Thanksgiving Day.

Как говорит моя мама — мы повязаны семьями. Если конкретней, наша семья с их. Марши и Маккормики. Судьба или карма, но так уж сложилось. Сегодня День Благодарения, запланированный семейный ужин. Пахнет вкусно, индейка на столе — горячая, только из печи. Первый раз нас застукала именно она. Ну, мама моя, не индейка, конечно. Тогда тоже был День Благодарения. Мы целовались. Кенни сидел на мне — знаете, как бывает, когда дело движется немного дальше, чем обычный поцелуй. Спасибо на том, что мы были одеты, иначе я бы со стыда сгорел. Мама восприняла спокойно. Она как бы догадывалась. Материнское чутьё так работает, я думаю. Но такой себе каминг-аут получился. Она всего лишь хотела принести нам перекусить. Дверь открылась. Мы на кровати лобызаемся. Он сидит на мне, чуть ёрзает. Его ладони под моей футболкой, а я сжимаю в руках его задницу. В дверном проёме — мама. Мы в ту же секунду застываем и не шевелимся. У меня дикий ступор, язык Кенни у меня во рту. Мама просто смотрит — молча — и закрывает дверь. Маккормик отстраняется и тихо смеётся. Весело ему, ага. Я говорю: — Заткнись. Не смешно ни разу. — Так ты ещё не рассказывал про нас? — Он слезает с меня, перекатывается на другую половину кровати и снова давится смехом. — Нихрена. Как ты себе это представляешь? Мама, папа, я гей, мы с Кенни, типа, трахаемся? — Он уже хохочет в ответ, а я реально злюсь, — чёрт, заткнись! Мама не заставляла меня оправдываться. Она особо и не расспрашивала. Типа, приняла как должное, — так все матери делают, наверное. И вот с тех пор она стучится. Хуёвое начало, но это лишь начало. Знаете, о чём не говорят за столом на Дне Благодарения? О подобных моментах. Обсуждают планы на ближайшее время, вспоминают детство, благодарят друг друга, просят прощения. Едят, в конце концов: фаршированная индейка, картофельное пюре, тыквенный пирог, всё такое. Уют и тепло. Мой отец решил не вписываться в эти рамки. — Мы с мамой хотели кое-что обсудить с вами, — он успел принять на грудь достаточно, но ещё не настолько, чтобы уйти в отрыв. — Что именно? — Я смотрю на него. Я весь красный: уши горят, щёки пылают. — Где Кенни? — Взгляд отца нечёткий, слегка плывёт от алкоголя — мне немного легче от этого. — Не знаю, — говорю. Ага, вторым был отец. И это было максимально по-дурацки. То есть, считайте, как было с мамой. Она начала стучать в дверь. А к хорошему быстро привыкаешь. Отец вот не постучал. Мы были наполовину раздеты. Господи Иисусе, я думал, что умру на месте. Маккормик даже не был удивлён — он предполагал, что это случится рано или поздно. Вопрос был лишь в том, когда. Кенни говорил мне раз сто, чтобы я признался. А я не знал, как. Мне хватало того, что знает мама. Я думал, может, где-то и как-то проскользнёт в родительских разговорах. Увы и ах. Я между ног Кенни, он буквально голый — задранная почти до ключиц футболка и трусы-боксеры. Я в расстёгнутых штанах, член ещё не наружу, но я упираюсь им меж его булок сквозь ткань. Я его целую, вжимая в подушку. Страстно, почти животно. Тогда я вообще напрочь забыл, что отец отмечает свои сраные весенние каникулы. Дверь открылась. Боже, наступать на одни и те же грабли дважды — моя фишка. Но блять... Я застываю. Кенни трясёт — от смеха. Чувство дежавю накатывает, хотя стыдно было не так сильно, как перед мамой. Но сам момент — голая правда — всегда воспринимается как выстрел. Повторюсь, я чуть не умер. Отец смотрит на нас, открывает рот, потом закрывает. И хлопает дверью. — Поздравляю, теперь осталась только сестра, — Кенни прыскает, вылезает из-под меня, — вот и