его поддержкой, его единственной причиной для того, чтобы просыпаться по утрам. Сатору Годжо был его надеждой, доверием и любовью, — всем самым уязвимым и хрупким в этом мире. Спустя столетия, когда монстры стали лишь главой в учебниках истории, самая первая книга, вышедшая после окончательного спасения человечества, была именно об этом. О том, как Сугуру Гето любил Сатору Годжо. Экземпляры этой книги бережно хранятся в музеях, но на самых первых, оригинальных страницах, написанных еще от руки, под слоем пыли виднеется кое-что еще. На последних листах, прямо поверх текста, засохшей кровью выведено: «Я выпил кофе, Сатору. Он был отвратительным» И чуть ниже, почти неразличимо: «Солнце взошло».