Diffusion.

Массивная дверь закрывается с лязгом, отрезая смех Джимми и Баттерса. Снаружи плавится июль, но здесь — сухой жар перегретых ламп, густой аромат сосны и знакомый гул остывающих комбиков. Запах, который за время словно впитался в стены. В углу монотонно цокает кран. Сейчас его такт не давит на уши, а медленно убаюкивает. Под ладонью неохотно поддаётся тугой засов. Щёлк. Кенни уже скинул бас — инструмент тяжело привалился к сабвуферу, отозвавшись томным дребезгом струн. Сам он рухнул на матрас, и кушетка в глубине гаража скрипнула под его весом. Растянулся по-хозяйски, сцепив пальцы на затылке; согнутая нога лениво откинута к самому краю, натягивая лёгкую ткань в паху. Майка задралась — обнажает плоский пресс. Стою, не в силах отвести глаз. Узкий пыльный луч из окна перерезает его пополам, высвечивая чёткий рельеф тела. С каждым вдохом живот проваливается — из-под майки заметно проступают рёбра. Капля пота щекотно чертит линию вдоль позвоночника. В ушах до сих пор рокочет тягучий ритм баса — оглушает, не оставляя места ни одной ясной мысли. Иду к кушетке, и шаги по бетону отзываются глухим эхом. Моя тень уверенно ползёт по телу Кенни — съедает полосу света. В этом полумраке от него обдаёт дразнящим теплом. Он усмехается, глядя с хитрым прищуром. Снизу вверх. Задумал что-то. Опять. — Двигайся, — хрип шершаво царапает горло. Перед глазами — его голый, беззащитный изгиб под рёбрами. Кенни на секунду замирает. Мои сорванный голос и суровый взгляд сбивают его с толку. Он нехотя отодвигается, освобождая узкую полоску матраса. Я валюсь рядом, заставляя сосновые ножки с коротким взвизгом вгрызться в пол, и шумно выталкиваю из лёгких спёртый воздух в обивку. Мы лежим неподвижно. В наступившей тишине — только наше рваное дыхание и мерное хлюпанье крана у двери. Но тут Кенни упирается носком в пятку, срывая кед. Один с глухим стуком отлетает в стену. Второй — следом, с плотным шлепком бьётся подошвой о бетон. Резкий треск молнии... Меня прошибает насквозь. Поворачиваю голову: Кенни выгибается — ткань шелестит по ногам. Он плавно стягивает брюки. Избавляется от лишнего. Меня ведёт от этого зрелища. Чуть подаюсь вперёд — тянусь, чтобы просто коснуться ладонью... Кенни перехватывает запястье в воздухе и решительно отводит в сторону. — Лицом, — чеканит он, глядя в потолок, — только лицом, Марш. Внутри коротко замыкает — эта провокация бьёт под дых. Окей, я принимаю правила игры. Медленно приближаюсь и вжимаюсь лицом прямо в его плоский живот. Кожа обжигает — я вдыхаю этот запах: хвойная смола, телесный аромат и... Мой табак. Меня накрывает. Это диффузия — мы пропитались друг другом. Я вдыхаю себя на его теле. Бля. Пальцы инстинктивно цепляют края боксеров. Бельё липнет к телу, не желая поддаваться — дёргаю сильнее. Кенни, чувствуя моё нетерпение, едва заметно приподнимает бёдра, помогая себе освободиться. Влажный хлопок с тихим шуршанием сползает вниз, заминаясь у колен — откидываю в сторону. Веду носом в самый низ, и... Моя двухдневная щетина скользит по абсолютной, неестественной гладкости. Никакой преграды... Кроме члена, который плотно прижался к щеке. Не понял... — Ты брился? — Хрип вминается в его кожу, разрезая безмолвие. Опираюсь на локти, чуть отстраняясь. Свет из пыльного окна ложится ровно, без единой тени. Я пялюсь, и внутри коротит от непривычного вида: ровный рельеф, переходящий в обнажённую чистоту в паху. Кенни вздрагивает под моим взором, будто это физическое прикосновение. Он мякнет, теряя остатки напряжения. Его колено лениво ведёт в сторону, раскрываясь ещё шире: он подставляет мне всё то, что так тщательно готовил. Выглядит охуенно. И Кенни выдаёт это — он прыскает: горячий, прерывистый поток оседает точно на макушке. Я