потрахались. — Заткнись, — говорю и шлёпаю его по ягодице, — с отцом я об этом вообще не хотел говорить. — Уже и не надо, — он глубоко вдыхает воздух и надрывно смеётся в подушку. Отец тогда напился и позвал нас на диалог. Заливал про токсичное общество, маскулинность, разрушение семей и ещё про всякую херню. Пришлось напомнить ему про дрочку в джакузи с отцом Кайла. Он не спрашивал, откуда я знаю. Но разговор на этом закончился. Теперь я периодически ловлю на себе его немой взгляд осуждения. В целом, для меня ничего не изменилось. Кроме очередного стрёмного разоблачения. Сейчас на моей двери есть защёлка, мы поменяли ручку. С отцом, в смысле. Под его молчаливое осуждение меня и Кенни. Так вот. Я знаю, где Кенни. На столе индейка. Под столом он. И мой член у него во рту. Либидо Маккормика периодически кажется непостижимым. Но оттого это и охуенно. Скучно не бывает. — Не знаю, — я повторяю, выдерживая очередной осуждающий взгляд, — обещал скоро спуститься, наверное, переодевается..? — Звучит почти как вопрос, который я адресую под стол. Смотря на отца. Мама на кухне — она возится с пирогом и закусками. Отец почти в состоянии нестояния. Кенни счёл это идеальным моментом. Знаете, как громко звучит расстёгивающаяся молния в тихой комнате? Я теперь в курсе. Господи, какой он засранец, но как же я его люблю. Даже за это. Я включаю музыку фоном, чтобы заглушить хлюпанье и причмоки. Набираю на экране телефона огромными буквами «Ты придурок. Заканчивай.», и сую руку под длинную скатерть. Чтобы Маккормик прочитал и остановился. Да, он читает. Смеётся, обдавая область ширинки горячим дыханием. И берёт глубже. — Шерон, а у нас ещё осталось вино? Ну, то самое? — Отец пытается смотреть на меня пристально, а я почти не дышу. Потому что если я вдохну, на выходе будет стон. Я практически на пределе, а Кенни замедляется, продлевая и растягивая это ощущение. — Не знаю, Рэнди, — мама повышает голос, потому что музыка довольно громкая, — ты спросил? — О чём спросил? — Я пытаюсь отвлечься хотя бы разговором. Хотя бы с пьяным отцом, который меня, кажется, уже ненавидит. Язык Кенни скользит по члену, отчего я глубоко вдыхаю и потом выдыхаю урывками. — О свадьбе, — отец облокачивается на край и смотрит на меня. Его глаза собираются в кучу, он хмурится и кривит лицо. Кенни тоже слышит это и бьётся макушкой о стол. Выпускает мой член изо рта и утыкается мне в бедро, сдерживая смех. Весело ему. Ну прям очень смешно, ага. — ...Что? — Я смотрю на отца. Его брови выгибаются в удивлении, он молча смотрит на меня, потом на накрытый стол. Проходит секунд пять, и он начинает наклоняться, чтобы заглянуть под него, вот уже скатерть приподнимает. — Это я! Я коленом ударился, — выкрикиваю это так громко, чтобы он в своём подпитом состоянии понял. — Ай, ужас! Как же больно, боже мой... Лезу рукой под скатерть, типа, тру коленную чашечку, а сам нащупываю Кенни. Он ловит мои пальцы ртом — указательный и средний. Обхватывает губами — я на автомате развожу их, его язык проскальзывает между ними. Пытаюсь его перехватить, поймать, но не получается. Дуристика, которую мы любим. Отец медленно встаёт из-за стола и уходит к маме на кухню. Пока Маккормик отвлёкся на руку, я прячу свой член в трусы и застёгиваю ширинку. Кенни бунтует: он ловит меня, пытается остановить. Склоняюсь ниже. И процеживаю сквозь зубы, приподнимая накрахмаленную ткань: — Я тебя трахну. Потерпи немного, будь хорошим мальчиком. Кенни меня в каком-то смысле испортил. Или наоборот — улучшил. Знаете, когда ты считаешь себя адекватным, но при этом чувствуешь, как слетаешь с