Любят

Сердце колотится заполошно где-то в лёгких, где-то в горле, где-то, где его явно быть не должно, и от долгого бега блядски кружится голова. На самом деле это бегом-то назвать сложно, просто Джаст, сколько себя помнит, физкультуру прогуливал, а в детстве даже в догонялки играть не любил. Его не привыкшее ни к каким физическим нагрузкам тело готово дать заднюю в любую секунду. Он бесится с надобности притормозить возле турникетов, он на эскалаторе задевает локтями и сумкой людей, стоящих по правую сторону. Не утруждается притворными извинениями. Ему бы знать, к чему такая спешка. Ему бы прекратить считать секунды до прибытия следующего поезда так, будто они не ходят раз в пару минут. Ему бы отдышаться, прислонившись к холодной колонне, чтоб только гул голосов, отражающийся от стен, перестал греметь в ушах сердцебиением. Каким-то совсем запредельным сердцебиением, превышающим все нормы и представления о возможностях человеческого организма. Перед глазами плывёт, Джаст пытается проморгаться и трёт их руками. Кое-как собирает в кучу выложенное плиткой название станции на той стороне тоннеля и почти осознаёт своё положение в пространстве. Он чуть не сбивает с ног какого-то мужчину с огромным букетом цветов в руках, мужчина в его сторону бросает что-то недовольное. Джаст не слышит, не обращает внимания. Поправляет соскользнувшие на кончик носа очки и сбившуюся лямку сумки на плече. Думает, что то ли он забыл про какой-то сегодняшний праздник, то ли просто слишком много внимания стал обращать на людей с цветами – потому что по дороге до метро букетов насчитал штук десять. Он при виде цветов, шариков в форме сердечек и парочек в парках когда-то кривился, знаете? Его когда-то любая романтическая атрибутика до тошноты раздражала, он когда-то не принимал романтику как явление. В основном оттого что очень долгое время ничего такого не чувствовал. Ну, знаете, у Джаста не было историй, которыми можно было бы поделиться, когда речь заходит о глупых детских влюблённостях в младшей школе. Джаст никогда не вырезал валентинки, и смотрел на друзей, волнующихся перед признанием в любви, с лёгким снисхождением. Джасту валентинки дарили, Джаст каждый год выгребал пару анонимных из школьного почтового ящика. И это не было приятно. И очень хорошо, что они были анонимными, потому что Джасту точно стало бы противно общаться с людьми, которые их отправляли. Был даже момент, лет в двенадцать, когда он с головой погрузился во всякие статьи о том, что любовь – это всего лишь гормоны; считал своим долгом доказать это каждому встречному-поперечному, а ещё называл всех, кто с этим не согласен, наивными и тупыми. Потом, правда, понял, что, раз у него эти гормоны не вырабатываются, с ним что-то не так. Эта мысль Джасту не понравилась, и больше он в биологию не лез. Чуть позже Джаст думал, что все вокруг слишком зацикливаются на поиске той самой вечной любви, которая один раз и на всю жизнь. Мол, если уж принять, что возможно чувствовать к другому человеку что-то такое, это чувство будет недолговечным. И рано или поздно до каждого дойдёт, что любого рода привязанности в обществе слишком романтизируют, ага. Чуть позже Джаст старался не смотреть в сторону обжимающихся в коридоре одногруппников. Не говорить ничего лишнего, когда знакомые о своих успехах в отношениях рассказывают. Не слишком резко отвечать на вопрос: «А у тебя кто-нибудь есть?». Не злиться и не отсвечивать, в общем-то. А лучше и мысли все о любви тоже игнорировать. Потому что, ну... В редкие моменты было завидно. В редкие моменты Джаст находил что-то привлекательное в атмосфере четырнадцатого февраля. И в том, что в любой день кафе и кофейни полнятся парочками. В том, что влюбляются абсолютно все вокруг, что это коллективный опыт и знакомая каждому тема. Что-то объединяющее человечество, можно сказать. Люди вокруг любили. Они стояли с букетами в вагонах метро и на нужной станции выскакивали из них с таким нетерпением, будто свидания ждали целый год. Пережидали рабочий день, чтобы вернуться домой и там кого-то обнять. По телефону этих же кого-то просили одеваться потеплее с беспокойством в голосе, так, будто чужое здоровье в их жизни всего важнее. Кому-то дули на ушибы, температуру меряли поцелуями лба. Готовили сюрпризы с таким трепетом и нежностью, какой Джаст в глубине боялся никогда в жизни не почувствовать... Но эти моменты на то и редкие! Большую часть времени всё-таки было противно, ага. А