жмурюсь и вжимаюсь щекой в живот сильнее, царапая его своей колючестью. Смех тут же обрывается — он шумно втягивает воздух. Вскидываю взгляд: моё лицо аккурат меж его разведённых ног. Он расплывается в дерзкой ухмылке. Я просовываю руку под его голую задницу и впиваюсь ладонью в ягодицу, перенося на локоть весь упор. Другой — смачно шлёпаю. Сочный звук удара рикошетит от бетонных стен. Кенни дёргается всем телом, будто через него пропустили ток: рвано вдыхает и закусывает губу... В следующую секунду капкан захлопывается. Он резко смыкает ноги. Мои руки бесполезно замирают — я пытаюсь оттолкнуться, но бёдра жёстко фиксируют голову. Виски сдавливает живой замок. В ушах мгновенно вспыхивает оглушительная тишина — пропадает даже чмоканье крана. Аудиодепривация вперемешку с удушьем. Я слышу только биение собственного сердца. Что ж. Этот капкан Кенни устроил сам себе. Он вжимает моё лицо в себя, требуя запредельной тесноты, но сам же блокирует любую возможность пойти дальше. Лишает меня действий именно тогда, когда они нужны больше всего. Раз манёвра нет, я превращаю эту блокаду в измор. Вцепляюсь в его ягодицы, сжимая кисти до белых костяшек. С силой притягиваю, насаживаясь ртом на твёрдый член. Сосредотачиваюсь только на головке, кропотливо очерчивая её кончиком языка по самому краю. Кенни издаёт захлёбывающийся, ломаный звук — в этой изоляции его стон вибрирует прямо у меня в черепе. Накрываю её губами, создавая плотный, жадный вакуум, высасывая из него остатки контроля. Пальцы всё глубже вминаются в кожу, пока он стискивает мои виски. Кенни натянуто подаётся навстречу — его захлёстывает этим напряжением. Он разом ослабляет хватку, и я тут же высвобождаюсь, осипло глотая горячий воздух. Морок усталости слетает окончательно. Я поднимаю голову и смотрю на него в упор, ловя маслянистую поволоку глаз. Кенни всё это время впитывал каждое моё движение — в глубине его зрачков дрожит тихое торжество. Мы оба понимаем, что сейчас произошло. — Насмотрелся?.. — Хриплю, не ожидая ответа. Кенни невольно облизывает губы, и этот жест говорит больше любых слов. Не сводя с него взгляда, я протягиваю руку к краю кушетки. Нащупываю пластик — подтягиваю баночку к себе. Крышка с мягким шурхом идёт по резьбе. Этот звук тонет в ритме капающего крана, но между нами он — одуряющий. Подушечки пальцев зачерпывают ледяной гель — он кажется обжигающим. Держу перед ним, давая увидеть мокрый блеск. Кенни сглатывает, не в силах отвернуться — он этого и ждал. Вся его подготовленная гладкость вела к этим секундам. Теперь, когда я нависаю над ним, он притихает. Рука опускается на самый низ живота: я не спеша распределяю смазку по выбритой коже, обводя линии тазовых костей, текуче сползаю ниже. — Твою мать... — Опаляющий выдох мажет мне по лицу. Его живот рефлекторно втягивается, превращаясь в глубокую впадину. Губы поджимаются; Кенни вслепую комкает полотно обивки. Не толкаюсь — с мягким упором прижимаюсь подушечкой к самому входу. Первая фаланга проходит сквозь его сопротивление, точно сквозь раскалённый воск. Смазка делает наше скольжение бесшумным. Плавно добавляю второй, растягивая его. Я не свожу с Кенни глаз, смакуя то, как зрачки затапливают радужку. Он сжимает мои пальцы, пытаясь принять новую плотность. Это густое, живое давление... Замираю, давая нам обоим прочувствовать тягу. Кенни начинает сдаваться — нутро сокращается, затягивая меня глубже. Он закидывает голову, вжимаясь затылком в матрас. Бёдра тяжело подаются вперёд, насаживаясь. Я резко выдёргиваю руку. Влажный всхлип смазки эхом режет тишину. Кенни выгибается дугой от внезапной пустоты внутри — судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. В этот момент меня люто кроет. Собственный стояк отзывается