катушек. Вот у меня так, когда он рядом. Хотя когда он не под боком — то же самое. В общем, крышу рвёт и балки выкручивает. И с ним, и без него. Потому что когда он не со мной, он всегда на связи. Шлёт фото, пишет всякое. Про содержание рассказывать не буду — тут всё интуитивно понятно. И я не знаю: я теперь или наглухо отбитый, или абсолютно совершенный, как распустившийся бутон. А Кенни типа пчёлка-опылитель. Бжть. Шелли-то в целом догадливая сучка, но поняла не без помощи. В смысле, ей рассказали. Мама говорит, мы повязаны семьями, я говорил? В общем, Маккормики красиво вошли в нашу жизнь. Я с Кенни. Шелли с Кевином. Круто? Отец в бешенстве, но больше из-за меня. Мама просто смирилась. — О какой свадьбе шла речь? — Тихо спрашиваю у Кенни, который выползает из-под стола, пока родители возятся на кухне в поисках бутылки вина. Его губы малиновые, я смотрю на него и хлопаю себя по лбу. — Чёрт, ужин насмарку. — Шелли и Кевин, ну. Напряги ты извилины, — он проводит рукой по волосам и трёт место ушиба, — забыл что ли? Ага. Я действительно забыл. Отец возвращается с бутылкой вина, Кенни инстинктивно поджимает губы. Он уже сидит на стуле рядом и пытается сдержать смех. Весело ему, конечно. Я печатаю сообщение «Задкнись.», и так, с опечаткой, отправляю. Щёки Кенни туго надуваются, когда он читает; он смотрит на меня, на Рэнди, молча встаёт и ретируется на второй этаж. — Он только пришёл, — я пожимаю плечами в ответ на вопросительный взгляд отца, — может, его тошнит... Так что там про свадьбу? С кухни заходит мама, в руках — тыквенный пирог. Она смотрит на меня, на отца, и ставит его на стол, почти в центр — рядом с индейкой, — и говорит убавить музыку. Я послушно убавляю. Мы втроём слышим смех Кенни сверху. — Его точно тошнит? — У отца слегка заплетается язык. Он наливает себе полный бокал и подносит к лицу, вдыхая аромат. — Я не знаю, — я до сих пор красный, чувствую, что уши немного горят. И мама это замечает. — Стэнли, тебе душно? — Она приоткрывает окно, в комнату сразу врывается прохладный ноябрьский воздух, мне становится чуть легче. Даже стояк уже не такой твёрдый, но всё ещё наготове. Боже, этот Маккормик... Он постоянно вытворяет такое — мне иногда кажется, что я всегда готов. Гиперсексуальность обычно лечат, но у меня для него своя терапия. Мой крепкий член. Нас обоих это устраивает. И я не знаю, кого из нас больше. Может, я тоже болен. Кенни, просмеявшись, спускается обратно к нам. Его губы поджаты, скорей всего, они ещё околомалиновые и чуть истёрты. Мама смотрит взволнованно на него. Потом на меня. А я надеюсь, что материнское чутьё вряд ли подскажет ей, что Кенни буквально только что делал под столом. — Так. Про свадьбу, — она садится рядом с отцом на стул и берёт его за руку. Он от её касания будто трезвеет на секунду, но затем его взгляд поднимается с их рук на меня. Я выдерживаю очередной удар осуждения. — Ага, ну... Шелли и Кевин? — Задаю вопрос, натянуто улыбаясь, и неосознанно тянусь к ножу, чтобы отрезать индейку. Я немного нервничаю. — Молитва. Ещё не было молитвы, — Кенни шепчет, склонившись ко мне, и я останавливаюсь. — Вообще-то ваша, — мама смотрит на нас. Отец смотрит на меня исподлобья. Кенни — тоже смотрит и улыбается, но как-то виновато. Блять. Я всё понял. Он меня задабривал. Бессовестным и упоительным минетом. Теперь я смотрю на Кенни. Я помню, что пообещал его трахнуть. И теперь это будет жёстко. Он читает это в моём взгляде и с выдохом предвкушения улыбается в ответ, закусывая губу. Потом я смотрю на маму. И на отца. Почти на автомате тянусь к бутылке вина. — Ну, мы