может, Джаст привык в этом себя убеждать. Какое это вообще имеет значение, если потом... Потом он заскакивает в переполненный вагон метро вперёд выходящих, кое-как проталкивается к ближайшему поручню, старается не закашляться от духоты. Лёгкие всё ещё горят, Джаст отсчитывает время до приезда на нужную станцию, и ему кажется, что пятнадцать минут – это несказанно дохуя. А ещё ему очень нравится это чувство томящего ожидания, очень нравится желание снова сорваться с места как можно скорее, очень нравятся мурашки по коже, ему вообще всё происходящее очень-очень нравится. Он сейчас – сконцентрированное иррациональное веселье. Или, может, просто иррациональность. На нужной станции двери вагона открываются у него перед носом, словно врата в рай или светлое будущее. Его кто-то пихает локтем в спину, прямо по позвоночнику, выпадает из рук телефон, и Джаст чуть на него не наступает в попытке удержаться на ногах. Старается перестроиться в поток людей, движущийся в нужном направлении. «Какое это имеет значение, если потом...» Потом он в толкучке боковым зрением натыкается на белую макушку. Успел! Потом айкают люди, которых он распихивает локтями, чтобы к Алфу пробраться. Потом Джаст с силой тянет его на себя за рукав куртки, и тогда только Алф вытягивает из уха наушник, понимает, что от него кто-то что-то хочет, и оборачивается. Улыбается. У него глаза загораются – Джасту всё ещё так радостно и так лестно от этой реакции на себя. Джаст забывает о том, что они мешают потоку людей, и не знает даже, кто из них первым потянулся за объятиями. Короткими такими, приветственными, ага. Джаста будто с ног сбивает. Сердце – то, которое наконец-то встало на место – получило то, ради чего разгоняло кровь по организму последние полчаса, и решило со спокойной душой отказать к чертям. И у Джаста перед глазами плывут черты чужого лица, он так ярко ощущает мягкие волосы, в которые зарылся рукой, чужие руки у себя на шее замочком, и так напрочь забывает, где они находятся. Алф говорит – что-то о том, что, вообще-то, они должны были встретиться уже у него дома. Что Алф думал успеть приготовить что-нибудь поесть до прихода Джаста. Что, раз уж так, раз уж вместе, можно прогуляться, пойти через парк. Джаст не расскажет, как он сюда спешил. Как, всё-таки, не зря он сюда спешил. Алф, закативший глаза в ответ на подкол. Алф, с которым они – Джаст совсем не успевает сконцентрироваться на происходящем – уже поднимаются на эскалаторе. Алф, который рассказывает, как прошёл день, смеётся, смеётся, и, блять, Джаст бы его перебил, Джаст бы спросил, Джаст бы проорал на всю подземку: «Какого ты со мной делаешь, ты хоть понимаешь, что до смерти меня доведёшь?!». Но не спросит, потому что Алф не делает ничего, потому что Алфу достаточно существовать – не обязательно даже в поле зрения Джаста – чтоб с ума его сводить. Потому что Алф – то, что было потом. Белоснежные запястья – одно на грифе скрипки, другое сжимает смычок, – пушистые кудри, не поддающиеся никаким концертным укладкам, бордовый галстук и сверкающая улыбка. Заметнее всех других музыкантов на сцене и ярче софитов над ней. Они после выступления пересекаются в курилке. Не только вдвоём – туда тогда выходят и другие музыканты и другие зрители. Но Алф с Джастом взглядами цепляются, заводят скучный разговор, который должен был стать первым и последним. Но не стал. Через неделю Алф оказывается в компании одногруппников Джаста и ему же жмет руку как старому знакомому. И всё идет не так примерно с этого момента, если не с самого начала. ‎ ‎Привычная реальность его открытым звонким смехом взрывается, фонит и трещит, как лопается стекло. ‎Алф – ближе, ближе, ближе, по шагу, и Джасту впервые это не противно и не страшно. ‎ ‎У него сигареты ментоловые – это запомнилось еще в прошлую встречу – совсем чуть-чуть невнятная речь и глупые шутки. Он упивается чересчур сладким чаем; напевает что-то под нос, стоит разговору прерваться. Он свешивает ноги с подоконника, болтает ими, щурится и улыбается слепящему глаза солнцу. Джаст на всё это смотрит как будто даже не со стороны, как будто тоже в лучах заката. ‎ ‎Он заправляет Джасту прядь волос за ухо, не прекращая жаловаться на суету перед скорым концертом, упирается лбом в чужое плечо, хихикает почти на ухо. И у Джаста трясутся руки. Медленно – реально, очень медленно – но верно Джаст превращался в сгусток бесконечной привязанности и верности другому человеку, и Джаста это пиздецки