Красное на Белом

Дождь в Сеуле пах иначе, чем в Париже. Чонгук давно это знал — три века в запасе дают хорошую насмотренность на чужие города, — но каждый раз, когда сезон дождей накрывал столицу тёплой мокрой ладонью, он невольно замирал у окна и думал об этой разнице. Парижский дождь был высокомерным. Он падал с достоинством, будто делал одолжение. Сеульский — иной. Тёплый, почти живой, он стекал по стеклу так, словно торопился рассказать что-то важное. Чонгук наблюдал за потоками воды на стекле и не слушал то, что говорили за его спиной. — …седьмое тело за месяц, — произносил Нам Джун своим обычным голосом лектора, спокойным и выверенным. Голос, приобретённый за два столетия академической деятельности — сначала настоящей, потом мнимой. — Все найдены в радиусе пяти километров от нашего квартала. Все полностью обескровлены. Совет уже направил запрос. — «Запрос», — повторил кто-то с лёгким презрением. Чонгук не обернулся, но узнал голос без труда — узнал бы его и через тысячу лет, и это было бы так же неприятно осознавать. — Какое изящное слово для ультиматума. Он всё-таки обернулся. Тэхён стоял у камина — единственный из всех, кто не сел, когда Нам Джун начал говорить. Стоял так, как умел только он: с видом человека, которого позвали на собрание и который пришёл исключительно ради того, чтобы потом сказать, что был. Длинное пальто, расстёгнутое, тёмно-синее, почти чёрное в свете огня. Бокал с чем-то янтарным в руке — явно не вино, по запаху — коньяк, хороший, лет двадцати выдержки. Волосы убраны назад небрежно, несколько прядей падают на лицо. Три века, — подумал Чонгук. И всё ещё умеет стоять у камина так, что хочется написать с него портрет. — Совет вправе выслать следователей, — сказал Нам Джун ровно. — Если убийца — кто-то из нашего клана, нам самим выгоднее обнаружить это первыми. — Никто из нашего клана, — сказал Тэхён, не поднимая взгляда от бокала. — Я бы знал. — Ты бы знал, — произнёс Чонгук, и в его голосе прозвучало нечто ровное, почти научное. — Какой восхитительный аргумент. Запишем его в протокол: Тэхён бы знал, дело закрыто, расходимся. В комнате стало тише. Нам Джун посмотрел на Чонгука с видом человека, который давно привык к тому, что двое из его клана не умеют разговаривать друг с другом без скальпелей в голосе. Тэхён поднял взгляд. Медленно, будто разрешая себе это как особую любезность. Глаза у него были такие же, как триста лет назад. Именно это было несправедливо. Лицо чуть изменилось — вампиры не остаются точными слепками момента обращения, они меняются, только медленнее, — но глаза. Карие, глубокие, с той особой теплотой, которую он научился прятать за холодом, как прячут дорогую вещь в сейф. — Ты хочешь расследовать, — сказал Тэхён. Не вопрос — констатация, и в ней была насмешка, но под ней — что-то ещё. — Кто-то должен, — сказал Чонгук. — Кто-то, — повторил Тэхён. — Значит, ты уже всё решил. — Я решил это ровно тогда, когда Нам Джун сказал «седьмое тело». — Чонгук взял со столика свой бокал, сделал маленький глоток — кровь, человеческая, О отрицательная, слегка охлаждённая, из запасов. Нейтральный вкус, почти медицинский. — У нас есть три дня до прибытия следователей Совета. За три дня можно многое. — Или можно вляпаться в чужую историю и обеспечить клану дополнительные проблемы, — сказал Тэхён. — Твоя забота трогательна. — Моя забота — о клане. Не о тебе. — Я никогда в этом не сомневался. Они смотрели друг на друга ровно столько, сколько нужно, чтобы все в комнате почувствовали себя неловко. Потом Тэхён вернул взгляд к огню, и Чонгук допил бокал. — Я начну с мест, где нашли тела, — сказал он, обращаясь уже к Нам Джуну. — К завтрашнему вечеру у меня будет картина. Первое место он нашёл без труда. Полиция уже сняла ленту, но запах оставался — для тех, кто умел читать воздух как текст. Чонгук стоял в переулке за ночным клубом в Итэвоне и разбирал слои: мокрый асфальт, выхлопные газы, чужой парфюм, страх — всегда страх, это не выветривается быстро, — и под всем этим что-то тонкое, почти неуловимое. Знакомое. Он присел на корточки у стены, провёл пальцем по кирпичу. Ничего видимого. Но запах держался — не человеческий и не звериный. Вампирский, но с примесью чего-то ещё. Синтетического, химического, будто кто-то пытался перебить след. Почти пытался. Чонгук выпрямился и достал телефон. Три часа ночи. Он мог бы позвонить в клан, доложить первые выводы. Мог бы написать Нам Джуну. Вместо этого он стоял и смотрел, как дождь размывает граффити на стене — красное по белому, чьё-то имя или слово, теперь уже не разобрать. Красное на белом. Когда-то Тэхён написал его имя на запотевшем стекле — по-французски, как он тогда произносил, «Jungkook», с неправильным ударением, с тем accent в конце, который никак не давался. Чонгук помнил, как поправлял его, и как Тэхён злился на эту поправку, и как злость переходила в смех, а смех — в то, что не нуждалось в словах. Он убрал телефон и пошёл ко второму месту.