думали... — Я говорю, а рука застыла у самого горлышка. Всё-таки я не решаюсь нарушить табу, — мы только думали. Приценивались. Ничего серьёзного. — Всё серьёзно. Вообще-то мы уже выбрали кольца, — говорит Кенни. Я опускаю руку под стол и кладу ему на колено ладонь. Веду ею выше, проникая между ног, и пытаюсь ущипнуть в области паха. Его брюки атласные, и мои пальцы попросту скользят по ткани, это его спасает. — И ещё прикинули даты, чтобы все смогли присутствовать. — Мы только поверхностно изучали вопрос. Просто планировали, без всяких там намерений, — говорю. Кенни чуть отодвигается и ловит мою ладонь своей. Он легко сжимает её, как бы намекая, чтобы я успокоился. Я смотрю на родителей. Отец прожигает меня взглядом, мне кажется, что я сейчас из-за этого воспламенюсь. — Нет, мы всё распланировали, но частично не уверены и хотели обсудить это. С вами. — Кенни всё ещё держит меня: он переплетает наши пальцы и прижимает наши руки к себе так, что я тыльной стороной ладони чувствую его стояк, — Стэн это имеет в виду. — Ага, да. Ну конечно, — я облокачиваюсь на стол, подпирая щёку свободной рукой. Отец в зюзю, мама трогательно улыбается и прикрывает рукой рот. Мы фактически спрятались от них за индейкой. — Так это правда? — Она реально счастлива. Если честно, она души не чает в Кенни. Он ей стал роднее меня. По сути: мне не жалко. — Я... Я даже не знаю, что сказать. — Я тоже не знаю, что сказать, — отец сильнее хмурится. Его нижняя челюсть выдвигается вперёд, губы сжимаются, — ну, счастья вам. Да деток ебучих! — Рэнди! — Мама резко пихает его локтём в рёбра, — после твоей поездочки в Китай тебе бы язык прикусить. Слова мамы действуют на него отрезвляюще, он замолкает. Его лицо расслабляется, он снова берёт бокал с вином и нюхает. Мама смотрит на меня и на Кенни, её глаза блестят, будто она сейчас пустит слезу. Кенни всё ещё прижимает мою руку к своему стояку. И улыбается моей маме. Блять. Это День Благодарения или что? — А впрочем ладно, — говорит отец, — ладно! — Его тон повышается, будто он убеждает в этом не только себя, — я буду рад и поддержу любой выбор моего сына! — Он делает один большой глоток и ставит пустой бокал на стол, — давайте, что ли, пожрём? Мои брови ползут вверх. Я смотрю на Кенни — он тоже слегка удивлён. Губы всё ещё поджаты, глаза округлились. Мама, открыв рот, в изумлении смотрит на отца. Наверное, сейчас он чувствует себя героем. Скажу по факту — это не так. Он отрезает индейку и начинает есть. Без молитвы. Без Маккормиков. Мы их ждём, кстати. Я не уверен, сплю ли. Может, это какой-то дурной сон? Я выпускаю руку Кенни из своей и сжимаю его пах, нащупывая стояк. Сжимаю ещё раз, обхватывая крепче. Он шумно вздыхает и закрывает глаза. Его губы не малиновые, но ещё немного красные и чуть истёртые — о мой член и ткань брюк. Дурак. Но как же мне это нравится, кто бы знал. Я смотрю на маму, она смотрит на часы. Вот-вот наступит пять вечера. Приедет семья Маккормиков и Шелли. С которыми мы повязаны. Окончательно и бесповоротно, ну, знаете. — Так. Перекур! — Я объявляю и поднимаюсь со стула. Мама поворачивает блюдо с индейкой, чтобы не было видно, что она уже начата неназванным героем сегодняшнего вечера. Я накидываю свой большой бомбер поверх рубашки, обуваюсь и выхожу на крыльцо. Пачка сигарет в кармане — ловко выуживаю одну и поджигаю. Затягиваюсь и стою, медленно выдыхая. Прохлада на улице помогает прийти в себя, но за мной выходит Кенни. — Где куртка? — Спрашиваю, а сам притягиваю его к себе, кутая в свой плотный оверсайз. Как в воду глядел, когда брал, ну. Маккормик молчит, прижимается