пугало, но не останавливало. Он эти новые чувства в сердце хранил, в ладонях держал и теплил-теплил-теплил, взращивал так трепетно, как думал – никогда и ни за что не сможет. ‎ ‎Джасту даже валентинку вырезать вдруг хотелось. Еще больше – получить. На второе он ни одной частичкой души старался не надеяться, но как же хорошо было об этом мечтать, представлять, что гипотетически такое могло бы однажды случиться. А если не случится – Джаст стерпит. Джасту просто ничего не останется, кроме как стерпеть. Это ведь тот хронический случай, когда не хочется даже думать о том, чтобы человека лишиться. ‎ ‎Как вообще можно себе позволить Алфа лишиться? ‎ ‎У Алфа под ребрами наверняка есть огонек, какая-нибудь звездочка, отдающая ему свою энергию; и Алф сам яркий, сам – такая же звездочка, вспышка, взрыв, салют, что-то по определению своему невероятное, но мимолетное оттого, как свет свободолюбив. ‎ ‎И если свет остался с тобой рядом надолго, если не исчез ни через месяц, ни через год – его ловить, сжимать в ладонях аккуратно, только бы не спугнуть. Ему улыбаться. Его присутствие рядом считать своей главной удачей, главным подарком и достоинством. ‎ ‎Таких – Алфа, свет – не отдают. Джаст говорит во множественном числе, хоть никого «такого» больше в жизни и не встречал. Потому что думает, что, наверно, Алф и есть тот герой из книжек, в которого раз и на всю жизнь, которого почти обожествляют. Ведь никого лучше Алфа быть просто не может, а те, кто хуже, вряд ли смогли бы авторов этих историй в себя так влюбить. ‎ ‎Таких не отдают. Их держат за узкое запястье и очень боятся хоть на секунду ослабить хватку. Их черты лица впитывают глазами до последней веснушки так, что встань ночью – и сможешь нарисовать, даже если никогда этого не умел. Их голоса врезаются в память: пройди мимо в толпе через много лет без встреч, и отголосок смеха заставит встрепенуться, сменить направление раньше, чем успеешь это осознать. Одно их слово внутри другого человека всё с ног на голову переворачивает, один их звонок заставляет всю жизнь ждать следующего, один их взгляд – и улыбка, тупая счастливая улыбка, с лица не сползает. Они через поцелуи душу вытягивают, и лица их за это хранят в медальонах, у самого сердца. ‎ ‎Таким в тех же книжках дают миссию – самого черствого героя научить всем сердцем любить. И если что-то такое у Алфа в планах на жизнь было помечено, он с этим пиздецки хорошо справляется. ‎ ‎Джаст толкает тяжелую дверь – лицо обдает прохладой, а ветер заставляет зажмуриться. Свежий, пахнущий чем-то душистым ветер. В сравнении с ним воздух в метрополитене таким отвратительно спертым кажется. ‎Алф на голову накидывает капюшон и кутается в куртку. Джаст ворчит, чтоб теплее одевался, и Алфу от этого смешно. ‎В парке огромная детская площадка, и половина людей тут – пиздюки семилетние, вопящие и сбивающие с ног прохожих. Где-то на горизонте, где разошлись тучи, розовеет закат. Сейчас самое начало марта, уже через неделю обещают вечное солнце и потепление. В подземном переходе какой-то парень играет на гитаре, а с ним рядом, на куртке, сидит девушка в обнимку с букетом цветов. И праздник сегодня – Джаст теперь уверен – точно есть. Правда, он всё еще без понятия, какой. ‎ ‎У Алфа квартира возле пешеходной улицы – оттуда всегда до самой поздней ночи гул голосов доносится. Джаст людей из окна кухни рассматривает, пока Алф у него за спиной пытается сварганить простенький ужин. Джасту хорошо так и спокойно. Он куда-то в стекло улыбается. Прекрасно знает, что Алф видит в отражении его выражение лица и что это выглядит глупо. ‎ ‎Джасту как-то совсем всё равно. Он себе позволяет быть влюбленным придурком (и оттого придурком по жизни), потому что это приятно и потому что весело. А еще, в конце концов, имеет ли он право вести себя по-другому, будучи тем, кого выбрал свет? ‎ ‎У Алфа десятки непонятно откуда взявшихся поклонников, сотня друзей, всеми обещанная успешная карьера и звезды над головой, сошедшиеся нимбом. ‎ И такой весь из себя прекрасный, он пальцами зарывается в волосы Джаста, на затылок давит, целует так напористо, что голова кругом идет. Так, что душа от тела отрывается и с ней вместе все мысли из головы уходят – а перед глазами только дрожащие белые ресницы. ‎ Ему не было от романтики противно – так Джаст думает сейчас. Тот, кому действительно противно, в один момент не смог бы влюбиться так сильно и бесповоротно, не смог бы от этого стать таким счастливым.