***

Его звали Ли Сонджу, и Чонгук узнал о его существовании совершенно случайно — что, впрочем, было ложью. Он узнал о нём три недели назад, когда Тэхён впервые появился на еженедельном собрании клана не один. Сонджу был красивым. Это было первое, что заметил Чонгук, и он возненавидел себя за то, что заметил. Высокий, темноволосый, с той особой внешностью, которую принято называть «тонкой» — скулы, длинные пальцы, взгляд немного рассеянный, как у людей, привыкших думать о своём. Вампир лет ста пятидесяти, не больше. Молодой по меркам вечности. Тэхён не держал его за руку и не представлял особо. Просто сказал «Сонджу» — и всё, как будто большего не требовалось. Может, и не требовалось. Тэхён давно научился делать из минимума жеста максимум смысла. Чонгук провёл весь вечер, не глядя в их сторону, и это стоило ему такого самоконтроля, который он в последний раз применял в осаждённом Париже в семьдесят первом. Теперь он стоял перед третьим местом убийства — в этот раз тихий жилой район Мапхо, двор между высотками, запах тот же, с той же химической нотой — и думал о Сонджу. Потому что запах был его. Не весь. Не однозначно. Но этот тонкий синтетический слой — Чонгук встречал его раньше. В холле клана, когда Сонджу проходил мимо. Дорогой парфюм, что-то с амброй и металлическим послевкусием. Нет, — сказал он себе. Не торопись. Это ещё ничего не значит. Мало ли кто пользуется одним парфюмом. Но третье место. Четвёртое. Пятое — он проверил их за ту же ночь, двигаясь через спящий город со скоростью, недоступной смертным. И везде — один и тот же след. Еле слышный. Намеренно притушенный. Но там. Чонгук вернулся в клан на рассвете, когда небо над Сеулом только начинало светлеть — серое, осеннее, с той особой усталостью, которую он замечал в октябрьских рассветах по всему миру. Одно из немногих постоянств. В гостиной горел один торшер. И под ним сидел Тэхён с книгой на коленях — старой, в кожаном переплёте, страницы пожелтевшие. Чонгук остановился в дверях. — Не спишь, — сказал он. Не вопрос. — Наблюдательно, — сказал Тэхён, не поднимая взгляда от страницы. Чонгук прошёл в комнату, снял мокрое пальто, перекинул через спинку кресла. Сел напротив. Молчал достаточно долго, чтобы Тэхён в конце концов поднял взгляд. — Что нашёл? — спросил Тэхён. Голос ровный, почти безразличный. Только почти. — Пока — запах, — сказал Чонгук. — Одинаковый на всех местах. Вампирский, но с маскировкой. Химия, парфюм, что-то синтетическое поверх. Тэхён перевернул страницу. Чонгук наблюдал за его руками — длинные пальцы, аккуратно, почти бережно. Тэхён всегда так обращался с книгами. Это было одним из тех маленьких постоянств, которые не меняются ни за сто лет, ни за триста. — Продолжай, — сказал Тэхён. — Пока нечего продолжать, — солгал Чонгук. — Мне нужен доступ к архивам клана. Списки гостей за последний месяц, кто появлялся на территории. — Нам Джун даст тебе доступ. — Я знаю. Я прошу тебя. Тэхён закрыл книгу. Медленно, аккуратно. Положил её рядом с собой и посмотрел на Чонгука — по-настоящему посмотрел, без той отстранённости, которую он обычно держал как щит. — Почему меня? — Потому что ты следишь за этим лучше Нам Джуна, — сказал Чонгук правду. — У тебя фотографическая память на лица и ты помнишь всех, кто переступал порог за последние полгода. С именами, датами и намерениями. Пауза. — Льстишь. — Фиксирую факты. Тэхён встал. Пальто у него было то же самое — он, очевидно, тоже не ложился. Прошёл мимо Чонгука достаточно близко — запах сандала и чего-то более тёмного, более личного. Чонгук не пошевелился. — Завтра вечером, — сказал Тэхён уже от двери. — Приходи в кабинет. — Спасибо. — Не благодари. — Пауза у порога, спиной к нему. — Ты промок насквозь. Переоденься. И ушёл. Чонгук ещё минуту сидел в пустой комнате, глядя на торшер, потом встал и пошёл к себе.