и почти виснет на мне, обхватив за шею. Я смотрю на него, приподняв бровь, и говорю, — ты что, пил? — Нет, — он прыскает, поднимая голову, смотрит на меня. На улице темно, я не вижу его глаз. — Я пыхнул. — Ты что сделал?.. Ну вы поняли. Это было у Маккормиков дома. В следующий раз, когда нас спалили. Ещё один мерзкий каминг-аут. Кенни тогда накурился какой-то дури — походу, из старых заначек моего отца с фермы. Кстати, с тех пор у нас есть правило. Одно на двоих. Но касается всего, что бьёт по мозгам. Я не пью. Маккормик не шмалит и не употребляет. Всё просто. Нарушил правило — остался без секса. Грубо говоря. Кевину просто не повезло. Но хорошо, что это был Кевин, а не Карен. Кенни тогда напыхался до чёртиков. Мне почти не вставило — это был первый и единственный раз, когда я пробовал. Сложные отношения с травкой, как говорит отец. Короче, Маккормик был такой укуренный, что толком не мог взять в рот. Из-за чего его пробивало на поржать. Хиханьки да хаханьки. Очень весело, да. Я со спущенными штанами. Кенни, склонившись надо мной, стоит на коленях, сжимая меня в ладони, и просто заходится. Громко, аж зубы щёлкают. Шутки-самосмейки в голове прокручивает и обдаёт мой член дыханием, едва касаясь губами. Проглядишь — и укусит. Дверь открылась. В очередной раз. Тогда стыдно не было. Но потом было, да, но ещё меньше, чем перед отцом. Я уже начинал привыкать к этому чувству. Кевин сказал нам, что мы два упоротых гея и закрыл дверь. Я, кстати, почти не был упорот, напомню. — Блять, мне так смешно... Живот болит и рёбра, — Кенни заливается, даже не обращая внимания на брата. Я закатываю глаза. — Щёки сводит, ты прости. — Чел, — говорю, — ну пиздец. Так скоро весь город узнает. — Да и хер бы с ним, — он всё ещё ржёт, но продолжает, — нам заебись, остальное не важно. Шелли, кстати, всё узнала от Кевина. И да, нам заебись. И, наверное, мы друг другом не насытимся никогда. Это как наваждение, но в хорошем смысле. Накрыло один раз и не отпускает. Как накур или алкоголь, только действие тянется, тянется и тянется... — Повтори-ка мне, что ты сказал? — Я беру его за подбородок и заглядываю в глаза. Проезжающая мимо машина освещает его лицо: белки чистые, зрачки реагируют нормально. — Ты брехун. И трепло, кстати. — Про свадьбу я просто упомянул в одном из разговоров, — он улыбается чуть виновато, — поверил, да? У тебя сигарета тлеет. И правда. Я затягиваюсь, хорошо так затягиваюсь. Я курю редко, но сейчас мне это необходимо. На выдохе Кенни лезет целоваться. Он вжимает свои губы в мои, а я выдыхаю дым через нос, из-за чего мы оба жмуримся. Дверь открывается. На нас смотрит мой отец. Дежавю. Но я больше не застываю, как раньше, — углубляю поцелуй, удерживая Кенни за затылок. Мы стоим на холоде и нагло сосёмся. Дым ещё струится из носа, отчего глаза немного слезятся, но я смотрю на отца, наблюдаю за его реакцией. Кенни упирается мне в грудь ладонями. Рэнди шумно пыхтит от злости и захлопывает дверь. Очень по-геройски. Маккормика сложно смутить, но сейчас мне удалось. Почти как двух зайцев одним выстрелом. Это несмотря на недавний отсос под столом — тогда его ничего не смущало. — Придурок, — он выдыхает, когда я его отпускаю. — Ну не я же полез целоваться. Мы планировали рассказать о нашем решении вместе на семейном ужине. Типа, удивить всех. Но у Кенни язык без костей. Не удивлюсь, если и Маккормики в курсе. Мама тоже любительница посплетничать, ну, знаете, поделиться невзначай чем-то на радостях. Подъезжает машина отца, Шелли за рулём. Она привезла Кевина и родителей Кенни. Карен тоже там. Я машу рукой, и