жгучим напряжением — штаны невыносимо тянут. Цепляю резинки и рывком вбиваю их вниз. Мешающая ткань скатывается выше колен. К чёрту. Сгребаю разгорячённое тело Кенни к себе — спина с тихим, сухим шорохом скользит по грубой обивке. Мы вплотную — я ощущаю его обжигающий пах. Утыкаюсь головкой члена меж ягодиц: упираюсь в вязкую упругость. Кенни вздрагивает — взгляд мутнеет — он сам начинает медленно подаваться навстречу. Вхожу с напором. Его нутро зажимается, но потом пропускает, плотно облепляя горячей теснотой. Кенни глухо бьётся в матрас головой. Его губы беспомощно размыкаются, пропуская сиплый, дрожащий вздох. Мне мало этого. Оставаясь внутри, перехватываю Кенни под лопатки и выпрямляюсь, утягивая на себя. Держусь на коленях — он сидит на мне, лицом к лицу, обхватив меня ногами. Спущенные брюки врезаются в кожу, но плевать. Он сминает мои плечи, натягивая футболку — пальцы впиваются в мышцы. Кенни начинает движение, поглощая меня на всю длину. Он не ждёт — срывается, ломая всякую размеренность. Притягиваю его за затылок, пытаюсь поймать губы, но мы сталкиваемся зубами в жадном порыве. До боли сдавливая мои бёдра, он вжимает меня в себя ещё крепче. Перебиваю его частоту: ладони твёрдо удерживают его ягодицы, и я начинаю жёстко толкаться до предела. Задаю общий ход — Кенни не выдерживает этой скорости. Его голова откидывается назад, горло натягивается. Втыкаюсь носом прямо в шею: под самой кожей бешено колотится пульс. Из его груди вырывается хрипловатый стон — он вибрирует в моей переносице. Кенни туго обхватывает меня при каждом рывке. Наша диффузия на самом пике. Его бьёт крупная дрожь — мышцы под моими руками сводит от перенапряжения. Он всем телом подаётся вперёд и вгрызается зубами мне в плечо сквозь ткань футболки — до острой, отрезвляющей боли. Челюсти смыкаются, и этот укус прожигает меня насквозь. Кенни кончает, содрогаясь на моих коленях. И тут он останавливается. Просто обрывает ритм. Он становится тяжёлым и неподвижным. Кенни медленно отстраняется, оставляя влажный след и саднящее жжение. Выдыхает мне в шею, и на его губах лениво расплывается ухмылка. — Ну... Я всё, — шепчет он, прилипая щекой к щеке, — а твои проблемы, Марш... Это только твои проблемы. Одним рывком опрокидываю его обратно. Он с глухим звуком вминается спиной в матрас. Я придавливаю его сверху; вцепляюсь в его запястья, фиксируя их над его головой. — Нихрена, это наши проблемы, Маккормик, — хриплю ему в губы. Он теряет иронию. Задаю свой темп — плотный, нарастающий. Его тело отвечает мне сразу — он прочно обхватывает меня ногами, подаваясь навстречу. Я вбиваюсь в него до упора; в последнем, рваном толчке меня накрывает разрядкой. Кенни подо мной затихает в изнурённом треморе. Разжимаю ладони, выпуская его руки, и наваливаюсь на него всем весом. Втыкаюсь теменем в его подбородок, прячась в изгибе шеи. Сил нет даже на то, чтобы шевельнуться, — да и не хочется. Бешеное напряжение исчезло, оставляя за собой общую усталость. Дыхание Кенни постепенно выравнивается, становясь глубоким и мерным. Его пальцы бережно зарываются в мои волосы на затылке. Я прикрываю глаза, наполняясь сосновым запахом его кожи и своего табака в ней. Кран в углу у двери продолжает отсчитывать секунды нашего затишья. — Слышь, Стэн... — Его голос звучит низко, с хрипотцой и лёгкой издёвкой, — ты сейчас такой уютный. Куда делся тот суровый мужик, который всю дурь из меня вышибал? Блять, Маккормик. Он поймал меня на этой минутной слабости. Я коротко бодаю его в челюсть, заставляя зубы клацнуть: — Заткнись. Кенни смеётся — тихо, едва слышно, и глухая вибрация в его груди отдаётся у меня в рёбрах. Он аккуратно ворошит пряди моих волос. — Да-да... — Почти бесшумно выдыхает он мне в макушку.