***

Кабинет Тэхёна находился на третьем этаже клана — в той части дома, которую негласно считали его территорией, хотя никакого официального деления не было. Просто все знали, что туда не ходят без приглашения. И все уважали это — кто из благоразумия, кто из осторожности. Чонгук уважал это из обоих соображений сразу. Стены в кабинете были завешаны — не картинами, а картами. Старыми, новыми, детальными и схематичными. Европа восемнадцатого века рядом с современным Сеулом. Азия поверх Азии, слоями, как геологические эпохи. Несколько листов с рукописными заметками, прикреплённых к пробковой доске, — текст слишком мелкий, чтобы читать с расстояния. Тэхён сидел за столом и не поднял взгляда, когда Чонгук вошёл. — Закрой дверь. Чонгук закрыл. Подошёл к столу. На нём лежала раскрытая тетрадь — плотная бумага, мелкий почерк, даты. — За последние два месяца на территории клана появлялись семнадцать вампиров, не являющихся постоянными членами, — сказал Тэхён, не отрывая взгляда от тетради. — Из них четверо — проходящие, без постоянного адреса в городе. Остальные тринадцать — с адресами, историей, связями. Чонгук сел напротив и придвинул тетрадь к себе. — Мне нужны те, кто пользовался синтетическим парфюмом. Амбра, металл, что-то химическое. Тэхён на секунду замер. Это была очень короткая пауза. Большинство людей не заметило бы. Но Чонгук знал паузы Тэхёна так же хорошо, как знал его голос и руки и взгляд, когда тот думает, что его не видят. — Конкретизируй. — Не могу конкретизировать больше, чем сказал. Это характерный запах. Такой парфюм нечасто встречается — он дорогой и нишевый, французский, если не ошибаюсь. Я нюхал его раньше. — Где? — Здесь. Тэхён поднял взгляд. Чонгук выдержал его взгляд, не отводя своего. Тэхён умел смотреть так, что становилось холодно — не от угрозы, а от чего-то более сложного, от тех слоёв, которые он нарастил за века поверх себя настоящего. — Сонджу, — сказал Чонгук ровно. — Нет, — сказал Тэхён так же ровно. — Тэхён. — Нет, — повторил он, уже резче. — Сонджу не имеет никакого отношения. — Я не обвиняю. Я говорю тебе, что его запах присутствует на местах убийств. Это факт, а не вывод. — Запах, — повторил Тэхён с тем особым качеством в голосе, которое Чонгук когда-то называл «тэхёновский яд» — не зло, не грубо, но с хирургической точностью. — Ты прошёл пять мест, где несколько дней до тебя топтались люди, полиция и кто угодно ещё, и ты думаешь, что поймал чей-то конкретный запах? — Я думаю именно то, что сказал. — Ты ищешь причины, чтобы он был виновным. Чонгук встал. Медленно. Это была намеренная медленность — та, которую он использовал, когда нужно было не позволить себе ничего лишнего. — Я ищу убийцу, — сказал он тихо. — Если бы следы вели к кому-то другому, я бы сидел здесь с тем же самым разговором. Факты — не мои желания, Тэхён. — Твои желания, — произнёс Тэхён, и в его голосе что-то изменилось — стало острее и одновременно тоньше, как звук натянутой до предела струны, — я в состоянии читать. И они не имеют никакого отношения к расследованию. Чонгук посмотрел на него. В комнате было тихо. За окном — дождь, всё тот же, настойчивый, тёплый. — Ты прав, — сказал Чонгук наконец. — Они не имеют отношения. — Он взял пальто. — Дай мне доступ к архиву