Кенни машет. Мы в свете фар, нас хорошо видно. — Привет, — кричу, — мы вас очень ждали. Ужин стынет! — Я щурюсь ещё немного, когда фары гаснут. Две семьи собрались за столом, как одна большая. В каком-то смысле всё к этому идёт. Мы же повязаны. Я и Кенни. Шелли и Кевин. Рэнди смотрит на меня, его взгляд — никакой. Стюарт смотрит на нас, его взгляд тоже никакой, но сомневаюсь, что он пил. Может быть, дунул. Кенни сидит рядом, одна его нога на моей, моя ладонь на его колене. Свежий воздух и на него подействовал так, что он пришёл в себя. Больше не дурит, в смысле. Все нарядные и красивые. Индейка тоже нарядная и красивая, но уже начата. — Так что, Марш или Маккормик? — Шелли нарушает тишину. Она смотрит то на меня, то на Кенни, с вызовом, накаляя вопросом атмосферу. Я вновь принимаю на себя осуждающие удары отцов: моего и Кенни. Словно это я совратил его. Серьёзно? Не так это было. Это было вообще не так, как можно было бы предположить. Возможно, это не должно было даже случиться. Мы просто решили попробовать. Невинный поцелуй. Ну... Почти. И всё. Дальше были искра, буря, ну, знаете. Пошло-поехало. Химия сработала. И работает до сих пор. Мы как слаженный механизм, как одно целое. Нам известны все болевые точки и зоны удовольствия; мы научились делать друг другу хорошо, изучив каждое «от» и «до». И продолжаем это делать. Идеи Кенни — бесконечный поток, который я с удовольствием воплощаю в тактильную любовь. Обычный секс довольно быстро перерос в нечто большее. И вот мы все сидим за столом. Я и Кенни выглядим как пара, Шелли и Кевин зачем-то сели не вместе. Как будто сейчас мы все будем обсуждать не их свадьбу, а нашу. Да блять. День Благодарения, мать его. — У нас хотя бы выбор есть, — я отвечаю колко, почти едко. Теперь на меня с укоризной смотрит мама, из-за чего я сдуваюсь, — но это правда не важно. — Я за Маршей, — Кенни как будто вообще не заботит ничего вокруг. Я сжимаю его колено, он дергает ногой. Взгляды отцов плывут, но сурово останавливаются на мне. Наши мамы в восторге. Карен смеётся, Кенни тоже смеётся. Это семейное, думаю я. Карен тоже повязана вместе с нами в каком-то смысле. Она держится за Кенни, потому что он о ней заботился в детстве, опекал и оберегал от всего. И продолжает это делать. Она ему больше, чем просто сестра — она почти что его ребёнок. И она всё сама поняла, без слов, без намёков. И первая, кто поддержала. Ментальная связь, родственные узы... Я смотрю на Кевина, он смотрит на Шелли. Шелли — на индейку. Начатую. — Давайте помолимся, — говорит Кэрол. — Да. Мисс Маккормик права, — отвечает Шелли, не отводя глаз от индейки. — Зови меня мамой, — она отвечает ей и смеётся. Точно семейное. Мы берёмся за руки. Я беру за руку Кенни и маму. Кенни берёт за руку меня и свою маму. Карен сидит напротив нас, между Кевином и Шелли, они тоже берутся за руки. Рыцари круглого стола. Рэнди вздыхает так тяжко, будто он вынужден сидеть здесь и терпеть. Меня и Кенни. Шелли и Кевина. Семью Маккормиков и маму. Он закатывает глаза, когда Карен начинает читать молитву. Посмотри кто в окно — идеальный семейный ужин. Отец Кенни тоже вздыхает. Мои глаза закрыты, но я чувствую на себе их осуждение. Ещё однажды мы спалились на тусовке у Кайла дома. Это уже так, к слову. Господи, хорошо, что это было не в джакузи. Мы тогда решили повторить опыт моего отца и мистера Брофловски. Ну, знаете... Это было в ванной. Хата без родителей — они уехали с Айком посмотреть Канаду. Кайл отказался. У него был свой план, и он его придерживался: позвал гостей, устроил вечеринку. Я даже не вспомню в честь чего. Кенни тогда ещё позволял себе пренебрегать нашим табу, чем дико выбешивал меня. Он выпил так много, что я его еле поднял на ноги. Я затащил его в ванну. Секс под седативными — мерзкий и бесчувственный. Так вот, я его прижал к стенке и спрашивал, чувствует ли он свой член. Моя рука в его штанах. Он говорил, что чувствует, и нагло врал. Я знал это, потому что стояк был вялым. Типа, я хотел показать на примере и доказать, что я прав. Я знаю, что вы знаете, что было дальше. Конечно. Дверь открылась. На пороге — Кайл и Картман. За ними ещё человек -цать. Они нас обыскались, думали, что мы свалили. Я щупаю член Маккормика, он прижат к стене и сквозь смех повторяет, что всё чувствует. Я смотрю на ребят. Я дико злюсь. — Ты, заткнись, — говорю, не доставая руку из штанов, — и закройте ебаную дверь! — Пиздец, — говорит Кайл и быстро краснеет. Он не может отвести глаз от меня и Маккормика. Он пялится на мою руку в штанах Кенни. — Нихуя себе заявочка, — Картман хрюкает, но отворачивается. Он похотливо окидывает взглядом Брофловски. Я тогда всё понял, но не придал значения. Они сейчас вместе, кстати. Крутят риэлторско-юридический бизнес. Прям идеальная пара. Почти как мы. Ключевое слово — ПОЧТИ. — Закройте ебаную дверь, ради всего святого, — я практически кричу. Но святого уже не осталось. По крайней мере между мной и Кенни. Хотя, как посмотреть. На тот момент — точно нет. Любопытные взгляды просачиваются из-за спин Кайла и Картмана. Я слышу щелчок — кто-то фотографирует со звуком. Боже, ну и деревенщина. Короче, так о нас узнал весь город. И нам было похуй. Вообще не стыдно. Ни капли. Мы любили друг друга. Нам было заебись. Там, в той ванной, в доме Брофловски, Кенни, которого я держал одной рукой, чтобы он не упал, а второй сжимал его член, — он наконец понял, что правило нарушать нельзя. Или позже, когда протрезвел, но он понял. Это была одна из последних дверей, которая открылась внезапно. Её, кстати, так и не закрыли. Кенни смеялся и вторил, что всё чувствует. Я не смеялся — был злой, как чёрт. На него. На Кайла и Картмана. На того, кто фоткал. На себя, потому что допустил это в принципе. И на всех, кто смотрел на нас. Если коротко, на этом моменте туса была всрата окончательно. Семейный ужин, да? Карен ещё читает молитву, почти заканчивает. Кенни снова прижимает мою руку тыльной стороной к своему паху. Так он показывает, что он чист, ну, потому что это хорошее доказательство. И своего рода привычка. Думаю, возможно, я тогда перегнул. — Прости, — говорю и мягко сжимаю руку Кенни, когда Карен заканчивает речь, — простите все. Я вас всех люблю. Мне улыбаются наши мамы. Карен тоже улыбается. Кенни улыбается, вжимаясь в моё плечо. Шелли и Кевин смотрят друг на друга и тоже улыбаются. Наши отцы, убитые алкоголем и травкой, — но даже они улыбаются после моих слов. Прям идиллия. Очередной День Благодарения, проходящий через одно место. Начатую индейку разрезают. Кэрол начинает обсуждать предстоящую свадьбу Шелли и Кевина. Моя мама активно вовлекается, они смеются, Карен рассказывает, какое платье наденет. — Так ты выйдешь за меня? — Я спрашиваю тихо, стараясь не привлекать внимание сидящих за столом. — Да. Сколько раз тебе надо ответить? — Кенни немного раздражается, а мне смешно. Теперь я тоже улыбаюсь. Наверное, это тоже рано или поздно должно было произойти. Я притягиваю его к себе за подбородок и целую. Не взасос, а так, слегка, чтобы не смущать никого. Кроме Кенни. Он мнётся и, крепко сжимая мою ладонь, тихо пыхтит. Дважды за вечер — хорошая заявка на рекорд. Может, не таким уж и плохим выдался этот день?