или не давай. Это твоё право. Но если через три дня сюда придут следователи Совета и обнаружат то, что обнаружил я, будет хуже. Тэхён молчал. Смотрел куда-то мимо него — на карту Европы, старую, с неправильными береговыми линиями. — Доступ будет, — сказал он наконец. Тихо. — Но я иду с тобой. IV. Охота Они вышли после полуночи, когда дождь немного стих — превратился из стены воды в мелкую морось, которая не мешает, но напоминает о себе постоянно, оседая на волосах и воротнике пальто. Чонгук не стал спорить о том, что Тэхён идёт с ним. Он понял, что спорить бессмысленно, ещё триста лет назад — понял и с тех пор применял это знание непоследовательно, но всё же. Они шли рядом, не касаясь друг друга, с той точно отмеренной дистанцией, которая говорит о многом тем, кто умеет читать пространство между людьми. — Где ты нашёл след впервые? — спросил Тэхён. — Итэвон. Переулок за «Клубом В». — Туда и пойдём. Они шли молча. Сеул ночью — особый город. Не спит никогда по-настоящему, только меняет регистр — дневной шум сменяется ночным, более личным и более честным. Неоновый свет в лужах. Запах уличной еды, который не выветривается даже под дождём. Редкие такси. Где-то в переулке — голоса, смех, шаги. — Ты помнишь Лион? — спросил Чонгук. Пауза. — Зачем ты спрашиваешь. — Потому что в Лионе были такие же ночи. Мелкий дождь, мостовые. Мы шли вот так. — Чонгук. — Я просто говорю. — Я знаю, что ты просто говоришь. — В голосе Тэхёна было что-то плотное, почти осязаемое — не гнев, нет. Что-то, что бывает, когда слишком долго держишь закрытой дверь, которая давит изнутри. — Лион был в восемнадцатом веке. Это давно. — Для нас всё давно, — сказал Чонгук. — И всё — одновременно. Тэхён не ответил. Переулок встретил их тем же запахом — или следом запаха, уже ослабевшим. Чонгук прошёл вдоль стены, потом остановился. — Вот здесь. Чувствуешь? Тэхён подошёл. Встал рядом — теперь близко, почти плечом к плечу. Наклонился чуть-чуть, как делают, когда читают тонкие сигналы воздуха. Молчал несколько секунд. — Да, — сказал он, и в его голосе не было ничего. Абсолютно ничего — та пустота, которая бывает, когда что-то слишком важное, чтобы показывать. — Ты знаешь этот запах. — Да. Чонгук повернулся к нему. Тэхён смотрел на стену — на то самое граффити, красное по белому, почти смытое дождём. — Тэхён. — Я слышу тебя. — Это он. — Я. Слышу. Тебя. — Каждое слово отдельно, как удар. — Мне нужно подумать. — У нас три дня. — Я знаю, сколько у нас времени. — Он наконец повернулся, и в его взгляде было что-то такое, что Чонгук не видел очень давно — может быть, с восемнадцатого века, с Лиона, с той самой ночи, когда всё пошло не так. — Я сам поговорю с ним. — Это не твоё расследование. — Он мой гость в этом городе. — Ровно, твёрдо. — И значит — моя ответственность. Я поговорю с ним. Ты будешь рядом. Чонгук хотел сказать что-то. Несколько вещей одновременно — практических, разумных, и ещё несколько других, которые он не имел права говорить. Промолчал. — Хорошо, — сказал он. V. Разговор с Сонджу Сонджу открыл дверь своей квартиры — съёмной, дорогой, высокий этаж с видом на реку — через семь минут после звонка в домофон. На нём был домашний свитер и выражение лица человека, которого не ждали гостей в час ночи, но который слишком хорошо воспитан, чтобы это показывать. Он посмотрел на Тэхёна. Потом на Чонгука. — Тэ, — сказал он. — Что-то случилось? — Нам нужно поговорить, — сказал Тэхён. Вошёл, не дожидаясь приглашения. Чонгук вошёл следом. Квартира была обставлена с той безликой дорогой элегантностью, которая бывает у людей, привыкших часто переезжать. Ничего лишнего. Ничего, за что глаз мог бы зацепиться по-настоящему. — Чай? — предложил Сонджу. — Нет, — сказал Тэхён. Они сели. Чонгук остался стоять у окна — намеренно, чтобы видеть и Сонджу, и Тэхёна одновременно. — Семь тел, — сказал Тэхён без предисловий. — Обескровленные. Радиус пяти километров от нашего квартала. Ты знаешь об этом? Сонджу не ответил сразу. Пауза — чуть длиннее, чем нужна для простого «нет». — Слышал, конечно, — сказал он наконец. — Это в новостях. — Места были проверены, — сказал Чонгук от окна. — На всех — один и тот же след. Конкретный запах. Твой. Сонджу посмотрел на него. Взгляд ровный, почти безразличный. Потом — на Тэхёна. — Ты привёл его, чтобы он меня обвинял? — Я привёл его, чтобы ты объяснился, — сказал Тэхён так же ровно. — Объяснился. — Сонджу усмехнулся — лёгко, почти дружески. — В чём именно? В том, что у меня специфический парфюм, который где-то почуяли? — В том, что ты делал в Итэвоне в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое, — сказал Чонгук. — Проводил время. Это не преступление. — Зависит от того, как именно. Молчание. Тэхён смотрел на Сонджу. Чонгук смотрел на Тэхёна. Следил за тем, как меняется линия его плеч — едва заметно, почти незаметно — но он знал эти плечи слишком хорошо. — Сонджу, — сказал Тэхён. Тихо, без нажима. — Я должен знать. Что-то в лице у Сонджу изменилось. Это было мгновение — такое короткое, что смертный пропустил бы. Маска сошла. Под ней — не раскаяние, нет. Что-то более сложное, более тёмное. Усталость. И что-то ещё — то, что бывает у людей, которые слишком долго делали что-то и слишком хорошо умеют себя убеждать. — Я не убивал, — сказал он. — Они умерли сами. Тишина стала плотной. — Повтори, — сказал Чонгук. — Они умерли сами. — Ровно, почти спокойно. — Я не нарушал запрет на смертоносное кормление. Но иногда организм не справляется. Это случается. Это было случайностью. — Семь раз подряд, — сказал Чонгук. — Я не выбирал слабых специально. — Ты не выбирал тех, кто выживет, — поправил Чонгук. — Это не одно и то же. Тэхён встал. Это движение было очень тихим, но оно изменило воздух в комнате. Сонджу посмотрел на него снизу вверх — впервые за весь разговор что-то похожее на тревогу мелькнуло в его взгляде. — Тэ. — Не говори мне сейчас ничего, — сказал Тэхён. Голос его был ровным — тем особым ровным, которое хуже любого крика. — Ты под следствием Совета. С сегодняшнего дня ты остаёшься в квартире, никаких выходов, никаких контактов. Чонгук доложит о результатах. — Ты же не серьёзно. — Абсолютно. — После всего, что… — После всего, что, — перебил Тэхён, — именно поэтому. Ты остаёшься здесь. Он вышел. Чонгук задержался на секунду, посмотрел на Сонджу — тот смотрел на дверь с видом человека, которого только что выставили из собственного мира. — Запрос Совета поступит в течение двух дней, — сказал Чонгук. — Вам лучше подготовиться к даче показаний. И вышел следом.

***

Тэхён стоял на улице под фонарём. Дождь усилился снова. Он не надел капюшон. Чонгук подошёл и встал рядом. Они молчали. Долго — по человеческим меркам долго, для них — ничто. — Ты знал, — сказал Тэхён наконец. Не вопрос, не обвинение. Просто. — Я подозревал. Знать начал час назад. — И ты мог мне сказать раньше. — Ты бы не поверил. Пауза. — Нет, — согласился Тэхён. — Не поверил бы. Чонгук посмотрел на него. Мокрые волосы падают на лицо. Пальто потемнело от дождя. Он стоял прямо, как умеет только он — с тем качеством осанки, которое Чонгук когда-то назвал «как будто тело помнит, что ему не нужно никуда торопиться». Триста лет назад, в Лионе, в маленькой комнате с видом на реку, у Тэхёна ещё не было этой осанки. Она пришла позже — вместе с веками и всем, что они принесли. — Мне жаль, — сказал Чонгук. — Не жалей. — Тэхён. — Я сказал — не жалей, — повторил он, резче. Потом — тише: — Это была ошибка. Я знал, что это ошибка. — Пауза. — Я продолжал. — Потому что одиночество — плохой советчик, — сказал Чонгук осторожно. — Даже через три века. Тэхён посмотрел на него. Долго. — Не делай из этого то, чем это не является. — А чем это является? — Усталостью. Глупостью. Не тем, что ты думаешь. — Что я думаю? — Чонгук. — Предупреждение в голосе, тихое и усталое. — Я спрашиваю. — Ты не спрашиваешь. Ты говоришь, используя вопросительную интонацию. Чонгук почти улыбнулся. Не совсем. Мышцы лица дёрнулись — что-то тёплое, привычное. — Ты не изменился, — сказал он. — Ни на грамм. — Я изменился полностью, — отрезал Тэхён. — Снаружи. Внутри — нет. — Ты не знаешь моих внутренностей. — Триста лет назад знал. Молчание было другим теперь — не тем плотным, которое бывает от напряжения, а тем, которое бывает, когда слишком много сказано и слишком мало, одновременно. — Это было триста лет назад, — повторил Тэхён. — Я помню. — Тогда ты должен помнить, как оно закончилось. — Помню. — Чонгук сделал шаг. Маленький — осторожный. — Я тоже помню, как оно началось. Тэхён не отступил. Это было важно — он мог отступить, мог выстроить дистанцию, мог уйти. Не ушёл. Стоял — под дождём, в мокром пальто, с лицом, на котором что-то происходило сложное и небыстрое. — Чонгук, — сказал он. — Тэхён. — Если ты сейчас скажешь что-нибудь романтическое, я уйду. — Хорошо. Скажу прагматичное: ты промок, я промок, нам обоим нет смысла стоять под дождём ради символизма, и я живу в пяти минутах отсюда. Пауза. — У тебя есть коньяк? — спросил Тэхён. — Арманьяк. Тысяча восемьсот двенадцатый год. — Ты хранил его триста лет? — Двести десять. Купил в девятнадцатом. — Чонгук застегнул пальто. — Идёшь? Тэхён посмотрел на него ещё секунду. Потом — на красное граффити, дотаявшее почти до невидимости под дождём. — Иду, — сказал он.

***

Квартира Чонгука была такой же, какой бывают квартиры людей, привыкших к красивым вещам, но уставших их афишировать. Ничего показного. Книги везде — на полках, на подоконнике, на кофейном столике. Несколько картин, все маленькие, все хорошие. Запах кофе и старой бумаги. Тэхён вошёл и остановился у полки — пробежал пальцем по корешкам. — Мопассан, — сказал он. — Ты до сих пор его читаешь? — Периодически, — сказал Чонгук из кухни. — Снимай пальто, вешалка справа. Он слышал, как Тэхён движется по квартире — привычные шаги, узнаваемый ритм, чуть тяжелее на левую ногу, это осталось с того времени, когда он был смертным и сломал лодыжку на одной парижской лестнице. Вампирство убрало боль, но ритм ходьбы — нет. Тело помнит то, что разум отпустил. Чонгук принёс два бокала. Арманьяк был налит экономно — его не надо много, он разговаривает сам за себя. Тэхён сидел на диване, пальто снято, волосы ещё мокрые. Выглядел — человечески, вот что. Не аристократ в пальто у камина. Просто человек, у которого был трудный вечер. Или трудные триста лет. Чонгук сел рядом. Не слишком близко, не слишком далеко. Дал бокал. Тэхён взял. Понюхал. Закрыл глаза на секунду. — Хороший, — сказал он. — Я знаю. Они пили молча. Дождь барабанил по стеклу. — Я был зол на тебя, — сказал Тэхён. Голос спокойный, почти нейтральный — тем более Чонгук понимал, что это не нейтральность, это та особая смелость, которая бывает, когда человек устал бороться с собственным молчанием. — Очень долго. Ты это знаешь. — Знаю. — Я думал, это пройдёт. — Тэхён посмотрел на бокал. — Не прошло. Просто изменилось. — В злость сложнее влюбиться, — сказал Чонгук тихо. — Чонгук. — Прости. — Нет. — Тэхён помотал головой. — Нет, ты прав. — Пауза, долгая, с тем качеством, которое бывает у пауз перед важным. — Я был зол, потому что ты обратил меня без моего согласия. Это правда. Это был твой выбор, не мой. — Да. — И я не прощу тебе это полностью. Это тоже правда. — Он поднял взгляд. — Но я перестал хотеть, чтобы этого не было. Чонгук смотрел на него. — Что это значит? — Это значит, — сказал Тэхён с чем-то, что в другом человеке назвали бы смущением, но в нём звучало как тщательно выверенная честность, — что если бы мне предложили выбрать — умереть тогда или существовать сейчас — я бы выбрал сейчас. Даже зная всё, что знаю. Даже злясь. Даже… Он не закончил. — Даже — что? — спросил Чонгук. — Даже продолжая любить тебя, — сказал Тэхён. Быстро, как прыжок в холодную воду. — Чего я всей душой не хотел. Чонгук поставил бокал на столик. Медленно. Повернулся к нему. Тэхён смотрел в сторону — упрямо, как умеет только он. — Тэхён. — Если ты сейчас скажешь «я тоже», я действительно уйду. — Я не собирался говорить «я тоже». — Что ты собирался говорить? — Я собирался спросить, — сказал Чонгук, — могу ли я тебя поцеловать. Молчание. Долгое. Тэхён наконец повернул голову. Посмотрел на него — так, как смотрит, когда снимает слои. Без защиты, без холода, без той дистанции, которую он выстраивал годами. — Ты мог бы три века назад научиться спрашивать, — сказал он. — Я учился, — сказал Чонгук. — Это заняло время. — Хмм. — Можно? Пауза — последняя, короткая. — Да, — сказал Тэхён. Чонгук не торопился. Триста лет — это достаточно долго, чтобы понять: торопиться в важных вещах не стоит. Он коснулся лица Тэхёна — одной рукой, пальцами у щеки, — и почувствовал, как тот чуть напрягся, рефлекторно, а потом отпустил. Поцелуй был медленным. Осторожным — не потому что нужно было осторожничать, а потому что хотелось помнить. Каждую секунду. Как пахнет его кожа — немного дождём, немного арманьяком, и под этим — тем, что Чонгук помнил всегда, даже когда старался не помнить. Тэхён ответил. Не сразу — дал секунду, как будто ещё решал. Потом ответил, и в этом ответе было столько всего — три века всего, — что Чонгук едва не задохнулся. Они разошлись. Остались близко — лоб ко лбу почти, дыхание смешивается. — Ты всё ещё умеешь, — сказал Тэхён. Почти насмешка. Почти — потому что в голосе что-то дрожало. — Некоторые вещи не забываются, — сказал Чонгук. — Плохо. — Почему плохо? — Потому что теперь я снова хочу тебя, — сказал Тэхён, — и мне это не нравится. — Почему? — Потому что я привык к тому, что не хочу тебя. Это удобнее. — Удобнее — не значит лучше. — Это философия для романтиков. — Я и есть романтик. — Чонгук убрал волосы с его лица — одним движением, привычным до автоматизма. — Ты это знал, когда мы познакомились. — Я думал, это пройдёт с возрастом. — У меня три века. Не прошло. Тэхён посмотрел на него. В его взгляде было то, что Чонгук давно не видел — или видел, но не позволял себе называть. Что-то тёплое, живое, под всеми слоями вечности и холода и защитных механизмов, которые они оба нарастили, каждый своим способом. — Чонгук, — сказал он. — Да. — Если мы это сделаем, — он говорил медленно, подбирая слова, — нам нужно будет разговаривать. По-настоящему. Не язвить через дистанцию, а — разговаривать. — Я знаю. — И ты не убьёшь Сонджу. Чонгук поднял бровь. — Я никого не убивал. — Ты убил двух моих любовников за последнее столетие. Пауза. — Это были несчастные случаи. — Чонгук. — Очень трагические и редкие несчастные случаи. Тэхён посмотрел на него — и несмотря на всё, несмотря на три века и обиды и всё, что между ними было и не было, — засмеялся. Тихо, едва слышно, но это был смех, настоящий, без иронии. Тот смех, который Чонгук слышал последний раз в восемнадцатом веке и который помнил точнее, чем любой исторический факт. — Ты невыносим, — сказал Тэхён. — Я знаю. — Триста лет — и всё такой же. — Снаружи, — сказал Чонгук. — Внутри — изменился. Немного. Тэхён смотрел на него. Потом — медленно, как решение, которое принималось давно — наклонился и сам поцеловал его. Иначе — глубже, определённее, с тем качеством, которое бывает, когда человек перестаёт сомневаться. Чонгук убрал бокалы со столика. На всякий случай. Позже — намного позже, когда дождь за окном стал тише и комната стала темнее — Тэхён лежал на его плече и смотрел в потолок. Молчал, но это было другое молчание. Не защитное и не холодное. Просто тихое. — Что ты скажешь Совету? — спросил он наконец. — Правду, — сказал Чонгук. — Сонджу нарушил запрет, семь смертей — его ответственность. Клан не причастен. Клан немедленно передал информацию. — Они захотят наказания. — Захотят. И получат — в рамках устава. Сонджу будет изолирован, пройдёт суд Совета. Это правильно. Тэхён молчал. — Мне жаль, что так вышло, — сказал Чонгук. — Не жалей. — Тэхён повернул голову, посмотрел на него снизу вверх. — Я сам виноват. Я видел — и не хотел видеть. Это моя ошибка. — Мы все делаем ошибки. — Одни — реже. — Я обратил тебя без согласия, — сказал Чонгук тихо. — Это была большая ошибка. Одна из самых больших. — Да, — согласился Тэхён. — И я понимаю, почему ты злился. Почему всё, что между нами было — стало невозможным. — Чонгук. — Я не прошу прощения. Прощение здесь — не то слово. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я помню. И понимаю. И всё то время, пока мы язвили друг другу и держали дистанцию — я не переставал думать о тебе ни на один день. Молчание. — Ни на один? — спросил Тэхён. Голос ровный, но что-то в нём мягкое. — Ни на один. — Это звучит утомительно. — Немного, — согласился Чонгук. Тэхён снова замолчал. Потом — медленно, как что-то очень осторожное — придвинулся ближе. Почти неощутимо. Просто стало теплее. — Мне тоже, — сказал он. Тихо, почти в плечо. — Ни на один. За окном дождь совсем стих. Сеул дышал под октябрьским небом — живой, шумный, бесконечный, такой же равнодушный к вечности, как всегда, — и в этом равнодушии было что-то успокоительное. Мир продолжал быть собой. Города сменяли друг друга. Люди рождались и умирали. А они — оставались. И может быть, это было не проклятием и не наказанием, а просто очень, очень долгой историей, у которой наконец появился следующий абзац. Чонгук положил руку ему на плечо. Тэхён не убрал. — Нам нужно завтра доложить Нам Джуну, — сказал Тэхён. — Завтра вечером, — согласился Чонгук. — И написать запрос в Совет. — Да. — И я, возможно, буду груб с тобой на собрании. По привычке. — Я знаю. — И ты, возможно, будешь язвить. — Вероятно. — Это не значит, — сказал Тэхён, — что этого, — маленький жест рукой, — не было. Или — не будет. — Я знаю, — сказал Чонгук. — Тэхён. — Да. — Заткнись и спи. Пауза. Потом — снова тот тихий смех, едва слышный, почти уже в дремоте. — Командуешь. — Триста лет практики. — Хмм. Затихло. За окном — тихий Сеул. В комнате — запах арманьяка и дождя и чего-то более старого и более личного. И два вампира, которые умудрились пронести через три столетия то, что большинство людей теряет за три года — не из-за силы или магии, а просто потому что некоторые вещи слишком настоящие, чтобы их можно было забыть навсегда. Красное на белом. Имя на запотевшем стекле. Неправильное ударение. Всё, что осталось — и всё, что вернулось.